Ради игры

— Я играю ради игры, ради победы играет только дурак, а дуракам не место за шахматной доской. — гроссмейстер делал ход за ходом, соревнуясь с самим собой. Бил гром как будто в гонг, сверкала молния, гроссмейстер бился в темноте под истекающей блестящими слезами свечой. Фонари погасли, один блик и новый всхлип из непроглядных туч, такой жалобный и грозный одновременно. Содрогалась земля, но тактика шахматиста не могла дрогнуть. Вперёд пошла пешка, за ней в ответ черный конь, совершивший незамысловатый пируэт. Молния отражается в лакированной доске, белые клетки вспыхивают, а черные лишь слегка подмигивают. — Мои соперники уверены в обратном, а я уверен лишь испанской партии открытого варианта. — бросил в темноту гроссмейстер и сдвинул одинокую ладью. Он играл за двоих, борясь с тем же в жизни. Для прессы, для страны он — почти чемпион мира. Для жены, оставшейся в самом горьком прошлом, и друзей, потерявших к безликому мастеру интерес, гроссмейстер не значил ничего. Гремел дождь по трубам и подоконникам, капли разбивались об серые камни и зелёные листья. Ночь была безобразно отчаянная и брошенная. Как и сам гроссмейстер. — Я вижу противника насквозь, я знаю о нем все, я не знаю и не вижу лишь одного — какого черта моя жизнь превращается в проигрышный матч, в котором я точно король, поверженный пешкой? — выдохнул гроссмейстер и положил фигуру с острым концом на доску параллельно горизонту. Партия оказалась безуспешной, шахматист проиграл самому себе. Дверь скрипнула, зашуршала ручка и в потоке слепящего света появилась темная фигура с клювовидным носом. — Иван Сергеевич, какой там гром, подпортил столь прекрасную ночь! Размыло всю дорогу! — воскликнул посетитель и вошел в темноту. Но ей она являлась лишь посетителю, гроссмейстер видел планы ходов, уходящих в глубокие углы этой комнаты. Каждый удар грома становился проблеском новой идеи. — Мне вечером звонили журналисты, но разве им объяснишь, что Емельянов живет через две улицы? — посмеялся остроклювый и зажег лампу, освещая ею задумчивое лицо шахматиста, — Иван Сергеевич? Гроссмейстер поднял на своего секунданта потерянный взгляд, поглядел на доску и, отведя взор, смёл фигуры собственной рукой. Слоны, ладьи, пешки с грохотом посыпались на паркет. — Что хотят услышать от меня эти журналисты? — спокойно спросил Иван, зная, что ответа ему никогда не получить, — Я вижу, как все в меня верят! Верят в мою победу? Верят в возвращение в страну титула чемпиона мира, но не в меня. Иван закрыл лицо руками и медленно выдохнул. Мозг слишком перегружен, чтобы трезво оценивать ситуацию. — Иван Сергеевич, нисколько! Вы важны стране как замечательный шахматист, ваши заслуги... Не успел секундант даже закончить, как гроссмейстер поправил его с язвительной улыбкой: — Наши... со слов министров — общие. Но я сижу за столом, а не они. Насилую свой мозг, разбиваю соперника, а в действительности... где я в шахматах? Вечно в атаке, вечно молодой от нехватки сна и отдыха, у меня скоро клыки вырастут! Я вампир, пью я ведь только кровь, к слову — свою. Секундант молча слушал речи Ивана и осознавал его состояние. Матч в самом разгаре, бушует шторм, что за окном, что в голове шахматиста. Нервы шахматиста попросту не выдерживают, когда счет равный. Его бывает трудно понять, и остаётся только простить. — Мне кажется, я пятилетний мальчишка, которого уделали на виду у всей школы и всего двора, — Иван собирал с пола фигуры и снова выстраивал их на доске, — последняя партия лишь это подтвердила. Сел бы ты вместо меня, толку больше было бы. Снова встряхнулись небеса, прозрел на секунду мир и снова погряз в облаках безумия и смрада, город заволокли сети неизбежности. Пессимистичные мысли не прекращали лезть в голову гроссмейстера, несмотря на все новые и новые ходы, один за другим. — Вы — гениальный шахматист, и скоро об этом узнает весь мир, когда орден окажется на вашей груди. — попытался поддержать секундант, стоя над доской и высматривая перемещения фигур. Черный слон вылетел с доски, упал на пол и покатился к двери. Его сбила обычная белая пешка, чуть позже сразившая другую пешку и заветного короля. Партия вновь пришла к проигрышу. Иван невесело усмехнулся. — Валера, я обыграл самого себя..! — истерически засмеялся гроссмейстер, закрывая глаза руками, — Второй раз подряд, черт возьми. — Не это ли знак? — вступился секундант, осветив светлое лицо шахматиста, — Ваш талант и умение, вот в чем сила, если Вы не можете обыграть самого себя. Значит, способны? Емельянов через силу выдавил улыбку, но она тут же стёрлась как карандашный рисунок. Иван вздохнул и стал обдумывать новую партию, позабыв об укатившемся слоне. — Я играю ради игры, ради себя... — повторил в отчаянии гроссмейстер. Снова вспыхнули белые клетки. Сверкнули в темноте зеленые глаза. — Вы должны получать удовольствие от того, что делаете. — осторожно прошептал Валерий и поставил лампу на стол рядом с потухшей свечой. Иван, немного подумав, поднял голову и сказал: — Мое удовольствие должно быть в победе, ведь именно это пытаются вбить мне в голову с малых лет, с тех пор, как я взял в руки шахматную доску? — В процессе, Иван Сергеевич, в процессе, — ответил секундант, — Вы шахматист, а не шахтер, несмотря на то, что в этих словах совпадают три первые буквы. Ответьте мне на вопрос — Вы любите то, чем занимаетесь? Гроссмейстер замер, представив новый план обороны на стене комнаты. Фигуры отчётливо вычерчивались в голове, кончики сверкали, а пешки с круглыми головами кивали в сторону противника. Емельянов ни о чем не мог думать больше, только о шахматах. — Валера, я живу шахматами. — сделал вывод Иван и сдвинул белую пешку, — Я жил-жил, вот мне двадцать девять лет, я — сброшенный с доски слон, до меня никому никакого дела нет. По ночам думаю над партиями, днем их воплощаю в реальность, смотря противнику в его наглые глаза. Не верю, что от такой жизни можно получать удовольствие. — Вы играете ради игры? — усмехнувшись, переспросил секундант, — Ради оваций, аплодисментов играют другие, а они достаются Вам. Вам двадцать девять, но Вашу фамилию можно услышать на каждом шагу. Неужели, Вы недовольны этим? Иван, вновь вздохнув, под всплески грома, вывел старый прием и ответил: — Я недоволен высокомерием в мою сторону, как все изворачиваются, чтобы обвинить меня в своем проигрыше. Хотя я обычный человек... — Иван Сергеевич, Вы — гроссмейстер, без пяти минут чемпион мира, а такие люди не могут быть обычными по определению. — поправил Валерий, сев на кровать. Емельянов взял слона, поднял его над доской и, глянув исподлобья на еле освещённый в темноте туманной силуэт, язвительно улыбнулся: — И какие могут быть удовольствия? Я — гроссмейстер, у меня завтра финальная партия, я в шаге от победы, но я играю только ради игры, а не собственного удовлетворения... Еще два хода и король несуществующего соперника был повержен неожиданно и безупречно. Гроссмейстер Иван Емельянов обыграл самого себя, и это очень хороший знак.