ILLE QUI RIDEAT

Смерть. Кровь. Плоть. Кости. Я охотник. Ты жертва. Всё предрешено. ГЛАВА 2 Айзек Я шёл босиком в кромешную тьму не осознавая, куда или к кому приведут меня мои ноги. Холод вгрызался в оголённое тело, как дикий хищник, перегрызающий глотку жертве. Тошнотворно-гнилой запах тины, сырой земли и гниющей плоти оседал в горле, составляя самый настоящий парфюм смерти. Под ногами вода напоминала чёрную отвратительную жижу, оставляющую на белоснежной коже свой рисунок из струй, разводов и капель. Вдруг в звенящей тиши послышался смех. Женский смех. От него воздух дребезжал и волновался, заставлял внутри всё сжаться. — Ха-ха-ха. Сбоку мелькнуло белоснежное платье, развивающееся от бега белой девы. Она была прекрасна. Белая кожа сияла на фоне неприступной тьмы, как снег от лучей зимнего солнца. Движения её тела напоминали тоненькую веточку цветущей яблони на ветру, изгибы которого были грациозны и тверды. Чёрные, как смоль, волосы блестели словно волны в реке, маня в неё зайти. Но глаза. Глаза — два драгоценных изумруда, искрящиеся холодными искрами, две далёкие и желанные звезды, составляющие самое прекрасное созвездие. Она остановилась и заглянула этими глазами в самую душу, заставляя сердце на мгновение остановиться. Под эти взглядом, я вновь почувствовал себя ребёнком. Тем самым маленьким Исааком, любившим прикасаться к её мягким кудрям и восхищаться её красотой. Её вишнёвые губы растянулись в лёгкой улыбке. Казалось, будто она ангел, посланный самим Господом, для спасения заблудших душ и одарения покоем. Но это было притворство, очередная маска. Эта женщина стоила самого Дьявола. Её искусительная внешность заставляла терять дар речи, сбрасывать доспехи и обнажать не только тело, но и душу. Каждый попавший в её путы никогда не освобождался. Он становился канарейкой в клетке, на которую хищно и жадно поглядывает кот. Но в один прекрасный момент хозяева забуду закрыть клетку и зверь поглотит свою жертву без остатка. — Мама. Она хищно улыбнулась протягивая свои руки к моему лицо. Почувствовав на щеках прикосновение её ледяных рук, с моих глаз потекли слёзы. Как бы я не старался их остановить, они не переставали осыпаться на её ладони. Как много я хотел ей сказать. Обвинить во всём, скинуть этот тяжелый груз со своих плеч, заставляющий меня утопать всё глубже и глубже. Освободиться от её оков, и, пока кот, наслаждающий лаской, оставил свою жертву, выпорхнуть с клетки и обрести свободу. Я дотронулся до её рук своими. — Ты же знаешь, как я тебя любил. Я… Почему? Вдруг сзади послышался всплеск. Обернувшись, я увидел только расходящиеся круги взволнованной водной поверхности. — Айзек, — позвал меня до боли знакомый хриплый и басистый голос. За мной стоял он. Высокий худощавый мужчина с светлыми волосами и серыми, отражающими усталость от всех жизненных невзгод и переполненными горем, глазами. На его шее красовался посиневши-алый ошейник и петля. Это чёртова петля, дурацкая верёвка, отнявшая его у меня, но принёсшая умиротворение и спокойствие этому сломанному мужчине. Но есть ли это настоящее успокоение? — Отец, — прошептал я. Как же больно. Сколько раз бы это не повторялось, больно как в первый. Будто кинжал, заточенный всеми горестями и поступками, перерезает горло и пронзает сердце. — За что? За что вы так со мной? Я был всего лишь ребёнком. Ребёнком, хотевшим быть вместе с папой и мамой. Вы — чёртовы эгоисты и лицемеры! — начинаю кричать истеричным голосом, переполненным обидой, болью, горем, одиночеством и злостью на них и на себя. — АААААА! — Барин. Барин! Открываю глаза и вижу над собой Якима. — Как же вы меня напугали. Я уже не знал что и делать. Я вас зову-зову, а вы всё кричите и плачете. Думал, батюшка, что уже и не очнётесь. Слава Господу, всё обошлось. Поднимаюсь на кровати. Сон. Значит это был очередной кошмар. — Выпейте водички. На языке чувствуется ярких привкус крови. Делаю первый глоток и горло обжигает болью. Попался в ловушку собственного больного разума. Опять. — Яким, подай одежду. — Куда же вы пойдёте в такую рань? — обеспокоенно спрашивает слуга. — Воздухом подышать, голову охладить, — отвечаю я, сдерживая резко нахлынувшую волну раздражения. — Может не стоит? Я вам окно приоткрою, воздух сам в комнату зайдёт. А то заболеете ещё. — Яким. Давай я сам решу, что мне нужнее, — в голосе уже появляются первые нотки, готовые вот-вот перейти в крик. — Но вы же потны, как грешница в церкви. — Яким! — не сдерживая голос ору, давая понять, что привычка Якима использовать похабные сравнения выводит меня из себя. Слуга, испугавшись до чёртиков, вылетает из комнаты, чуть не снося двери. Кладу голову обратно на подушку. Вдруг по лицу начинают катиться ручейки собственных слёз. Горло сжимает удавка собственного бессилия, затягиваясь всё сильнее и сильнее, не давая вдохнуть и каплю воздуха. В груди вновь образовывается сквозная дыра, в которую осыпаются последние песчинки разбитой души. Смотрю на свою руку. Костлявая, бледная, холодная клешня. Где-то там находятся вены, по которым текут остатки крови. Алое вино влитое богом. Или же, создавая нас, он влил в нас свою кровь? Почему же тогда, имея нить связывающую прародителя и созданное, Всевышний не слышит молитвы своих отпрысков и позволяет им умирать? Какова тогда наша значимость? Чем мы полезны этому миру? Человек только разрушает и убивает себе подобных, как дикое животное, жаждущее заполучить власть над своей стаей, убив нынешнего вожака. Но в человеческой стае нет вожака, ведущего всех. Тогда, человеку, чтоб заполучить полную власть, необходимо убить самого бога. Дверь с тихим скрипом приотворяется. Яким стоит с одеждой в руках и волнением во взгляде. Положив на край одеяние, присаживается на рядом стоящий табурет. — Господин Айзек, — тихо завет своего хозяина растерянная лайка. Поднимаю туманные и заплаканный глаза. — Сходите в сад. Думаю, погуляв по мокрой листве, вы освободите свои думы и сможете хоть на немного окунуться в забытие. — Хорошо, — говорю одними губами. Тихие шаги пересекают комнату, и, взявшись за ручку, слуга, готовы оставить своего хозяина наедине с собой, оборачивается на его оклик. — Яким… Спасибо. За всё… На лице этого мужчины появляется лёгкая улыбка, от которой в сердце что-то обрывается.