Глава 20. Преданные
11 августа 2023 г., 23:16
20 глава
Декабрь
В три часа ночи дороги, ожидаемо, были пустыми. Ни одной проезжающей машины не встретилось Тимуру по пути к дому Мирослава. Все пятнадцать минут, что он ехал, единственными его спутниками были лишь одинокие фонари, стоящие стройными рядами на обочине дороги, и собственные мысли, которые не переставая кружились в его голове, не имея возможности под влиянием эмоций сойтись воедино для осознания главного: уже сегодня их жизнь изменится до неузнаваемости. Он не мог поверить, что тот момент, которого они так долго ждали и которого подсознательно боялись, наконец наступил. Уже сегодня Дема должен был появиться на свет, и волнение по этому поводу испытывал не только Мирослав, которому предстояло стать отцом во второй раз, но и Тимур, который до сих пор не представлял, что их всех ждет дальше. Переживания по поводу будущего тяготили его душу, заставляли все тело неметь от страха перед неизвестностью. Больше всего мужчину тревожило то, что Ваня так и не смог принять факт рождения у его отца еще одного ребенка. Зная мальчика, он понимал — рано или поздно это может обернуться трагедией, и трагедия эта, без сомнений, затронет их всех. Мирослав должен был не только поговорить с Ваней о скором пополнении в их семье, но и выслушать его самого — за последние месяцы в сердце мальчика поселилось множество сомнений и страхов, которыми он никак не решался поделиться с отцом, и которые день ото дня терзали его душу. Самым главным его страхом являлось то, что с рождением второго ребенка он станет лишним в семье. Уже сейчас он замечал первые перемены в поведении отца: тот стал чаще срываться на нем, придираться ко всему подряд, а также, ко всему прочему, стал вести себя более отстраненно, что не укрылось и от глаз Тимура. Пытаясь выяснить у своего друга, что же именно происходит между ним и его сыном, он никак не ожидал, что Мирослав скажет ему правду. «Я не знаю почему, но мне стало тяжело с Ваней. Я как будто устал от него». Вот и все, что довелось услышать Тимуру в ответ на свой вопрос. Пребывая в состоянии шока от внезапного признания, он какое-то время молчал, не зная, что сказать. Слышать подобное от Мирослава было тяжело, но еще тяжелее было понимать, что это не случайно брошенная в ходе ссоры фраза, а горькая правда, которую мужчина, до поры до времени, никому не открывал и носил в себе. В ходе дальнейшего разговора выяснилось, что в отношениях отца и сына действительно не все так гладко, как было раньше. Чувствуя зарождающуюся отстраненность со стороны родителя, мальчик становился все навязчивее в попытках получить внимание и заботу, к которым привык с самого детства. Мирослав же, чувствуя, что сын стал все чаще нарушать его личное пространство, уже не мог скрывать своего раздражения по этому поводу и свое недовольство высказывал Ване напрямую. В какой-то момент все это превратилось в замкнутый круг: чем упрямее мальчик добивался своего, тем больше отец старался оттолкнуть его от себя, и наоборот. Отношения их из теплых и близких превратились в болезненные — они оба понимали, что их действия носят разрушительный характер, но поделать с этим ничего не могли. Тимура сразу насторожило то, что сам Ваня не пытался заговорить с ним об этом: за все это время он ни словом не обмолвился ни о своих переживаниях, ни об отношении своего отца к нему, и изо всех сил старался скрывать истинные чувства. Спустя пару дней после разговора с Мирославом, мужчина все же решился на разговор с мальчиком, но тот, не желая бередить и без того болезненную рану, говорить отказался. Сейчас, преданный собственным отцом, он чувствовал себя еще более уязвимым и, что самое страшное, беззащитным. Он больше не мог доверять родителю и, уж тем более, не мог доверять кому-либо помимо него. Уверенность в том, что любимые сердцу люди рано или поздно оставят его, рождала в душе Вани не только неизъяснимую печаль, но и озлобленность ко всем, кто его окружал. В том числе и к Тимуру. В целом у них были все такие же теплые отношения, но в глубине души мальчик чувствовал некое отторжение от мужчины, без устали пытающегося наладить с ним контакт. Именно на него он неосознанно проецировал свою обиду, испытываемую к отцу. Конечно, изредка его терзало чувство вины за свое поведение, но ничего поделать с эгоистичным желанием избавиться от внутреннего негатива таким удобным способом он не мог и продолжал отталкивать от себя любимого человека, не понимая, что тем самым делает себе лишь хуже. Тимур же, понимая, что психическое состояние Вани с течением времени становится все более нестабильным, сразу же связался с психотерапевтом мальчика, чтобы увеличить количество сеансов, а заодно обсудить с ним схему дальнейшего лечения. И какого же было его удивление, когда лечащий врач сообщил ему о том, что Ваня убрал его из доверенных лиц, которым можно разглашать информацию о его состоянии и ходе лечения. Теперь, не имея возможности держать под контролем психическое здоровье Вани, мужчина стал все чаще задаваться вопросом — в его ли силах повлиять на любимого человека без помощи его отца? Он уже ни раз пытался достучаться до Мирослава, объяснить ему необходимость разговора с сыном, но все было тщетно — тот лишь отмахивался от него, не желая лишний раз тратить время на «бестолковое сотрясание воздуха». Переубедить весьма скептически настроенного друга не представлялось возможным, и Тимур совсем опустил руки, не зная, как еще можно повлиять на ситуацию, в которой он, так или иначе, был посредником. Вот и сейчас, подъезжая к подъезду друга, мужчина не мог перестать думать о неразрешенном конфликте. Припарковав машину, он вышел в темноту зимней ночи и дошел до лавочки, стоящей на территории детской площадки. Мирослав еще не приехал из роддома, но, судя по сообщению, которое он отправил ему пару минут назад, уже был на полпути к дому. Убрав телефон обратно в карман куртки, Тимур задумался о Ване. Он давно спал, и потому даже не подозревал о том, что уже совсем скоро на свет появится его брат. Наверное, оно к лучшему, подумал мужчина, прекрасно понимая, какой реакции стоит ждать от мальчика. Тот продолжал жить прошлым, не желая признавать, что оно давно ушло, и как бы Тимур не старался обратить его взгляд на настоящее, все было тщетно: Ваня изо всех сил сопротивлялся неприглядной реальности, которая причиняла ему страдания и отрицал любые изменения, которые могли повлиять на его жизнь, а так же на жизнь близких ему людей. Мужчина понимал, что в сложившейся ситуации он должен будет стать тем самым связующим звеном между мальчиком и его отцом — схожесть их характеров, а также один диагноз на двоих не оставляли им ни единого шанса на то, чтобы самим найти точку равновесия между их страхами и желанием оставаться друг для друга близкими людьми. И, поскольку ни от самого Вани, ни от Мирослава помощи ждать не стоило, ему предстояло самому найти эту самую точку, опираясь лишь на свои наблюдения и опыт. Зябко кутаясь в куртку из-за ледяного ветра, Тимур вдруг скользнул взглядом по качелям, мирно стоящим в дальнем углу двора. Отчего именно сейчас ему захотелось вспомнить детство и ненадолго забыть о всех тяготах взрослой жизни. — Веришь или нет, но мне порой тоже хочется покататься на них. Голос, спокойный и чуть приглушенный, заставил Тимура резко обернуться. Позади него, на невысоком металлическом заборе, сидел Мирослав с зажатой между указательным и средним пальцами сигаретой. На лице его не читалось волнения, присущего человеку, который вот-вот должен стать отцом, и только подрагивающие руки выдавали его истинное состояние. — Почему не покатаешься? — спросил Тимур, сидя к другу в пол оборота. Какое-то время Мирослав молчал, делая одну затяжку за другой. Взгляд его при этом был направлен на объект обсуждения, мирно стоящий на своем привычном месте. — Я долбоеб что ли, на детских качельках жопу свою просиживать? Тимур коротко усмехнулся и вполне серьезно задал другу один лишь вопрос: — Покачать тебя? — Давай, хули. Сделав последнюю затяжку, мужчина щелчком откинул сигарету, которая тут же утонула в сугробе снега. Поднявшись с забора, он подошел к качелям и сел в них, испытывая при этом острое чувство неловкости. — Мне тридцать с лишним лет, у меня с минуты на минуту должен родиться второй ребенок, а я качаюсь на детских качелях. Ну не дебил ли? — Мирослав, кое-как подгибая под себя ноги, чтобы не касаться ими земли, сидел почти неподвижно. Глаза его при этом были прикрыты, а разгоряченный лоб утыкался в ледяные перила, на которых чуть выше его головы расположилась рука Тимура. — Дебил, — бесцветно отозвался мужчина, мерно раскачивая друга, который в один миг из взрослого, уставшего от жизненных невзгод мужчины, превратился в ребенка, у которого в свое время отобрали детство. — Вот и я о чем. Выдержав недолгую паузу, Мирослав вновь заговорил. В голосе его уже не было прежней беззаботности — на смену ей пришел серьезный, местами даже отчужденный тон. Несмотря на то, что с виду он казался спокойным, в его душе, так же, как и в душе Вани, творился настоящий хаос. Но только сейчас он наконец нашел в себе силы признаться не только Тимуру, но и самому себе в том, что на самом деле происходило с ним в последнее время. — Ты, наверное, думаешь, что я бездушная скотина, но на самом деле ты глубоко заблуждаешься. Мне не похер на то, что происходит у нас с Ваней сейчас. Мне тоже больно, и, что хуже всего, стыдно. Стыдно за то, что я отталкиваю своего ребенка, которого люблю всем сердцем. Стыдно за то, что до сих пор не могу решиться на разговор с ним из-за нежелания признавать свою же трусость и слабость. Стыдно за все то, что было последние пару недель. А я ведь всегда старался стать ему хорошим отцом, понимаешь? — дрожь в голосе Мирослава стала уже настолько явной, что на долю секунды Тимуру даже показалось, что его друг плачет. — Я все разрушил. Из-за своего же мудацкого характера. Тимур вдруг почувствовал, как внутри у него холодеет от мысли, что та картина, которую он все это время видел перед собой — не полная. Его друг явно что-то не договаривал все это время, и от этого мужчине стало не по себе. — Ты ведь не все рассказал мне тогда, — то ли спросил, то ли утвердительно произнес мужчина. — Ты многого не знаешь, — глухо отозвался Мирослав, вдохнув в себя колючий от мороза воздух. — В некоторые моменты я не сдерживался и кричал на него. В порыве гнева, бывало, говорил ему такое, чего говорить явно не стоило… — Что ты ему говорил? — спросил его Тимур, чувствуя, как ноги его слабеют, а свободная рука, покоящаяся в кармане куртки, сжимается в кулак. — Что устал от него, — начал мужчина упавшим голосом, — что мне надоела его навязчивость. Говорил, что все его лечение это твоя блажь, и что на самом деле его поведение — это результат твоего воспитания, а не психического расстройства. Много чего говорил, что уж… Признание Мирослава словно ударило Тимура под дых и вместе с тем, открыло ему глаза на происходящее. Теперь он понимал, почему мальчик закрылся в себе и отталкивал его от себя любыми возможными способами: он понимал, что если кто-нибудь узнает о его боли, ему придется вновь пропускать ее через себя. Поэтому он и убрал его из доверенных лиц — боялся, что лечащий врач ненароком проговорится, и тогда тайное станет явным. Кое-как придя в себя, Тимур убрал руку с перил и на ватных ногах пошел в сторону своей машины. Находиться рядом с Мирославом ему было невыносимо. Смотря на него сейчас, мужчина невольно видел перед глазами Ваню — абсолютно беззащитного перед необоснованной жестокостью собственного отца и потерявшего веру в людей, которые всю жизнь являлись ему опорой. В сложившейся ситуации он винил не только своего друга, но и себя. Он слишком поздно обратил внимание на сквозивший в отношениях отца и сына холод. На первых порах все можно было исправить простым разговором по душам, но сейчас все зашло слишком далеко — мальчик успел закрыться в себе и не хотел более никого к себе подпускать. Чем ближе мужчина подходил к машине, тем заметнее угасал его запал. Он уже не был уверен в том, что поступает правильно, бросая друга одного наедине со своими переживаниями. В конце концов, Мирослав смог признать свою вину и даже открыться ему, а он в свою очередь вместо того, чтобы поддержать его и направить, сбегал, как последний трус. Поэтому, не доходя до машины, он все же развернулся и направился обратно на площадку. Мирослав, который не предпринял никаких попыток удержать друга, сидел все там же, на качелях. Взгляд его при этом был пустым и отрешенным, а спина сгорблена, словно на нее в один миг обрушился весь груз сожалений о содеянном. Подойдя ближе, Тимур опустился перед ним на одно колено и, прежде чем заговорить, попытался заглянуть ему в глаза. — Я понимаю, что тебе тоже сейчас не легко. За последние полгода много чего произошло, и плохого и хорошего… Если подумать, то жизнь не слишком-то добра к нам, а порой и чересчур жестока. Но мы должны помнить, что именно поэтому нам и нужно держаться вместе — поддерживать друг друга, проявлять сочувствие, протягивать руку помощи, когда это необходимо. Если мы откажемся друг для друга, то назад дороги уже не будет, понимаешь? Все то, что мы столько лет выстраивали, пойдет прахом. Сейчас, когда мы особенно уязвимы под гнетом обстоятельств, в одиночку нам не справиться. Мирослав сидел все так же неподвижно, но глаза его наконец встретились с глазами Тимура. В них он увидел столько понимания и принятия, что на сердце тотчас потеплело, а в душе стало зарождаться чувство уверенности. В себе, в собственных силах, а также в возможность вернуть доверие собственного сына. — Я такой мудак. Он меня не простит. — Простит. Но только в том случае, если ты действительно изменишься, — сказал Тимур, кладя руку на плечо Мирослава. — И да, Мир. Ваня и так не принимал второго ребенка, а сейчас, после всего, что произошло, и подавно к нему не испытывает ничего, кроме неприязни. Поэтому постарайся не давить на него. Он обязательно полюбит Дему, просто ему необходимы время и поддержка с твоей стороны. Губ Мирослава коснулась легкая и одновременно грустная улыбка. — Я все исправлю. Правда. Тимур ободряюще похлопал друга по плечу и поднялся с коленей. — Пойдем домой, а то я уже всю жопу себе отморозил, пока с тобой тут пиздел.***
К тому моменту, когда третья по счету банка энергетика покинула холодильник, стрелки часов неумолимо приближались к восьми часам утра. Мирослав, взволнованный отсутствием каких-либо новостей от Алеси, крутил в руках пустую пачку от сигарет, уставившись невидящим взглядом в стену напротив. Тимур, глаза которого уже слипались после бессонной ночи, сидел рядом на соседнем стуле и рассеянно наблюдал за действиями своего друга, не забывая при этом вливать в себя напиток, который помогал ему не уснуть прямо за столом. За прошедшие часы мужчины перекинулись лишь парой слов, чувствуя, что на долгие разговоры у них попросту не хватит сил. Первым затянувшуюся тишину нарушил Мирослав. Отбросив в сторону несчастную пачку, он взял со стола телефон, в надежде увидеть уведомление о новом сообщении, но, в который раз наткнувшись взглядом на пустой экран, резко воскликнул: — Да блять, сколько она еще рожать будет? Тимур, вздрогнувший от внезапного возгласа своего друга, покосился в сторону Ваниной комнаты. — Мир, не ори так, пожалуйста, — сказал мужчина, устало потирая переносицу. — Роды — это не быстрый процесс, и ты, взрослый человек, должен это понимать. У кого-то от начала схваток до рождения ребенка проходит несколько часов, у кого-то — все двенадцать. Никто не может знать, сколько будут длиться роды у той или иной девушки, женщины. — Блять, ну переживаю я, это все-таки ребенок мой, — раздраженно выпалил Мирослав, ударяя тыльными сторонами ладоней по столу. — А за Алесю не переживаешь? — спросил Тимур и сразу же осекся. Вопрос этот был озвучен им без задней мысли, но по факту прозвучал как упрек. Мирослав скользнул по другу неприязненным взглядом и, кивнув чуть выше его головы, спросил серьезным тоном: — Тебе нимб голову не давит, святоша? — Я ничего такого не вкладывал в свой вопрос, — спокойно ответил ему Тимур и спустя некоторое время добавил: — и нет, не давит. Спасибо за беспокойство. — Ты такой ханжа, что я уже не понимаю, где ты просто говоришь, а где пытаешься влезть со своими нравоучениями. — Да тебе хоть кол на голове теши, ты все равно не изменишься уже, — сказал мужчина, небрежно махнув рукой в сторону друга. — А должен? — с усмешкой спросил Мирослав и в очередной раз потянулся за своим телефоном. — С одной стороны, тебе бы не помешало, а с другой… Если бы ты изменился, то ты бы уже не был Мирославом. Как только Тимур договорил, на телефоне Мирослава прозвучал сигнал уведомления. Первые несколько секунд мужчина сосредоточенно смотрел в экран, словно пытаясь понять, реально ли происходящее здесь и сейчас или является сном, едва отличимым от реальности, а затем, не говоря ни слова, протянул телефон другу. И первым, что бросилось в глаза Тимуру, была фотография младенца, как две капли воды похожего на Мирослава. Крепко запеленатый малыш лежал на груди у своей матери, явно уставшей и измученной, но при этом искренне счастливой. Рассматривая ребенка, мужчина никак не мог понять, что именно делало его похожим на своего отца — что-то неуловимо знакомое было в чертах его лица и во взгляде карих глаз, внимательно смотрящих на женщину, благодаря которой он только что появился на свет. Из явных сходств, пожалуй, были только темные, густые волосы и аккуратные, узкие губы. Скользнув взглядом чуть выше фотографии, Тимур увидел несколько сообщений. В одном из них Алеся указала рост и вес Демы, а в другом написала о том, что роды прошли хорошо и что она ждет Мирослава завтра к обеду, чтобы показать ему малыша через окно в палате. Сколько они так просидели перед фотографией Демы, Тимур не знал, но спустя какое-то время он первый оторвал от нее взгляд и с теплом посмотрел на друга. — Я так рад за тебя, — тихо сказал мужчина и положил голову себе на ладонь, опираясь на согнутый локоть. — Ты всегда был замечательным отцом для Вани, а теперь будешь замечательным отцом еще и для Демы. Мирослав отложил телефон на край стола и небрежно откинулся на спинку стула. Взгляд его при этом внезапно потух, а между бровей залегла глубокая складка. Тимур был уверен в том, что его друг хочет что-то сказать, но вместо этого он вдруг повернул лицо в его сторону и улыбнулся — неестественно и почти что безумно. — Все в порядке? — обеспокоенно спросил Тимур, чувствуя, как по его спине пробежал неприятный холодок. — Да, а что не так? — как ни в чем не бывало спросил Мирослав, растягивая улыбку и делая ее тем самым еще более зловещей. Верхняя губа его при этом поджалась, обнажив ровные, белые зубы. — Ты какой-то…другой, — настороженно сказал мужчина, всматриваясь в искаженное лицо друга. — Не знаю о чем ты. На этих словах улыбка резко исчезла с лица Мирослава, а сам он, словно освободившись от мимолетного наваждения, встал со стула и вышел в прихожую. Вернувшись обратно на кухню через некоторое время, он достал из принесенной только что пачки сигарет одну и закурил. — Напомни мне вечером купить молоко, а то я забыл, когда в магазин ходил вчера. Ничего не говоря, Тимур слабо кивнул и украдкой взглянул на друга. Тот, делая очередную затяжку, неспеша листал что-то в телефоне и изредка прерывался на то, чтобы стряхнуть пепел с тлеющей сигареты. От его прежнего, весьма странного состояния не осталось и следа, и это не могло не приводить в ужас мужчину, который уже на подсознательном уровне воспринимал подобные изменения в поведении друга, как тревожные звоночки, указывающие на новые проблемы, связанные с его психическим здоровьем. — Пошли спать? — спросил Мирослав, отставляя пепельницу на середину стола. — Да, пошли. Мне может с тобой лечь? — на всякий случай спросил Тимур, все еще опасаясь оставлять друга наедине с самим собой. — Ебу дал? — с явным недовольством спросил Мирослав, поднимаясь со своего места и направляясь в сторону спальни. — Нахуй ты мне нужен в моей кровати? Проводив взглядом уходящего с кухни друга, Тимур какое-то время сидел в оцепенении, не в состоянии сделать даже шага в сторону комнаты, где сейчас крепким сном спал Ваня. Пытаясь осознать в полной мере всю бедственность возникшей ситуации, он то и дело мыслями возвращался в те дни, когда психическое здоровье Мирослава стало оставлять тревожный след в его душе. Мужчина, казалось, давно привык к любым выходкам своего друга, но к тому, что происходило с ним в последнее время, едва ли можно было относиться спокойно. Агрессия, направленная на собственного ребенка, внезапное желание оттолкнуть от себя близких людей и ничем не объяснимые изменения в поведении давили понять, что с Мирославом не все в порядке и что, возможно, ему требуется дополнительная помощь специалиста. Пообещав самому себе вплотную заняться здоровьем своего друга в ближайшее время, Тимур решил идти на боковую. Зайдя в комнату к Ване, он первым делом присел к нему на край кровати и невесомо провел тыльной стороной ладони по его щеке. Мальчик мирно спал, накрывшись одеялом по самый подбородок и на прикосновения чужих рук никак не реагировал. Быстро сняв с себя одежду, мужчина лег рядом с ним и, приобняв одной рукой, прижал к себе. — Тима, ты здесь? — удивленно спросил Ваня совсем сонным голосом. Глаза его при этом оставались закрытыми, а дыхание все таким же ровным и глубоким, отчего казалось, что мальчик все еще спит. — Здесь, малыш. — прошептал Тимур, поглаживая Ваню по волосам. — Все хорошо, спи. — Ты же дома был?.. — Пришлось приехать, — коротко ответил мужчина, а затем, подумав, добавил: — У тебя братик родился. Тишина, которая теперь давила на нервы физически ощутимым грузом, заставила Тимура тотчас пожалеть о сказанном. Ощутив под рукой тяжелое сердцебиение мальчика, он начал судорожно думать над тем, как исправить ситуацию, пока необходимость в этом не отпала сама собой. — Здорово, — только и сказал Ваня, скидывая с себя руку мужчины и сильнее зарываясь лицом в подушку, которая очень скоро стала мокрой от его же слез.***
Дни до выписки Алеси пролетели в суете о хлопотах. Несмотря на то, что Тимур старался вовремя подготовиться к появлению ребенка, оставалось много незаконченных дел, одним из которых являлся ремонт в комнате Мирослава. Решение о том, чтобы «подселить» Дему к отцу, а не к брату, было принято еще давно и с тех пор не то, что не поменялось, но еще и оказалось единственным возможным: в тот же день, когда стало известно о появлении ребенка, Ваня ясно дал понять — делить свою комнату с кем-либо он не намерен и будет стоять на своем до последнего, чего бы ему это не стоило. Заверив мальчика в том, что никто не собирается трогать его личное пространство, мужчины приступили к работе и почти сразу поняли, почему многие семейные пары распадаются во время ремонта. — Ты, блять, дебил криворукий. Что это за нахуй? — закричал Мирослав, указывая на стык обоев. Тимур, уставший после долгих часов работы, лениво опустился на пол и прислонился спиной к только что оклеенной стене. — И что тебе не нравится? — спокойно уточнил он, не собираясь поддаваться на провокации друга. — Рисунок подогнан нормально, все ровно. — Пиздец, Вань. Ну и мужика ты себе выбрал — мало того, что с руками из задницы, так еще и слепого, — сказал мужчина, обращаясь к сыну, сидящему на полу и лениво листающему ленту в социальных сетях. Тот лишь украдкой улыбнулся, но в ответ ничего не сказал. — Это мне говорит человек, который два года назад сломал кран, пытаясь починить его, — беззлобно усмехнулся Тимур, поднимая взгляд на Мирослава. — Ой, иди нахуй, — махнул тот рукой, не желая развивать дальше постыдную для него тему. Всю работу в комнате мужчины закончили лишь в половине первого ночи. Обессиленные и натруженные, они легли на кровать и, одновременно переглянувшись, зашлись в безудержном смехе. — Ну мы и чепушилы, — отсмеявшись, сказал Тимур. — У тебя, вон, клей в волосах, у меня, поди, тоже… Мирослав протянул руку и вытянул из волос друга кусок старых обоев. — Ну а ты что хотел? — пожимая плечами спросил он. — Как гласит известный всем анекдот: «Ремонт — это такой процесс, когда муж узнает, что никакой он не «любимый», «дорогой» и «зая», а «хер безрукий». — Я у тебя и без ремонта вечно хер безрукий, — без толики обиды констатировал факт Тимур. — И в чем я не прав, скажи? — еле сдерживая смех спросил Мирослав, прижимаясь лбом ко лбу своего друга. В день выписки Тимур с Мирославом встали чуть раньше, чем обычно, чтобы подготовить квартиру к приезду Алеси и Демы. С шести часов утра и чуть ли не до самого выхода из дома они наводили в ней порядок, успевая при этом переругиваться между собой по самым незначительным поводам. Ваня же, проснувшийся немногим позже мужчин, помогать им не спешил и все утро занимался лишь тем, что старался не попадаться им на глаза. В расстроенных чувствах он сидел в своей комнате, стараясь из последних сил сдержать подступающие к глазам слезы. Он знал наверняка — как только Дема впервые появится в их доме, о прежней беззаботной жизни можно будет забыть навсегда. Отныне любовь отца больше не будет принадлежать только ему — ее придется делить с братом, так некстати появившемся в его жизни и разрушившим весь их маленький, скрытый от чужих глаз, мир. Когда стрелки часов приблизились к половине десятого, в комнату мальчика постучались. Совсем не ожидая того, что кто-либо решит зайти к нему в ближайшее время, он забрался под одеяло, накрывшись им с головой, в надежде, что от него отстанут раньше, чем ему придется вылезти из-под него. — Вань? — донесся до него приглушенный голос Тимура. — Можно к тебе? Не дождавшись ответа, мужчина вошел без приглашения и сел на край кровати. Вытаскивать Ваню из его «кокона» он не стал, рассудив, что так мальчику будет легче с ним разговаривать. — Ты поедешь с нами? — осторожно спросил Тимур, поглаживая мальчика через одеяло. — Нет, — не скрывая раздражения ответил Ваня. — Что мне там делать? — С братиком знакомиться, — мягко сказал мужчина, уже и не надеясь на то, что Ваня изменит свое решение. — Знаешь, ты маленький такой забавный был. Глаза голубые, огромные, маленький, курносый носик, губки бантиком. Одно загляденье на тебя смотреть было. На этих словах мальчик вдруг высунулся из-под одеяла и, смотря на Тимура с некой обидой, спросил: — А сейчас что, не забавный? Добродушный смех мужчины рассыпался по комнате, прогоняя прочь царившую в ней гнетущую атмосферу. — Наверное, еще более забавный, чем в детстве, — честно ответил Тимур, касаясь ладонью щеки мальчика. — Все такой же неугомонный, упрямый и непосредственный. Таким я тебя встретил и таким, в последствии, полюбил. Ваня, растроганный неожиданным признанием, тут же подскочил с кровати и, повалив Тимура на спину, лег рядом. — Я не хочу тебя ни с кем делить, — вдруг сказал он, кладя руку на грудь мужчины. — Тебе и не нужно, — ответил Тимур, ничуть не колеблясь. — Я всегда был только твоим. Мужчина накрыл ладонь Вани своей и, повернув к нему голову, оставил невесомый поцелуй у него на виске. Рука его, против воли, скользнула по оголенному животу мальчишки вниз и остановилась на бедре, слегка сжав его. Мальчик же против таких вольностей со стороны Тимура ничего не имел, а потому сам взял инициативу в свои руки: перекинув ногу, он сел на пах мужчины и, не медля ни секунды, припал к его губам, властно сминая их и подчиняя, тем самым, мужчину себе. От жарких порывов со стороны Вани Тимур стал ощущать тесноту в джинсах, и потому, обхватив рукой талию мальчика, поспешил уложить его обратно на кровать. Нависнув над ним сверху, он приблизился к его лицу и, едва касаясь губами его губ, прошептал: — Когда ты уже поймешь, что вся моя жизнь только о тебе? Встретившись взглядом с мужчиной, Ваня на мгновение замер, а потом, вместо того чтобы углубить поцелуй, вдруг прижался к нему всем телом и мелко задрожал. — Я хотел сказать… — начал было мальчик, как вдруг дверь в его комнату распахнулась. Инстинктивно отпрянув от Тимура, он испуганными глазами уставился на человека, нарушившего момент их близости. — Оставил его на пять минут, а он уже обжиматься побежал, — с усмешкой сказал Мирослав, облокачиваясь на дверной косяк. — Собирайтесь давайте, романтики хуевы, не успеем же. — Собираемся мы, не гунди, — беспечно отозвался Тимур, поднимаясь с кровати. — Может все-таки поедешь с нами? — спросил он уже у Вани. — Ладно, — сказал он, слабо кивнув. Уж лучше с ними, чем одному в абсолютно пустой квартире, подумал Ваня, смотря на часы, которые показывали половину десятого утра. В выписную комнату Мирослав с Тимуром чуть ли не бегом ворвались ровно в десять. Запыхавшиеся, в куртках и с букетами наперевес, они нервно озирались по сторонам, словно не веря, что успели вовремя. Ваня же, который изначально не был в восторге от идеи провести свое утро на выписке брата, спокойно зашел следом за мужчинами и с равнодушным видом встал рядом с ними. — Пиздец, второй раз уже на выписку опаздываю. Вот что значит стабильность, — хохотнув произнес Мирослав, поправляя растрепавшиеся от бега волосы. — В смысле? — спросил Тимур, с непониманием смотря на друга. — Я всю ночь перед выпиской Вани не спал, волновался сильно, а под утро отрубился. Когда проснулся, понял, что я уже как полчаса должен быть в роддоме, — мужчина приложил ладонь ко лбу и провел ей вниз по лицу. — Я больше всего на свете боялся, что мне его не отдадут после этого. Тимур с Мирославом рассмеялись, а вот Ваня на рассказ отца никак не отреагировал. Мальчик, казалось, и вовсе не слышал его, погрузившись целиком и полностью в свои мысли. К тому моменту, когда ему пришлось перейти порог этой комнаты, он уже успел пожалеть о своем решении поехать туда, где ему явно не место. Расстроенный, безучастный и раздраженный, он был уродливым пятном на фоне мужчин, искренне счастливых в ожидании встречи с его братом. Как бы мальчик не старался, его лицо так или иначе выражало все чувства и эмоции, бушевавшие в его душе, и это не могло укрыться от глаз Тимура, что украдкой смотрел за ним. Взглянув на Ваню в очередной раз и заметив тень печали на его лице, мужчина хотел было приободрить мальчишку, но тут дверь перед ними открылась, и из нее вышла сперва Алеся, одетая в ослепительно белый свитер крупной вязки и голубые джинсы, а затем и медсестра, на руках которой лежал маленький сверток. Девушка, все такая же хрупкая, как и до беременности, остановилась недалеко от двери и приложила к губам руку, пытаясь справиться с охватившими ее эмоциями. Она знала, что на выписке из роддома ее будет встречать Мирослав, но и предположить не могла, что его друг, а тем более, его сын присоединятся к нему. Не в силах сдержать слезы радости, она с благодарностью в глазах смотрела на всех пришедших к ней людей и улыбалась. Первым, кто смог выйти из восторженного оцепенения, был Мирослав. В полной растерянности он отдал букет цветов Алесе и обнял ее, так нежно и ласково, как никогда прежде. — Спасибо за сына, — только и смог сказать он, чувствуя, как и к его глазам начинают подступать предательские слезы. В ответ на это девушка ничего не сказала и лишь сильнее прижалась к груди мужчины, от которого ей не так уж и часто приходилось слышать слова благодарности. — Папа ваш будет сына забирать? — по-доброму, шутливо спросила медсестра, которая, судя по всему, уже торопилась уйти обратно в отделение. — А, ой, извините… Что-то я растерялся, — неуверенно сказал Мирослав, выпуская из своих объятий Алесю и забирая Дему из чужих рук. Когда малыш, одетый в зимний комбинезон и белый, теплый конверт с заячьими ушами оказался в руках мужчины, все вокруг, казалось, замерли, наблюдая за первой встречей отца и сына. Мирослав держал Дему пусть и не совсем уверенно, но с такой нежностью и заботой, что даже у Тимура в уголках глаз стали собираться слезы. В каждом движении мужчины и в каждом его взгляде читалась безграничная любовь к сыну, и это, пожалуй, наполняло теплом сердца всех собравшихся здесь, за исключением, разве что, сердца Вани. Нестерпимая боль, переполовшая его в этот момент, не давала ему возможности почувствовать то же, что чувствовали остальные. Она сжирала его изнутри, сжимала своими уродливыми руками его шею, заставляя задыхаться при каждой попытке вдохнуть хоть немного воздуха в легкие. Она поглощала его целиком и полностью, убивая все хорошее и светлое на своем пути и оставляя за собой лишь черный след, пропитанный ненавистью и злобой. И все, что Ваня мог делать в этой ситуации — это стоять здесь, в комнате для выписки, и желать исчезнуть из этой жизни, только бы не чувствовать себя ненужным и брошенным. Дав Мирославу вдоволь насладиться первой встречей с сыном, Тимур тоже сделал первые несмелые шаги в сторону малыша, мирно лежащего на руках у отца. Подойдя ближе, он увидел, что Дема не спал и с интересом разглядывал новых для него людей. Взгляд его при этом казался таким осознанным, что на секунду мужчине стало не по себе: такой взгляд у ребенка трех дней отроду он видел впервые, а ведь детей в своем же роддоме он видел не мало. — Хочешь подержать? — вдруг спросил Мирослав. Мужчина в ответ на предложение лишь слабо кивнул и, взяв на руки сверток с малышом, поднял на друга полный благодарности взгляд. Домой они доехали без приключений. Дема, успевший поспать еще в роддоме до выписки, всю дорогу спокойно сидел в автолюльке, изучая глазами окружающую его обстановку. Взрослые же в это время вели свой непринужденный разговор, расслабившись после волнующего события, и не особо обращали внимание на Ваню, который не сказал ни слова с тех пор, как они приехали на выписку. Все думали, что виной тому ревность мальчика, и потому не спешили лишний раз его трогать, рассудив, что ему просто нужно дать время, но на самом же деле молчание его было скорее не о ревности, а о чувстве покинутости и непонимании. Никто не мог понять его истинных чувств, даже Тимур, который бросил все силы на то, чтобы помочь ему, и от этого мальчику с каждым днем становилось все хуже. Уже в первые минуты нахождения в собственном доме Ваня начал чувствовать себя лишним. Пока что все крутились вокруг его брата, он стоял в стороне и наблюдал за всем так, словно все это было не по-настоящему; так, словно он сейчас проснется у себя в комнате и поймет, что это всего лишь страшный сон. Но время шло, а реальность так и оставалась реальностью. Веселый гомон не стихал ни на минуту, а смех его отца все так же резал ему слух, как и полчаса назад, когда они только зашли в квартиру. За все это время Тимур подошел к нему лишь раз, чтобы спросить, как он себя чувствует. Ваня тогда не ответил, только пожал плечами, но мужчине хватило и этого — смерив мальчика сочувственным взглядом, он едва ощутимо коснулся пальцами его плеча и вернулся к остальным. Именно тогда внутри Вани что-то надломилось, вынуждая его принять неутешительную правду: Дема не разрушал их мир. Просто он сам, Ваня, был теперь в этом мире лишним. Сделав шаг назад, мальчик было хотел уйти прочь из гостиной, как вдруг услышал свое имя, произнесенное женским голосом. — Может быть Ваня хочет? Подняв голову, он непонимающе посмотрел сначала на отца с Тимуром и уже потом на Алесю, которая явно ждала от него ответа. — Что хочу? — спросил он, даже не подозревая что именно ему хотят предложить. — Покормить Дему, — ответила девушка, которой стало по-матерински жаль мальчика, до которого никому не было дела. — Так я не умею, — неуверенно сказал Ваня, опуская глаза в пол, чтобы не встречаться взглядом с Алесей. Тут уже, почувствовав свою вину перед Ваней, в разговор вмешался Тимур. — Так ничего страшного, научим, — мужчина подошел к мальчишке и приобнял его за плечо. Запутавшись в собственных чувствах, Ваня какое-то время стоял почти неподвижно и соглашаться на предложение Алеси не спешил. Он уже и сам не понимал, что испытывал по отношению к тем людям, которые находились сейчас рядом с ним. Отец, все такой же безразличный и холодный, неизменно пробуждал в нем только одно чувство — обиду. Что касалось Тимура и Алеси с Демой… Здесь все было куда сложнее, но только лишь потому, что головой он понимал, — они не были виноваты в случившемся. — Ну… Можно попробовать, — наконец сказал Ваня, робко улыбнувшись девушке, которая оказалась не такой плохой, какой он себе ее представлял. Отправив мужчин на кухню, Алеся стала терпеливо объяснять мальчику, как правильно кормить ребенка. Сначала Ваня боялся, что она будет потешаться над ним, а то и вовсе разозлится на его неуклюжесть, но ничего подобно не произошло — девушка искренне старалась помочь ему преодолеть все страхи, связанные с кормлением, показывала, как правильно держать малыша и, что самое главное, не пыталась навязать любовь к своему сыну. В каждом ее движении Ваня чувствовал столько заботы и ласки, что ему вдруг стало тоскливо от осознания того, что сам он с детства был лишен материнской любви, которая, как оказалось, очень сильно отличалась от отцовской. — Чтобы и тебе, и малышу было удобнее, нужно придерживать ножку, вот так, — сказала Алеся, направляя руку Вани. — А как понять, что он наелся? — спросил мальчик, с ужасом в глазах наблюдая за маленьким существом, что лежало у него на руках и изредка причмокивало соску. Смех девушки, лишенный какой бы то ни было злобы, немного приободрил Ваню и даже заставил его самого улыбнуться. — Когда смесь в бутылочке закончится — тогда и наелся, — мягко сказала она, касаясь рукой его запястья. — Но даже если это произойдет раньше, он сам даст тебе об этом знать. Немного расслабившись, мальчик стал рассматривать ребенка, что с интересом наблюдал то за ним, то за своей мамой, сидящей рядом на диване. Одетый в легкий серый комбинезон с длинными руками и удивительно маленькие носочки с котятами, он выглядел настолько невинным и беззащитным, что Ване тотчас стало совестно от своих же чувств. Сейчас, держа брата на своих руках, он не испытывал прежней ненависти. В его душе теперь зарождалось новое, ранее неведомое ему чувство, описать которое ему, пока что, было сложно. Одной рукой мальчик коснулся головы малыша и легко, почти что невесомо, провел ей по его волосам. Дема в ответ на это неосознанно улыбнулся, чем вызвал искреннее удивление и радость у Алеси. — Надо же! — негромко воскликнула она. — Первая улыбка. Я даже представить не могла, что это произойдет так скоро… Слова девушки привели Ваню в замешательство и потому он поспешил задать новый вопрос: — Они разве не сразу умеют это делать? — Кто-то может и сразу, но чаще всего дети начинают улыбаться ближе к четырем неделям, это еще не осознанно. А вот осознано ближе к году, вроде. — Ничего себе… Я не знал. Еще множество вопросов крутилось в голове Вани, но озвучить их он не успел — в комнату вошел Мирослав, держащий в руке бутылочку со смесью, а следом за ним и Тимур. — Охуеть, — присвистнул отец мальчика. — Признаться честно, до последнего не верил, что ты согласишься. Чувствуя какой-то внутренний барьер, Ваня не стал отвечать отцу. Вместо этого он молча взял у него бутылочку для Демы и стал ждать указаний Алеси. — Тут никаких особых правил нет — вставляешь соску в рот и кормишь. Когда смесь будет заканчиваться, следи за тем, чтобы он не начал заглатывать воздух из бутылочки. По началу мальчик был напуган выпавшей на его долю ответственностью, но затем, приноровившись, даже начал получать удовольствие от процесса. Особенно забавно ему было наблюдать за малышом, когда тот начал засыпать у него на руках прямо во время кормления: веки его то и дело закрывались, но при любых попытках вытащить соску у него изо рта, снова открывались, и так раз за разом. Когда смесь начала заканчиваться, Ваня вдруг поймал себя на мысли, что хотел бы растянуть этот момент — так ему не хотелось выпускать брата из рук и расставаться ним еще на какое-то время. — Я рада, что у Демы есть такой замечательный брат, — искренне сказала девушка мальчику, забирая у него пустую бутылочку. — Ты зря переживал, у тебя отлично получается. Теперь нужно переложить его в кроватку. Позволив Алесе забрать мирно спящего малыша, Ваня поднялся с дивана, чтобы уйти в свою комнату, но его тут же остановил Тимур. — Мы сейчас посидеть хотим на кухне. Ты с нами? — спросил он, придерживая мальчика за руку. Ваня вновь колебался с ответом. С одной стороны ему хотелось остаться и отметить рождение Демы вместе со всеми, но с другой стороны он не был уверен, хочет ли его отец, чтобы он остался. Родитель не проявлял какой бы то ни было враждебности — по крайней мере открыто — но мальчик все равно улавливал ее в каждом его взгляде и в каждом его обращении к нему. — Ты чего, Вань? — обеспокоенно спросил Тимур, заметив проскочившее на лице Вани волнение. — Все в порядке? — Да, все нормально, — слабо кивнув, ответил мальчик. — Я с вами, только ненадолго. Разместившись за небольшим столом, взрослые стали вести оживленные беседы, не забывая время от времени поднимать тост за Алесю, благодаря которой на свет появился Дема и, собственно, за самого Дему. Ваня же в это время сидел тихо и старался не привлекать к себе лишнее внимание — в его голове до сих пор звучал голос отца, который чуть ли не каждый день говорил ему о его навязчивости. Не зная, чем занять себя, он ковырялся вилкой в несчастном салате и то и дело смотрел на часы, пытаясь понять, когда ему можно будет уйти, чтобы не обидеть своим уходом Алесю. Девушка, впрочем, тоже чувствовала себя, как говорится, «не в своей тарелке»: прежняя нежность Мирослава сменилась скрытой агрессией и высокомерностью, и ей не оставалось ничего делать, кроме как сидеть на прежнем месте и пытаться сохранять спокойствие. — Да блять, я не понимаю почему все считают будто родить ребенка — это целый подвиг. Сейчас каждая вторая рожает, да и к тому же у них, у девушек, в любом случае нет выбора. Либо рожаешь, либо просто не беременеешь. Тимур, который до сих пор старался спустить на тормозах хамское отношение Мирослава к Алесе, в конце концов не выдержал и постарался в менее грубой форме охладить пыл друга. — Мир, рядом с нами сейчас сидит девушка, которая подарила тебе сына. Я понимаю, что ты переволновался и устал, учитывая какое событие сегодня произошло в твоей жизни, но все же тебе стоит вести себя чуть более сдержанно. — Все-таки давит, да? — сардонически произнес мужчина и усмехнулся. — Я нахожусь в своем доме, поэтому сам решу, что и когда мне говорить. Тяжело вздохнув, Тимур коснулся пальцами своего лба и сквозь них посмотрел на Алесю. Та сидела почти неподвижно и, казалось, изо всех сил пыталась сдержать рвущиеся наружу слезы. Не в силах больше наблюдать за происходящим, мужчина решительно поднялся со своего места и протянул руку девушке. — Алесь, пойдем, мне нужно поговорить с тобой. Мирослав же благородный порыв друга не оценил, а потому попытался воспрепятствовать ему, даже несмотря на то, что мать его ребенка уже почти ничего не видела перед собой из-за застилавших ее глаза слез. — Куда ты тащишь ее? Она тебе никто вообще, какая тебе разница? Оставь ее в покое и сядь обратно. Внезапно в разговор вмешался Ваня, которому приходилось на протяжении всего этого времени испытывать стыд за поведение своего отца. — Неужели ты не видишь, что делаешь ей больно? Почему ты такой жестокий? — прошептал он своему родителю в надежде достучаться до него и воззвать его к совести. — Ты вообще заткнись и не лезь в разговор взрослых, — сказал Мирослав, толкая сына в плечо. Тимур, который в это время стоял вместе с Алесей в дверном проеме, тотчас подлетел к другу и, схватив его за руку, наклонился вниз, чтобы посмотреть ему в глаза. — Ты, блять, такой смелый, да? Всегда готов постоять за себя кулаками. Так что же ты мне ни разу еще не въебал, если не считать того раза, что был прошлым летом? Не знаешь? — сквозь зубы сыпал вопросами мужчина. — Да потому что ты ссыкло и бить можешь только тех, кто заведомо тебе ответить не сможет. Еще с минуту мужчины смотрели друг на друга с неприкрытой ненавистью, пока Тимур все же не отпустил руку Мирослава и не сделал шаг назад. — Ваня, иди в комнату. Я приду к тебе, как только поговорю с Алесей. Слабо кивнув и стараясь не встречаться взглядом со своим отцом, мальчик поднялся со стула и ушел прочь из кухни. Тимур с Алесей ушли вслед за ним и расположились в комнате Мирослава, где в кроватке все так же мирно спал Дема, которому, к счастью, не пришлось слышать только что произошедшую перебранку между взрослыми. Девушка, сидя на краю аккуратно заправленной кровати, молча утирала слезы, не в силах произнести ни слова. Мужчина, присев с ней рядом, положил руку ей на голову и опустил ее себе на плечо. — Я не знаю, рассказывал он тебе или нет, но… У него не все в порядке с психическим здоровьем. Часто он вообще не отдает себе отчета в своих действиях. Возможно, это прозвучит как оправдание, но все же я скажу — вся его жестокость — это ничто иное, как внутренняя боль, которая просто не может найти другого выхода. Он стыдится признаться себе самому и другим, что ему плохо, что ему нужна помощь и потому прячется за маской гнева в надежде доказать и себе, и этим самым другим, что он не уязвлен чем-то, что каждый день пожирает его. Понимаешь? — спросил Тимур, прижимая к себе девушку, чье тело сотрясалось от тихих всхлипываний. — Ты здесь не при чем. Так же не при чем, как и мы с Ваней. Нам просто не повезло оказаться в эпицентре его боли и не более. Не выдержав, Алеся обхватила руками шею Тимура и, крепко прижавшись к нему, зашлась в безудержном плаче, таком горьком, что на сердце мужчины тотчас поселилась невыразимая печаль. Ничего не говоря, он обнял девушку в ответ и пообещал самому себе сделать все возможное, чтобы родные ему люди больше никогда не испытывали боль от предательства близкого им человека.
