ILLE QUI RIDEAT

Что есть наше тело? Каково наше тело? Чем оно нас привлекает? Каждый ответит на этот вопрос по-разному, но ответ будет у всех одинаков. Будь то художник, скульптор, деятель искусства, то обычный офисный работник, трудяга и человек низкого класса. Каждый жаждет иметь его. Возможно, вы сейчас восприняли эту фразу в пошлом и развратном смысле, но я не буду вас за это унижать и пристыжать. Вы так желаете, вы так понимаете. Тело — это эстетическое удовольствие для каждого человека. Его высекали в камне, чтобы показать его красоту, удовлетворить каждого смотрящего на изгиб мышц, перекат рёбер, остроту ключиц и мягкость кожи. Тело не только оболочка для человеческой души, но и отражение нашего эстетического вкуса. Мы сами скульпторы, те кто высекает своё тело из слёз, пота и крови. Мы и скульптор, и инструмент, и мрамор. ГЛАВА 1 Айзек Погода была, как бы сказал каждый проживающий в нашей прекрасной столице, Петербургская. Дождь то моросил мелкими, похожими на туман, каплями, то начинал бить по стеклу с такой силой, что казалось вот-вот разобьёт его и внутрь проникнет не только влага и холодный ветер, но и та мрачность и меланхоличность, которая обитает только на улицах осеннего Петербурга. Обычно, все жители в такую погоду сидят дома или у гостей, попивают горячий чёрный чай и слушают стихи весьма романтичной личности, которой некуда выплеснуть свой порыв и нужду во внимании милых дам. Мне же весьма симпатизирует… Нет, я бы сказал, я очень люблю Петербург в это время года. Дождь, охлаждающий и так холодную, как у покойника, кожу. Ветер, без разрешения пробирающийся под пальто и одежду, прогладывает и так хрупкие, готовые вот-вот сломаться, кости и гуляющий до той поры, пока ты не войдёшь в дом и не зальёшь в себя что-нибудь высокого градуса, относящееся к температуре подогретой воды или концентрации спирта в твоём спасительном пойле. Скрип деревьев, более походящий на какофонию, кричащую о спасении, прощении и сознании собственной мерзости, порождает в душах не то, что страх, а настоящий животный ужас. Раскинув чёрные, облысевшие из-за холода, ветви, тянувшиеся к самому куполу неба, готовые пробить его, укрывают своим жутким телом не только землю и людей, но и грехи от Господа, давая возможность покаяться и искупиться. Сидя в карете, тихонько трясущейся от камней на дороге и капризов уставших лошадей, меня укутало грустно-сонливое состояние, толи из-за долгого пути, толи из-за нахлынувших воспоминаний и размышлений. Что в общепринятых мерках является важным, ценностью в человеческой жизни? Для кого-то — семья, кому-то важно иметь материальный достаток, возможность управлять, а кого-то и вовсе заботит возможность встретить наивную даму, охмурить её и, получив ночь райского наслаждения, узнать утром, что она замужем и имеет двух миленьких дочурок. Почему никто не пытается осознать себя, познать истинное я, разобраться в себе? Почему люди не думают? Почему они так глупы? Стремясь заполучить жаждущее, мы теряем имеющее. Что ж, думаю надо прекращать думать. Мои мысли когда-нибудь меня съедят или же я быстрее сойду с ума. Прошу остановить кучера у книжного магазина. Я, накинув пальто и цилиндр, выхожу из кареты и в меня сразу же летит мелкая морось, прогоняя мою сонливость. Зайдя в магазин, сразу чувствуется этот запах. Самый прекрасный запах, который мне известен. Бумага, которая веет как стариной, так и настоящим; чернила, резкими нотками, режут по слизистой; пыль на верхних полках, которую поленилась убрать милая полная женщина; холод из открытой форточки и запах хорошего дорогого табака. Всё это смешалось в самый прекрасный парфюм, который по достоинству может оценить только поэт. Ты будто попадаешь в совершенно другой мир, вдохну всю эту прелесть. Помнится, когда я был мал, я часто засиживался здесь с открытия до самого закрытия магазина. Продавщица, очень добрая, светлая, по-ангельски яркая и нежная, разрешала брать все возможные книги. Именно в этом возрасте я познал мастерство писательства, познакомился и подружился через книги с многими поэтами и их героями. Я вырос в этом месте. Сидя возле окна, я познал самое прекрасное, что может создавать человек. Сейчас же здесь мало что изменилось. Все те же полки, гнущиеся и готовые вот-вот сломаться под тяжестью книг; та же продавщица, только обзавёдшаяся более седыми волосами и морщинами, но они делали её только мягче. Выцветшие портреты поэтов по-прежнему висят наискось. Единственное, что здесь изменилось, так это то, что Мария завела себе ещё «пушочков». Решаюсь подойти поздороваться с ней. Всё же мы не виделись целые десять лет. Но в груди какое-то непонятное чувство начинает сжимать со всей изощрённостью и так готовое вот-вот остановиться сердце. Пусть это и неотъемлемая часть моего детства, я бы даже сказал, это было единственное и самое светлое, что было в моём детстве, но оно закончилось и померкло в тот момент, когда… Я не успеваю закончить свою мысль до конца, как из-за спины до меня начинает доноситься мягкое и нежное пение. — Солнце ярко засверкало, прилетел мой голубок… — Ночь пока что не настала, буду долго я с тобой, — заканчиваю знакомую до боли в сердце песенку и разворачиваюсь. Эти строки мы пели с Марией вместо приветствия. Для меня это казалось очень забавным, отойти от стандарта и иметь какую-то изюминку. Я каждый раз, влетая в магазин, в радостном или грустном настроении, знал, что как только услышу эти родные строки, то окажусь в безопасности. Она совсем не изменилась, моя старенькая по-ангельски чистая и милая Мария. — Здравствуй, мой маленький милый Исаак, — сказала тихо она, и улыбнулась как тогда. — Здравствуй, Мария, — единственное, что я смог сказать, поскольку она обняла меня вложив в этот жест всю её любовь и счастье от долгожданной встречи. Я, аккуратно обхватив её худое, высушенное старостью и временем тело, попытался вложить всё то, что осталось от меня. Расплетя наши объятия, она, смотря мне в глаза своими поблёкши-голубыми, но такими же яркими и искрящими, заговорила: — Как же я давно тебя не видела. Помнится, бегал маленький златовласый, сероглазый мальчишка по моей лавке, прося достать ему очередную книгу с высокой полки. А теперь предо мной стоит прекрасный, высокий юноша. Как же быстро летит время, — вздохнула она улыбаясь. — А вы не капельки не изменились. По-моему, больше похорошели, — сказал я с искренностью, которую давно не слышал в своём голосе. — Что ж, не составишь ли ты компанию старой даме за чашечкой чая и приятной беседой? — Как же я могу тебе отказать, Мария. Она, улыбнувшись, жестом своей старой, но при этом сохранившей изящество, руки пригласила меня пройти на второй этаж. Но, как истинный джентльмен, я пропустил её пройти первой. Как же давно это было. Та же лестница, на которой маленький я бегал галопом, а Мария хватаясь за сердце, охая и ахая, как заведённая, повторяла, чтобы я перестал безобразничать. Однажды мне это аукнулось. Пролетев пол лестницы кубарем, сбив себе коленки, ладошки, счесав пол спины и получив по первое число от Марии, я заручился, что больше не буду бегать по лестнице, только при крайней необходимости. Я ещё в детстве осознал, что эта, идущая предо мной сейчас, старая, но такая же грациозная женщина, стала для меня как родная бабушка, рассказывающая истории и заботящаяся, как о родном внуке. Мы зашли в её квартиру, находящуюся над магазином. Она осталась такой же, как и десять лет назад. Та же винтажная мебель, стены, излучающие уют и тепло. Единственное, что изменилось, так это то, что в этой маленькой квартире появилось ещё два жильца. Мария очень обожала кошек. Жан — самый старый кот из всех. Его я прекрасно помню. Рыжий, пушистый комок, раза в полтора больше обычного кота. Он достался Марии от второго покойного мужа. Несмотря на свой глубокий кошачий возраст, его огненная шерсть по-прежнему блестела и искрилась. Это был кот с человеческим разумом. Он даже понимал больше, чем некоторые люди. На моё удивление, он узнал меня сразу же, как только одна моя нога переступила через порог. Мы любили с ним разместившись на солнечном подоконнике греться и читать приключения Жюль Верна. Я читал, он слушал. — С этими красавицами ты не знаком. Это, — Мария показала на трёхцветную кошку, — Лиззи. Кошка была действительно красивая. Совместив в себе чёрный, белый и рыжий цвет, она выглядела весьма необычно, и эта необычность сразу приманивала к себе взгляд. Её шерсть блестела настолько, что, казалось она предварительно искупнулась в масле. Но взгляд приманивала не только её шелковистая шерсть, но и её движения. Они были настолько точными, мягкими и лёгкими, что казалось кошка не бегает по полу, а плавно плывёт по воздуху. Третьего «пушочка» Мария назвала Тень. Это был чёрный кот, кажется, такой же как и остальные чёрные коты, но что-то в нём было такое, что заставляло кровь в жилах стынуть. Сразу я не понял, из-за чего во мне возникло это чувство, но присмотревшись меня озарило понимание. Глаза. Его глаза. Они были ярко-зелёного цвета, который мне не разу не доводилось видеть не у одного животного, но такими глазами обладал один человек. Заглянув в них, я ощутил ужасное жжение в желудке и ком в горле, от нахлынувшей тошноты. Эти глаза заставили меня вспомнить о ней, о женщине, которую я любил больше всего на свете. Женщине, которая имела такие же глаза. — Милый, как ты себя чувствуешь? Ты весь побледнел, — обеспокоенно спросила Мария, увидев мертвецки бледную фигуру с неестественно прямой спиной, застывшую на пороге. Как я себя чувствую? Никак. От меня уже почти ничего не осталось. Только оболочка, которая, под гнётом недуга, в скором времени тоже разрушится. Я уже не чувствую себя живым. Двигающийся мертвец. Как долго я так существую и долго ли мне ещё осталось? Думаю, в скором времени мои страдания закончатся. Но не стоит пугать этим Марию. Она знает о моей болезни и прекрасно понимает, пусть и с ужасной горечью в сердце, что я скоро покину мир земной. Мы говорили с ней об этом только поверхностно. Не стоит ей в это углубляться. Я не хочу, чтобы она познала весь ад, который я ощущаю достаточно давно. Это происходило со мной и в детстве, но сейчас моё состояние намного ухудшилось. Меня часто мучают очень сильные головные боли. Они настолько сильны, что кажется мой череп готов вот-вот раскрыться, будто кто-то стучит изнутри по стенке кувалдой, с целью разломать его на десятки кусочков; в глаза будто налито расплавленное железо, давящее и жгучее. Кровь из носа льётся, как дорогое вино на светском вечере. Но то, что пугает меня больше всего, то что являлось ко мне в самых страшных кошмарах, а теперь я вижу это и наяву — она. Виновница моей хворобы, самая прекрасная и любимая, но также ненавистная и ужасающая. Обладательница изумрудных глаз. Моя мать. Вдруг я почувствовал мягкое прикосновение старой кожи к моей мертвецки ледяной руке. Я поднял глаза. Мария обеспокоенно смотрел на меня своими глазами. — Что с тобой? — Всё в полном порядке. Просто ностальгия нахлынула, — вскользь ответил я. Мы прошли вглубь квартиры. Мария поспешила на кухню поставить чайник, я же разместился в гостиной. — Милый, ты помнишь Самсона? — донесся вопрос из кухни. — Ох, как же его не помнить, — ответил я с улыбкой на лице. Самсон — был моим единственным другом. Рыжеволосый веснушчатый мальчишка с яяркими, как осенняя листва, глазами и искрящейся улыбкой. Мы с ним познакомились в этом же магазинчике. Он был чист и ярок, весел и громок. Мы не могли прожить друг без друга и минуты. Мы любили играть в искателей и находить разные старинные вещи. С ним я забывал обо всём, он давал мне силы жить. Я любил его. И горевал от того, что его пришлось оставить. Перед моим отъездом мы заключили клятву, что никогда друг друга не забудем и ещё обязательно встретимся. Какими же мы были наивными. — Он частенько ко мне забегает. Каждый раз спрашивает нет ли вестей от тебя. Как же он грустил после твоего уезда. В тот же вечер прибежал ко мне весь в слезах. Боже, как вспомню, сердце кровью обливается, — поведала Мария, выглядывая из кухоньки. — Оно и не удивительно. Мы были сильно привязаны друг к другу, стали одним целым. Мне тоже было тяжело его отпускать. — Думаю, вы обязаны встретиться. Он как раз должен будет ко мне завтра зайти. — Я абсолютно не против. Через пару минут чай стоял на столе. Разговаривали мы обо всём. Что с нами произошло за последние десять лет, где побывали, что видели. За приятными разговорами и горячим чаем я расслабился, обомлел и почувствовал какую-то приятную истому, разливающуюся по всему телу, как тягучий кисель. Впервые за долгое время я почувствовал домашнее тепло и уют, которого, пожалуй, мне наверное не хватало.