Брат лучшего друга | Best Friend's Brother

— Почему, мы должны прекратить такие встречи. Джеймс усмехается, глядя на невозмутимое выражение лица Регулуса. Люпин фыркает в чашку с кофе, а Регулус вздыхает, прислонившись к кассе со своим жестким пустым выражением лица. Он очарователен, честно говоря, в своем маленьком галстуке и фартуке. Он меняет цвет галстука каждый день, когда работает. Джеймс наклоняется и целует его в щеку, прежде чем тот успеет отстраниться, хотя Регулус не пытался отстраниться уже по крайней мере неделю. Прошло две недели — почти три — с той ночи, когда Регулус напился и Джеймс остался ночевать у него. С тех пор Джеймс продолжал приходить в кофейню каждый день, когда Регулус работал, и у них было еще пять свиданий; они наконец-то сходили на мюзикл, а ещё посетили по меньшей мере два кулинарных тура, и Джеймс еще дважды брал Регулуса в полет. После того, как Регулус напился, он немного отдалился, практически вернулся к тому, каким он был в самом начале — холодным и отстраненным. Однако Джеймс обладает терпением, которому позавидовали бы святые, и он не лжет, что просто счастлив быть с Регулусом. Так и есть, поэтому он с нежностью наблюдает за тем, как Регулус постепенно открывается, становится теплее и ближе, позволяя себе то, чего он хочет. Приятно, однако, что Регулус никогда не отрицает, что они встречаются. Он никогда не говорит прямо, что Джеймс — его парень, но когда Джеймс это делает, или Люпин дразнит, что твой парень здесь, Регулус не отрицает это. Медленно, искренне, Регулус принимает все то, что Джеймс отчаянно пытается ему дать. — Джеймс, — говорит Регулус категорично, — я здесь работаю. Мы не случайно встретились. Ты буквально приходишь сюда каждый день. — Я сам вершу свою судьбу, — весело отвечает Джеймс, и в глазах Регулуса вспыхивает невольное веселье. — Ах, — внезапно говорит Люпин, выпрямляясь, и Регулус бросает взгляд через плечо Джеймса. Веселье исчезает из его глаз, сменяясь раздражением. — Ты знаешь... — Не надо, — быстро вмешивается Регулус, и Люпин тут же затыкает свой рот, как это сделал бы любой верный лучший друг. Джеймс слегка поворачивается, чтобы посмотреть, как в кофейню заходит мужчина примерно их возраста, но гораздо более элегантный. Он выглядит дорого, так же, как Джеймс, вероятно, мог бы, но всегда предпочитал этого не делать. Конечно, ему нравятся некоторые изящные вещи в жизни, но он никогда не заботился о том, чтобы выглядеть богатым. Очевидно, что этот человек выглядит богато. Даже волосы у него идеальные, темные, уложенные волной надо лбом, ни одна прядь не выбивается со своего места. — Кто это? — пробормотал Джеймс, потому что ясно, что Люпин или Регулус, или оба, знают его. Люпин и Регулус обмениваются взглядами, и между ними происходит то молчаливое общение, на которое способны все лучшие друзья, только гораздо более продвинутые, чем те, кого Джеймс когда-либо видел. Выражение их лиц едва заметно меняется, но это выглядит так, словно они ведут долгий спор, который заканчивается тем, что Люпин поднимает руки вверх в знак капитуляции. — О, никто, — говорит Люпин слишком непринужденно, и у Регулуса сжимается челюсть. — Просто, знаешь, парень, который... — Заткнись, — шипит Регулус. — Доброе утро, — говорит мужчина, вставая рядом с Джеймсом у стойки. Он говорит так, как будто обращается ко всем, но его глаза устремлены на Регулуса, и только на него. — Ричард, — приветствует Люпин, но слишком чопорно и официально, чтобы казаться искренним. Мужчина — Ричард — едва удостаивает его взглядом, прежде чем отвернуться. Регулус издает приглушенный вздох и говорит: — Что я могу вам предложить? — Конечно, ты уже знаешь, — отвечает Ричард, сверкнув очаровательной улыбкой, и ох. Ну, что ж. Осознание происходящего пронзает позвоночник Джеймса, заставляя его выпрямиться, а взгляд, направленный на Ричарда, становится гораздо более критичным, чем несколько мгновений назад. Отвращение вгрызается в него жестко и быстро, заползая под кожу и прожигая центр груди. Это не ревность, это внезапное и неожиданное чувство собственничества, к которому Джеймс совершенно не готов. От этого ему хочется скрежетать зубами. Это заставляет что-то измениться в нем и стать сильным. Ему хочется спрятать Регулуса с глаз долой, встретиться с Ричардом взглядом и заявить: "Мой, он мой, отвали". Он никогда не чувствовал этого раньше, не так, как сейчас, не так серьезно. — Я не запоминаю заказы; это не моя работа, — глумливо отвечает Регулус, и его голос настолько ровный, что к нему невозможно придраться. — Чего бы вы хотели? — Тебе следует больше улыбаться, знаешь ли, — размышляет Ричард, беззастенчиво скользя взглядом по Регулусу. Рассматривает его. — Ты бы выглядел лучше, если бы улыбался. — Как ни странно, улыбка также не входит в мои должностные обязанности, и это может вас удивить, но я здесь не для вашего личного развлечения, и меня не интересует, как я могу выглядеть лучше для вас, — заявляет Регулус, даже не шелохнувшись, и кажется, что ему почти скучно. — Еще раз, что вы хотите заказать? Ричард только усмехается, ничуть не выглядя обиженным, его ухмылка растет. — Ты никогда не отказываешься использовать свой рот, не так ли, Регулус? Я думаю, я мог бы найти ему лучшее применение. — Прошу прощения, — мягко говорит Джеймс. — Джеймс, — резко, предупреждающе вклинивается Регулус. Джеймс игнорирует его, когда Ричард поворачивается к нему, и Люпин ухмыляется, прежде чем сделать глоток своего напитка, наблюдая за ним с растущим интересом. — Простите, Ричард, да? — Да, а ты? — спрашивает Ричард. — Джеймс, — говорит Джеймс, хотя он знает — они все знают — что Ричард слышал, как Регулус произнес его имя. — Я не мог не заметить, что вы из тех, кто не понимает намеков, и действительно, я был таким же... Когда был ребенком, потому что этот уровень заблуждения и глупости — это то, из чего вы должны были вырасти, понимаете. Очевидно, вы этого не сделали, но... — Джеймс окинул Ричарда взглядом с ног до головы, затем приподнял бровь. — Ну, я представляю, что всю жизнь вам давали все, чего вы хотели, и вы никогда не слышали "нет", или просто полностью игнорировали его, если слышали. Проблема в том, что вы пришли в заведение, где работают люди, от которых ожидают вежливости, даже по отношению к мудакам, которые не могут понять чертов намек. Люпин весело хихикает в свой кофе, а Ричард сужает глаза. — О? И кем же ты себя возомнил? — Кем-то, кто здесь не работает и не против сказать тебе, чтобы ты отвалил, — огрызнулся Джеймс. — А если я этого не сделаю? — Ричард бросает вызов. — Вы имеете в виду, если вы продолжите домогаться до сотрудника замечаниями, которые — поверьте мне — не делают вас более привлекательным? — стреляет в ответ Джеймс. — Если бы ему это не нравилось, он мог бы сказать мне об этом сам. — О, я думаю, он дал это понять, ну помните, раньше? Все те намеки, которые вы не поняли? Я знаю, должно быть, трудно удерживать в памяти информацию даже пятисекундной давности, когда ваше эго занимает так много места, чтобы компенсировать маленький член, но все в порядке, парень, я повторю это снова, если вам это нужно. Люпин резко выдыхает, подавившись напитком, и разражается хриплым смехом, а Ричард сразу же заливается краской от гнева. — Джеймс, — резко говорит Регулус, и Джеймс как будто резко приходит в себя, осознавая, что его кровь бурлит, кипит, и он жаждет драки так, как не было с тех пор, как он в школе имел дело со Снейпом. Регулус наклоняется вперед и смотрит на Ричарда. — Ужасно сожалею о случившемся. Пожалуйста, напомните мне, какой у вас заказ, и я принесу вам кекс бесплатно. Джеймс, иди посиди в зале, ладно? Джеймс, раздувая ноздри, смотрит в сторону Регулуса, но Регулус его игнорирует. Ричард выглядит очень самодовольно, когда Джеймс отходит от стойки, чтобы пройти в зал, где он опускается на стул и с нарастающим гневом и разочарованием наблюдает, как Регулус успокаивает Ричарда, пусть и без улыбки. Ричард задерживается ненадолго, болтает с Регулусом, пялится. Флиртует. Джеймс не понимает, как он не сломал себе зубы, ведь он так сильно их стискивает. Люпин бросает взгляд на Ричарда с видимой неприязнью, затем бросает взгляд на Джеймса с сочувствием. Регулус уделяет Ричарду все свое внимание, и в конце концов, наконец, Ричард уходит. По пути к двери он ухмыляется Джеймсу, и Джеймс чувствует, что сейчас взорвется. — Нужно пятнадцать? — спрашивает Люпин, когда Регулус начинает снимать фартук с невозмутимым, спокойным видом. — Лучше двадцать, — только и отвечает Регулус, протягивая руку под прилавок, чтобы достать ключи, и брови Люпина взлетают вверх, но Регулус игнорирует его, двигаясь вокруг стойки, ключи покачиваются вокруг его пальца, и он направляется к Джеймсу. Когда он доходит до него, то просто протягивает руку. — Пойдем. — В данный момент я довольно зол на тебя, — говорит ему Джеймс, в его тоне чувствуется раздражение, и это лишь заставляет его приподнять бровь. Регулус шевелит пальцами, поманив его. — Да, я знаю. Все равно пойдем со мной. Пожалуйста. Его "пожалуйста" делает это. Регулус никогда не говорит "пожалуйста". Вряд ли сейчас он звучит так, будто умоляет, скорее, он просто знает, что это сработает, и не стесняется это использовать. В любом случае, несмотря на свое раздражение, Джеймс резко выдыхает через нос и вкладывает ладонь в ладонь Регулуса, позволяя поднять себя на ноги. Джеймс хмурится, когда Регулус ведет его через зал, а затем чувствует себя довольно странно, когда его тянут за стойку, что необычно. Он никогда не был на этой стороне, и как человек, который здесь не работает, он чувствует себя немного неловко. Регулус просто продолжает вести его за собой, и Люпин поднимает свой кофе в знак приветствия, когда они проходят мимо, в его глазах плещется смех. Дверь распахивается, когда они доходят до задней части, и Джеймс беспомощно оглядывается, но Регулус даже не останавливается, чтобы дать ему осмотреться, а просто тащит его дальше, пока они не доходят до двери с надписью "Только для сотрудников". Регулус отпускает руку, чтобы воспользоваться ключами, и толкает дверь, открывая подсобку, где хранятся пакеты с зернами эспрессо и полные, нераспечатанные бутылки с различными сиропами для кофе. Регулус тянется назад, чтобы затащить его внутрь, затем закрывает за ними дверь, зажигая тусклый верхний свет и одним движением бросая ключи на полку, прежде чем просунуть руку мимо Джеймса, чтобы повернуть замок. — Регулус, — медленно произносит Джеймс, — что ты... — Ричард приехал на неделю, и он будет в городе еще всего три дня, — спокойно сообщает ему Регулус, глядя прямо в глаза. — Это деловая поездка, поэтому он здесь. Через три дня он уедет, и я больше никогда его не увижу. Джеймс моргает. — Ладно? — Итак, он не тот человек, о котором я беспокоюсь настолько, чтобы рисковать потерять работу, желая просто поиздеваться над ним за то, что он, как ты сказал, мудак, который не понимает намеков. — Я... Да, я понимаю, но ты не должен терпеть... — Джеймс, — сказал Регулус, — я решаю, что я буду терпеть от кого-либо, а что нет, ты понял? — Да, — пробормотал Джеймс, потому что он действительно понимает. Ему не обязательно должно это нравиться; он просто должен это уважать. Регулус смотрит на него мгновение. — Мне не нужно было, чтобы ты меня защищал. Джеймс вздыхает. — Я знаю, но... — Тем не менее, — перебивает Регулус, — было очень приятно наблюдать, как ты на одном дыхании унижаешь его характер, интеллект и член. Очень приятно, Джеймс. — Это было приятно делать, — признается Джеймс. Губы Регулуса подергиваются. — Да, я заметил. Только сейчас ты выглядишь не таким удовлетворенным, как мне бы хотелось. — Ну, то, что было потом, не принесло особого удовлетворения, — пробормотал Джеймс, стараясь не расстраиваться. — Я знаю. Сейчас я собираюсь это исправить, — просто говорит Регулус, затем кладет руку Джеймсу на грудь и толкает его обратно к двери, после чего опускается на колени. Джеймс ударяется о дверь, упираясь в нее локтями, и смотрит на Регулуса расширенными глазами. — Что ты... — Ты же умный, Джеймс, — пробормотал Регулус, еще больше растягивая губы. — Даже Ричард смог бы понять это. — Не говори о Ричарде, когда ты... — Джеймс глубоко выдохнул и сглотнул, его сердце бешено колотилось. — Я просто... Я... Почему? Ты вообще хочешь... — Я же сказал тебе, я не делаю того, чего не хочу, — Регулус с легкой уверенностью тянется вверх и берется за молнию на брюках Джеймса, потянув вниз. Он делает короткую паузу и поднимает взгляд, чтобы встретиться взглядом с Джеймсом. — Конечно, если ты не хочешь... — Я хочу, — выдохнул Джеймс. — Черт возьми, Регулус, я хочу. — Прежде чем это произойдет, я хочу кое-что прояснить. Я делаю это под, в своем роде, фальшивым предлогом. Ты не знаешь обо мне всего, что должен знать, и есть вещи, которые я должен рассказать тебе до того, как сделаю это, но сейчас не место и не время, но я все равно хочу это сделать, — Регулус поднимает на него глаза, поймав его взгляд. — Я действительно планирую рассказать тебе, Джеймс, и ты должен знать, что это может расстроить тебя позже, если я сделаю это сейчас, не дав тебе всей информации. Учитывая это, я могу остановиться, а могу продолжать. — Регулус, нет ничего такого, что я мог бы узнать о тебе, что могло бы меня расстроить, — тихо говорит Джеймс. — Я... Я имею в виду, конечно, я все еще хочу, если ты хочешь. Тебе не нужно волноваться, что я буду злиться. Я никогда не причиню тебе боль, что бы ты мне ни сказал. — Если ты уверен, — бормочет Регулус. — Я очень уверен, — шепчет Джеймс. Регулус улыбается ему, как не улыбался бы Ричарду, а затем возвращается к делу. Джеймс с глухим стуком ударяется головой о дверь, его грудь вздымается, руки сгибаются по бокам. Он зажмуривает глаза, а затем все становится немного размытым от первого стона, сорвавшегося с его губ. Регулус почти дьявольским образом прижимает его к двери и вступает в свои права, так что Джеймс в мгновение ока оказывается в его руках. Его захлестывает ураган наслаждения, и, Боже, помоги ему, он не может найти обратный путь. Он потерян, потерян, потерян. Он хочет каждой клеточкой своего тела, чтобы его никогда не нашли. Джеймс пытается — он действительно пытается — сохранять самообладание, но сомневается, что ему это удается, лишь отдаленно осознавая, что до него доносятся звуки, стоны, скулеж, шепот и вздохи, имя Регулуса, звучащее словно клятва. Все рушится в нем и вокруг него, и тогда он достигает эпицентра шторма, где все тихо и неподвижно, пока мир бушует, в одной точке, которая заглушает все остальное. Он находит себя там, кричит в беззвучную пустоту с ревом бури в ушах, содрогаясь, пока все не успокаивается. Шторм проходит, а Джеймс все еще окутан им, мечется в последствиях и пытается перевести дух. Как только Регулус перестает удерживать его на месте, он, пошатнувшись, оседает и сползает вниз по двери, нуждаясь в передышке. — Удовлетворен? — пробормотал Регулус, отстраняясь, сидя на корточках и проводя большим пальцем по нижней губе. Его рот припухший и покрасневший, влажный, соблазнительный. — Любимый, — выдыхает Джеймс, протягивая к нему одну руку, и Регулус придвигается к нему с тихим стоном, чем-то нежно-веселым, нежно-ласковым. Джеймс притягивает его ближе, зарывается лицом в его шею, осыпает поцелуями его челюсть. — Я расценю это как "да", — говорит Регулус, проводя пальцами по его волосам и легко прижимаясь к нему. Джеймс хрипло смеется, кивая ему в плечо, затем его рука скользит по ноге Регулуса. — Могу я...? — Нет, — говорит ему Регулус, и рука Джеймса мгновенно останавливается на внешней стороне бедра. — Нет, я хочу, Джеймс, только не сейчас. Не здесь. Но я хочу тебя. Не сомневайся в этом. — Хорошо, — говорит Джеймс и сжимает его ногу. — Тогда мы можем просто побыть так немного? — Да, — соглашается Регулус, и они так и остаются. Джеймс сидит прямо там и прижимается к Регулусу, прикасаясь к нему столько, сколько может, не давит, просто радуясь тому, что чувствует его всего. Он покрывает мягкими поцелуями его шею, потом щеку, потом губы. Целует его глубоко, медленно и сладко, теряя себя и в этом. В какой-то момент Регулус отстраняется, признаваясь, что ему нужно вернуться к работе, и Джеймс вдруг вспоминает, что Регулус на работе. Он немного волнуется, пока Регулус не заверяет его, что у него не будет неприятностей, Люпин прикроет его, а все камеры уже три года нуждаются в замене. Джеймс расслабляется, но потом чувствует, что его лицо сейчас расплавится, когда он понимает, что Регулус только что сделал это на работе. Регулус лишь тихонько хихикает, целует его еще раз и ведет его к выходу. — Хороший перерыв? — спрашивает Люпин, явно борясь за свою жизнь, пытаясь не рассмеяться над ними обоими. Джеймс, все еще ошеломленный, криво улыбается и взъерошивает волосы, в его глазах появляется задорный огонек. У Регулуса самый удивительный покер-фейс, не выдающий абсолютно ничего, но Джеймс знает, что его собственное лицо говорит обо всем. Люпин смеется над ними обоими, но в кои-то веки, Регулус даже не притворяется, что его это расстраивает. — Зайди ко мне, когда я закончу, — говорит Регулус Джеймсу, как только тот оказывается по другую сторону стойки, и Регулус протягивает ему его напиток (который он запомнил, так что ха, Ричард) и карамельный пудинг, потому что он в оранжевом. — Да, хорошо, — говорит Джеймс с глупой улыбкой, а потом он стоит и крадет один, два, три поцелуя у Регулуса через всю стойку, прямо в губы, а Регулус стоит и позволяет ему это сделать. Нет нужды говорить, что он подпрыгивает на ступеньках, когда выходит за дверь, и покидает кафе очень довольным. Джеймсу нужно сделать его школьные задания, и у него есть текущая работа (родители платят ему — или их компания платит ему — за управление несколькими счетами и работу в Интернете, большинство вещей он может делать с компьютера), так что у него есть причины быть занятым весь день. Сириуса нет дома, скорее всего, он в своей студии, и эта теория подтверждается, когда он, в конце концов, вваливается в дом с золотой полосой на подбородке. Джеймс не отрывается от работы, пока Сириус уходит в душ, и Сириус не беспокоит его, пока не выходит обратно. Однако, как только он... — Джеймс! — Сириус ахает, а Джеймс уже так старается подавить ухмылку, что понимает, что один только взгляд на Сириуса разрушит все его усилия. — О, я знаю этот взгляд, приятель. Но я подумал — разве твой вредный бариста сегодня не работает? Джеймс прочищает горло и щурится на свой экран, стараясь быть как можно более непринужденным. — Да, работает, а что? — О, мой Бог, — шипит Сириус. — Ты что, трахнул своего вредного бариста, пока он был на работе?! — Нет! — Джеймс вскочил, взглянув на него и покачав головой. — Мы не... Не было никакого траха. Мы... Ну, он... Сириус наклоняется и сдвигает очки Джеймса, чтобы посмотреть ему прямо в глаза, при этом они оказываются так близко, что кончики их носов соприкасаются. Он долго рассматривает Джеймса, а затем откидывается назад с твердым кивком. — Он отсосал тебе. — Откуда ты можешь это знать?! — кричит Джеймс, вскидывая руки в недоумении, а Сириус смеется. — О, Сохатый, чего я не могу узнать, если очень хорошо постараюсь? — Сириус потянулся и погладил его по щеке. — Как бы то ни было, в чертовой кофейне так мало вариантов, не так ли? Не так много времени. Не так много мест, куда можно пойти. Не так много того, что может сделать один человек, даже если он весьма изобретателен. Рад за тебя, приятель. Как все прошло? — Я тебе этого не скажу. — Совершенно точно скажешь, хотя вряд ли тебе нужно что-то говорить; все написано у тебя на лице. Тогда продолжай. Джеймс колеблется всего пять секунд, затем он зажмуривает глаза и беспомощно выдыхает: — Его рот... — Ха! — Сириус игриво пихает его и откидывается на спинку дивана, ухмыляясь, когда Джеймс поднимает на него взгляд. — Это всегда грёбаный рот, да? Вот так они нас и достают. Лунатик, должно быть, сделан из греха, говорю тебе. Я одержим, — он тянется назад, чтобы забросить руки за голову, выпуская глубокий, мечтательный вздох удовлетворения. — Знаешь, мы уже три раза трахались в моей студии. Я думаю о нем каждый раз, когда рисую. — Это сильно отличается с ним от того, с кем ты когда-либо трахался? — Да. Даже с самого начала не было никого, похожего на Луни. Во всех отношениях, и в сексе. — Точно, — Джеймс задумчиво хмыкает и возвращается к ноутбуку, пытаясь закончить, даже когда его мысли дрейфуют. — Но Лунатик... — Сириус выпускает еще один вздох, который, как Джеймс знает, означает, что он собирается начать нести чушь о своем парне в течение следующих нескольких минут. — Знаешь, Луна отличается от звезд тем, что это что-то твердое, что-то стабильное, а звезды — это тепло и энергия, и они могут сжечь себя. Ядро Луны — железо, Джеймс. Я... О, что я мог сделать? У меня никогда... Не было ни единого шанса. У меня почти не было выбора, правда. Как будто во мне всегда была эта любовь, созданная только для него, ждущая его, и он здесь, и я всегда любил его. Я любил его еще до того, как мое сердце сформировалось в утробе матери. Я всегда собирался любить его. Я... — Прости, — вмешался Джеймс, уставившись на него, — не то чтобы это не было замечательно и поэтично, но любовь, Сириус? Ты влюблен? Ты влюбился? Сириус прищуривает один глаз, подглядывая за ним, и старается говорить слишком непринужденно, бормоча: — О, да, возможно. Разве я не говорил об этом? — Не говорил, ты, дрочила! — кричит Джеймс, отпихивая ноутбук в сторону, чтобы броситься на Сириуса, который тут же вскрикивает, а затем начинает хохотать как сумасшедший. Они борются до тех пор, пока очки Джеймса не теряются среди подушек, а прическа Сириуса не превращаются в ужасный беспорядок с перепутанными мокрыми и сухими волосами на голове. Они объявляют перемирие, когда Джеймс берет Сириуса в охапку, потому что Сириус, честно говоря, потеряет сознание, прежде чем сдастся, и они оба это знают. Джеймс находит свои очки, Сириус пытается (и безуспешно) поправить волосы, а потом они смотрят друг на друга. Сириус вскидывает бровь и фиксирует на своем лице выражение, которое должно было бы рассмешить Джеймса, потому что обычно так и происходит, но Джеймс чувствует, как у него перехватывает дыхание и сводит живот, потому что это так сильно напоминает Регулуса, что его тело просто реагирует. Сириус моргает, затем поднимает обе брови. — Сохатый, я знаю, что романтика делает тебя похотливым, но это слишком, даже для тебя, — говорит Сириус, его брови неуклонно поднимаются. — Нет, прости, ты просто заставил меня подумать о нем, вот и все, — признается Джеймс, и Сириус смеется так сильно, что хрипит, прижимая тыльную сторону запястья ко рту, и трясется прямо на диване. Джеймс легонько шлепает его по ноге. — О, заткнись, а? — Ладно, ладно, — сдается Сириус, когда он достаточно успокоился. Он опускается обратно на спину. — Можно подумать, что после сегодняшнего утра ты стал спокойнее. Когда ты снова с ним встречаешься? — Он попросил меня зайти к нему попозже. — О, неужели? Зайди, Джеймс. — Это не значит... — Это абсолютно точно значит. Помни, предохраняйся, ты всегда должен... — Сириус. — Нет, это важно, Джеймс. Безопасный секс — это важно. Скажи мне, что он не просто отсосал тебе без какой-либо защ... Джеймс вздыхает и поворачивается, чтобы посмотреть прямо на него. — Да, он это сделал, потому что нам... Это не нужно. Результаты его анализов чисты и лежат на его чертовой тумбочке рядом с кроватью, и я видел их в ту ночь, когда остался у него, ясно? Это было похоже на вторжение в частную жизнь или что-то в этом роде, поэтому я просто... Эм, ну, я сфотографировал свои результаты и показал ему, и попытался извиниться за то, что у меня есть глаза, я полагаю, а он назвал меня идиотом, и мы больше никогда не говорили об этом, но мы знаем, понимаешь? — А что если он забеременеет от тебя? — шепчет Сириус, затем усмехается, когда Джеймс закатывает глаза. — О, я пошутил. В любом случае, наслаждайся траханьем со своим вредным бариста. Джеймс фыркает, но возвращается к своему ноутбуку, чтобы закончить работу, пока они с Сириусом дразнят друг друга, игриво препираясь, перескакивая с одной темы на другую. В итоге они выходят из квартиры примерно в одно и то же время, как это ни смешно, потому что Лунатик Сириуса пришел с работы и планирует встретиться с Сириусом в каком-то пабе, который они часто посещают. Выйдя на улицу, Джеймс и Сириус машут друг другу, подмигивают, а затем расходятся в разные стороны. По дороге к Регулусу Джеймс заглядывает в групповой чат (Алиса и Мэри завели разговор о том, как вредна паста в два часа ночи), проверяет социальные сети (комментирует сердечками последнюю фотографию Сириуса с его мотоциклом, ставит лайк фотографии Лили, на которой она демонстрирует свою новую юбку, ретвитит пост Марлин о том, как несправедливо, что дети могут кричать на людях, и она это осуждает), и отвечает на все сообщения, которые он мог пропустить в течение дня (договаривается пообедать с Питером завтра, сообщает маме пароль от Netflix и даёт знать Регулусу, что уже в пути). К тому времени, когда он доходит до двери Регулуса, он уже достаточно отвлекся от того, что произошло сегодня утром, и остроумных замечаний Сириуса, поэтому он совершенно спокоен, когда дверь распахивается. Он улыбается, как только видит Регулуса, это как рефлекс, и это похоже на любую другую улыбку Джеймса. Никаких ожиданий; просто честная, искренняя реакция на то, что он просто увидел его. — Ты ел? — спрашивает Регулус, отступая в сторону, позволяя Джеймсу пройти внутрь, даже не отворачиваясь от быстрого поцелуя, который Джеймс, вскользь оставил на его щеке. — Я ел тосты раньше, но это было до обеда. Я немного засиделся за работой, — Джеймс вдыхает, когда Регулус проходит мимо него, направляясь в сторону кухни. На выдохе он громко стонет. — О, что это? Регулус, это потрясающе пахнет. — Тортелли с томатным консоме и копченой рикоттой, — бормочет Регулус, входя в кухню. Он делает паузу и оглядывается на Джеймса, вскинув бровь. — Это итальянское блюдо. — Никогда бы не подумал, — отвечает Джеймс, ухмыляясь, и Регулус закатывает глаза, поворачиваясь обратно. — Как давно ты дома? — Чуть больше двух часов. Кстати, еда почти готова. Отнеси бокалы для вина на стол, хорошо? — Да, любовь моя. Я сейчас этим займусь, любимый. Все, что угодно для... Регулус бросает на него прищуренный взгляд, который заставляет Джеймса сжать губы, чтобы подавить смех. Джеймс довольно смел, потому что он проходит дальше на кухню и подходит к Регулусу сзади, чтобы обхватить его руками, прижавшись к месту за его ухом, вдыхая его запах и чудесные ароматы почти готовой еды. Регулус вздрагивает, но почти сразу же расслабляется. — Бокалы для вина, — бормочет Регулус, его голова отклоняется в сторону, когда Джеймс целует его шею. — Они будут на месте, когда я до них доберусь, — бормочет Джеймс в ответ, его слова приглушенно звучат на коже. — Ты важнее. Голова Регулуса откидывается назад к плечу Джеймса, и когда Джеймс смотрит на него, его глаза закрыты, а губы приоткрыты. Он божественен. Он выглядит как олицетворение судного дня, острые углы смягчены, что-то потустороннее и великолепно человеческое одновременно, его нераскрытая красота и румянец на щеках. Джеймс заворожен им, жадно желая его, приникая губами к его коже, а руками обводя изгибы его тела. Он — хаос и спокойствие бури. С резким, рваным выдохом Регулус почти вырывается из объятий Джеймса, быстро уходит в сторону, проводя одной рукой по волосам. — Джеймс. — Да. Извини, — бормочет Джеймс, прочищая горло. Он делает шаг назад. — Прости за... Это. Я сейчас... Отнесу бокалы. Джеймс действительно берет бокалы. Он относит их на стол, где уже стоит бутылка вина, а также два стакана прохладной воды, явно ледяной настолько, что на внешней стороне образовался конденсат, часть которого соскальзывает вниз и капает на подставку. Джеймс дрожащими руками берет свой стакан и отпивает половину. Во рту у него ужасно сухо. Регулус идет за ним к столу, сервирует его, скованно двигаясь, не глядя Джеймсу в глаза, пока накладывает еду и разливает вино. Джеймс тоже едва может смотреть на него: лицо пылает, все тело зудит от мурашек, пробегающих по коже. Видите ли, раньше он был спокоен, но достаточно одного мгновения, когда Регулус оказался в его объятиях с выражением чистого блаженства на лице, и Джеймс теперь очень далек от спокойствия. К счастью, первый укус лишает его сосредоточенности. Он слегка откидывается в кресле и стонет, когда вкус взрывается у него во рту. Он и раньше ел очень вкусную еду, правда, ел, но у Регулуса настоящий талант. За такую еду нужно платить высокую цену, только за качество и вкус. Это заставляет Джеймса наслаждаться каждой секундой каждого кусочка, оплакивая потерю, когда он глотает. Регулус готовит для него уже во второй раз, но смотрит на Джеймса так же, как и в первый, остро и пристально, грубо спрашивая: — Вкусно? — Это... Ты... Регулус, Регулус, — торопливо шепчет Джеймс. — Перестань так на меня смотреть, — шипит Регулус. Его лицо краснеет, когда у него вырывается тихий вздох, и он крепко сжимает свою вилку, уставившись в свою тарелку. — Я не позволю этому блюду пропасть зря, Джеймс. Ешь свою гребаную еду. — Я не позволю этому блюду пропасть, ты шутишь? — Джеймс брызжет слюной, недоверчиво глядя на него. Он машет вилкой на Регулуса. — Оставайся там. Держи свои руки при себе. Не смей меня прерывать. — Ну, если бы ты перестал быть... — Регулус гримасничает и жестикулирует почти яростно. — Я? Да, любимый. Я займусь этим, любимый. Все, что угодно для тебя, любимый, — отвечает Джеймс, и Регулус хмурится. Джеймс хрипло смеется и наклоняет голову, чтобы спрятать ухмылку. Он действительно не собирается терять ни кусочка, поэтому он сосредоточен на еде, а не на человеке напротив него. Они не разговаривают и не смотрят друг на друга, и напряжение все еще настолько сильное, что Джеймс чувствует, как оно давит на него каждый раз, когда тянется за вином. Регулус дышит очень осторожно, размеренно, а нога Джеймса дергается под столом. Последний кусочек вызывает у Джеймса стон, как из-за вкуса, так и из-за того, что теперь он может смотреть на Регулуса сколько угодно. Раздается стук вилки Регулуса о его пустую тарелку, и они оба одновременно поднимают глаза, застывая на месте на одну напряженную секунду, а затем Регулус резко встает. — Мне нужно... Мне нужно кое о чем с тобой поговорить. Я давно собирался. Это очень важно, — говорит Регулус жестко. — Хорошо, — осторожно отвечает Джеймс. Регулус резко кивает. — На диван. Посуда подождет. — Хорошо, — соглашается Джеймс, по большей части на автопилоте. Ему нужно время, чтобы встать (причина этого совершенно нелепа, неужели у него нет самоконтроля?), но в конце концов он следует за Регулусом к дивану, где они сидят на расстоянии одной подушки между ними, намеренно отдалившись друг от друга. — Джеймс, — говорит Регулус, затем останавливается, его рот сжимается в жесткую, напряженную линию. Джеймс не хочет, чтобы Регулус был напряжен, ему это не нравится, поэтому он нервно ерошит свои волосы и бормочет: — Мы не обязаны говорить о чем бы то ни было, если ты не хочешь. — Это действительно очень важно, — бурчит Регулус. — Очень важно, если мы собираемся трахаться. — Что ж, если... То есть, ты явно не в восторге от этого, так что нам не придется трахаться, — просто говорит Джеймс, потому что это самое очевидное решение, не так ли? Регулус смотрит на него некоторое время, а затем говорит: — Проблема в том, Джеймс, что если мы не будем трахаться, я действительно, по-настоящему сойду с ума. Я никогда не буду знать покоя. Я и сейчас не знаю покоя. — О, — выдыхает Джеймс, глядя на него, сердце гулко бьется в груди. Его пальцы судорожно сжимаются на коленях. — Прекрати... Не смотри на меня так, — шепчет Регулус. — Как я на тебя смотрю? — пробормотал Джеймс. — Так... Так, и ты не можешь... Ты не можешь продолжать делать это со мной, Джеймс, потому что я... Я... — Регулус издает стон поражения и подается вперед, протягивая руки к Джеймсу, даже когда он переползает через пространство между ними. Джеймс прижимается к нему, задыхаясь, и хрипит: — Регулус, могу я... Регулус целует его прежде, чем он успевает договорить, и Джеймс впивается в него со стоном триумфа. Его руки взлетают вверх и хватают Регулуса за бока, притягивая его ближе, он вздрагивает от ощущения руки в своих волосах и языка во рту. Руки Регулуса, язык Регулуса. Сокрушительное ощущение его самого. На вкус он как вино. Насыщенный и слегка горьковатый от танина, с примесью специй, которые усиливают пьянящий, богатый вкус блюд, которые они оба разделили. Его рот горячий, и Джеймс испытывает головокружение от прилива тепла, которое разливается по его венам. Регулус наклоняется к нему, одной рукой крепко обхватывая его плечо, пальцы дрожат, когда ногти впиваются и периодически надавливают. Другой рукой он скользит по голове Джеймса, пальцы зарываются в его волосы, удерживая его на месте. Регулус придвигается ближе, и Джеймс держит его, Джеймс помогает ему; подхватывает рукой сгиб его колена и притягивает к себе, чтоб ноги упирались в бедро Джеймса. Поцелуй прерывается только для того, чтобы Регулус смог издать тихий, прерывистый стон, его пальцы оставляет волосы Джеймса, чтобы перехватить его другую руку. Джеймс отстраняется, тяжело дыша, и смотрит, как голова Регулуса откидывается назад, его глаза закрываются. Джеймс восхищен, в благоговении, потому что Регулус в муках наслаждения безупречен. Джеймс очарован и хочет помочь, поэтому он переводит руки на бедра Регулуса, побуждая его двигаться, зациклившись на откровенных эмоциях, проступающих на лице Регулуса. Регулус крепче сжимает его ладони, хныча, без всякого изящества в том, как он двигается. — Ох, — скулит Регулус, двигаясь на Джеймсе таким особым образом, что заставляет его дрожать и тут же делать это снова. — Господи, Регулус, — выдыхает Джеймс, хрипло, грубо. Он не может отвести взгляд, не хочет, отказывается даже, блять, моргнуть. Он не упустит ни секунды; никогда еще он не видел такой красоты, такой красоты, что она перехватывает дыхание и очаровывает его. — Джеймс. Джеймс, Джеймс, Джеймс, — повторяет Регулус, его голос становится тягучим и высоким, его движения отчаянны и сбиваются с ритма. Когда Джеймс проводит рукой по рубашке Регулуса, по его животу, все меняется за долю секунды. Быстрее, чем Джеймс думал, что это возможно, Регулус бросается назад и в сторону, задыхаясь, он прижимает дрожащую руку к груди. Смотрит на Джеймса широко раскрытыми глазами, влажные губы приоткрыты, ноги сжаты вместе. Джеймс быстро моргает, в растерянности, рот открыт. — Я... — Джеймс сглатывает. — Прости. Разве я... Разве я сделал что-то... — Со мной такого никогда не случалось, — выпаливает Регулус, глядя на него в растерянности. — Я никогда... Ни разу даже близко не подходил к тому, чтобы... Чтобы... — Кончить? — спрашивает Джеймс. Регулус разражается недоверчивым смехом. — Этого никогда не случалось. Это... — Ты никогда не был с... — Нет, был. — Регулус, — говорит Джеймс, расстроенный, — пожалуйста, не говори мне, что ты был с людьми, которые не... Которые никогда... — Я просто имитировал, — говорит ему Регулус, и Джеймс немного увядает, глядя на него в отчаянии. — Как ты вообще мог имитировать... — Джеймс быстро качает головой, поворачиваясь, чтобы придвинуться ближе к Регулусу. — Нет, не бери в голову. Просто не притворяйся со мной, хорошо? И пожалуйста, умоляю тебя, позволь мне сделать тебе приятно. Позволь мне... — Я не говорю, что это... То есть, это может быть приятно и без того, чтобы я кончил, — бормочет Регулус, и на его лице появляется раздражение. — И насколько же ты ненаблюдателен, Джеймс, правда? Потому что я не... Ну, ты вообще ничего не заметил, пока я скакал на твоем гребаном бедре? — Хм... — Джеймс прочистил горло. — Ну, я был немного отвлечен тобой, честно говоря. Прости, а что именно я должен был заметить? — Джеймс, — огрызается Регулус, — у меня нет члена. — Правда нет? — пораженно спрашивает Джеймс, автоматически рефлекторно опуская глаза вниз. Ему требуется секунда, чтобы осознать слова Регулуса и обработать их, а затем он снова поднимает взгляд. Регулус слишком неподвижен, его лицо пустое, и Джеймс снова моргает. — Вообще-то, это ускользнуло от моего внимания. — Это то, что я должен был сказать тебе до того, как мы... — Регулус вздыхает и опускается на диван, его плечи опускаются. — Я транс, Джеймс. Джеймс выдерживает его взгляд и спокойно говорит: — Хорошо. Для меня большая честь, что ты доверился мне настолько, чтобы сказать мне об этом. — О, не надо... — Регулус застонал, его лицо исказилось, когда он повернул голову в сторону, его рука сжалась в кулак. — Конечно, ты бы сказал это. Ты, наверное, ещё и имеешь это в виду. — Да, — медленно говорит Джеймс, признавая свое недоумение. — Извини, ты бы хотел, чтобы я... Сказал что-нибудь другое? — Ты даже ни капельки не злишься, что я скрывал это от тебя и все еще встречался с тобой? — спросил Регулус, поворачивая голову, хмурясь. — Нет? — Джеймс озадачен. Он моргает на Регулуса, затем цокает языком. — Да ладно тебе, милый. Это не про то... Регулус, я тебе уже говорил, дело в тебе, ага? Ты не "скрывал это от меня"; это не та информация, на которую я имею право. Ты рассказал мне, когда доверял мне достаточно, чтобы рассказать. И я счастлив, что ты это сделал. Лицо Регулуса дрогнуло. — Ты не думаешь, что имел на это право, учитывая, что мы встречаемся? — Регулус, — твердо говорит Джеймс, и Регулус в кои-то веки сдается, опуская взгляд. — Ты вообще меня знаешь? Это не какой-то прикол. Я с тобой. Я хочу быть с тобой. А это? Это просто еще одна часть тебя, которую я благодарен узнать. Боже мой, я обожаю тебя, разве ты все еще не знаешь это? — Большинство людей... — Регулус сглотнул, глядя на Джеймса сквозь ресницы. — Те, с кем я трахался, знали об этом заранее. Никто из них не знал меня, некоторые даже не знали моего имени, но я позаботился о том, чтобы они были в курсе этого. Я никогда не встречался ни с кем, кроме тебя, и я должен был сказать тебе, Джеймс, должен был. Потому что это могло плохо закончиться, когда я этого не сделал, и ты мог отреагировать... Это... Я должен был сказать тебе до того, как мы что-либо сделали. Мне жаль, что ты этого не знал. Никто, кто действительно меня знает, не знает этого. Джеймс нахмурил брови. — Люпин? — Нет. — Пандора? — О, ну... Она знает, — признает Регулус с раздражением. — Она знала меня до моего перехода. Она также просто... Догадалась обо мне, я полагаю. Она была первой, кто узнал, но она также действительно не знает меня, пока что. — Хм, — хмыкает Джеймс, в его голове медленно и одновременно проносится множество мыслей. То, что сказал Регулус. Его бывший жених не узнал его. Он выглядит иначе, чем в восемнадцать лет. Он притворялся тем, кем не был в школе. — Джеймс, — шепчет Регулус. Когда Джеймс смотрит на него, на его лице появляется открытое, уязвимое выражение, которое задевает все сердечные струны Джеймса, взгляд настолько опустошенный и печальный, что Джеймсу хочется упасть на колени, умоляя о прощении, или разорвать весь мир на части, чтобы собрать его в ладонях и предложить Регулусу, если это поможет исправить ситуацию. — Это ничего не меняет, правда? Для тебя, я имею в виду. Джеймс рассмеялся бы над нелепостью такого вопроса, если бы не тот факт, что Регулус искренне спрашивает, потому что не знает. Он искренне не знает и вынужден спросить, и это, возможно, одна из самых трагических вещей, с которыми Джеймс когда-либо сталкивался, проблема, которая потрясает его до глубины души. Он необъяснимо чувствует, что подвел Регулуса, дав ему возможность усомниться, но он также понимает, что это скорее неудача всего общества. Это вызывает в Джеймсе отчаянную потребность утешить, успокоить, пока он не переползает на диване, чтобы взять лицо Регулуса в свои ладони и прошептать с жесткостью, на которую он не знал, что способен: — Это ничего не меняет, милый. То, что я чувствую к тебе сейчас, ничем не отличается от того, что я чувствовал к тебе вчера, и ничем не отличается от того, что я буду чувствовать к тебе всегда. Пожалуйста, поверь в это, Регулус. Горло Регулуса издает мягкий звук, и он подается вперед к Джеймсу, так что они целуются, нежно и уверенно, прижимаясь друг к другу, как полоска солнечного света, преследующая шторм. Она расцветает между ними медленно, раскрываясь естественным образом, тепло и желание нарастают, пока единственным выбором для них не становится либо остановиться, либо продолжать, и Регулус шепчет: — Ты... Ты хочешь... — Да, — серьезно отвечает Джеймс. — Пожалуйста. Я... Я хочу сделать так, чтобы тебе было хорошо, Регулус. — Ты делаешь это. Ты всегда делаешь это, почти слишком хорошо, — дрожащим голосом говорит ему Регулус, двигаясь вместе с Джеймсом, когда Джеймс двигается вместе с ним, оба они смещаются в то положение, в котором были раньше. Через несколько секунд Регулус снова накрывает губы Джеймса своими. Это прекрасно, правда, как они теряют себя друг в друге. На этот раз остановиться невозможно, и Джеймсу кажется, что он может разлететься на части от того, как Регулус вжимается в него, его наслаждение возвращается к Джеймсу, как по замкнутому кругу. Каждый всхлип, каждый стон, каждое шепотом произнесенное имя, вырывающееся изо рта Регулуса, словно он ничего не может с этим поделать, эхом отражается от Джеймса, и они теряются, теряются, теряются. Уносятся прочь. Они снова оказываются вместе, и Джеймс просто держит его, вдыхая его, не желая отпускать. Регулус прижимается к нему, его учащенное дыхание отражается в горле Джеймса, постепенно успокаиваясь. Джеймс проводит руками по спине Регулуса, пальцы благоговейно перебирают ткань, слишком хорошо понимая, что под его ладонями находится нечто драгоценное. Джеймс закрывает глаза и благодарит дождь, который привел его к Регулусу. Он бежал от него, чтобы найти убежище в шторме человека в его объятиях. Никогда еще он не был так благодарен дождю. —————————————————— Ремус не ожидает этого, вот в чем дело. Внезапное и ослепляющее появление отца. Здесь, в этом баре, разделяющего пинту пива с тем, кто выглядит как деловой партнер. Лайалл всегда производит впечатление внушительной фигуры. Ремус унаследовал свой рост от отца, но мягкость, которую он несет в себе, досталась ему от мамы. Лайалл — это жесткие линии и острое зрение, он никогда не отвлекается, никогда не смягчает свои собственные действия, похожие на работу механизма. Он идет по жизни так, словно это миссия, а не подарок. Лайалл Люпин не останавливается, чтобы понюхать розы; он даже не видит, как они распускаются. Ремус встает со своего места еще до того, как осознает это, Сириус спрашивает: — Лунатик? Ремус не может ответить на этот вопрос, поэтому он и не пытается. Он просто поворачивается и направляется прямо к Лайаллу, лишь отдаленно осознавая, что Сириус спешит за ним, и звучит обеспокоенно, когда он снова произносит его имя. — Простите, извините, что помешал, — заявляет Ремус, останавливаясь рядом с Лайаллом и человеком, с которым он пьет, и ему совсем не жаль. Он слышит резкость в собственном тоне и только тогда понимает, что злится. — Привет, папа. Лайалл моргает, словно не может понять, почему его сын стоит перед ним. Может быть, он вообще забыл, что у него есть сын. — Ремус, — говорит он, а затем хмуро смотрит на другого мужчину. — Ужасно сожалею. Это... — Он снова смотрит на Ремуса и вздыхает. — Ремус, я сейчас занят кое-чем очень важным по работе, так что если бы ты мог... — Если бы я мог что? — резко спросил Ремус. — Прожить еще шесть лет, не получая от тебя вестей? — Это небольшое преувеличение, — говорит Лайалл. — Мой помощник связывается с тобой каждые несколько месяцев. Ремус ухмыляется. — Да, твой помощник, но никогда ты? Забавно, но твой помощник на самом деле не мой отец, если ты вдруг не заметил. — Не будь неразумным, Ремус, — спокойно говорит Лайалл, никогда не повышая голос и не заботясь об этом. — Ты знаешь, что я не разбираюсь в телефонах, технологиях и тому подобном. Мой помощник делает это за меня, а я занятой человек, у которого так мало времени, чтобы... — Да, да, ты всегда занят, — огрызается Ремус, переводя взгляд на другого мужчину, который выглядит неловко. — А это кто? Еще один клиент, которому ты должен запудрить мозги и убедить стать жертвой капитализма и вечно актуальной корпоративной лестницы, по которой ты так и не понял, как перестать карабкаться? — Ужасно жаль, — повторяет Лайалл мужчине, и самое ужасное, что это звучит искренне. Как будто он должен извиниться за то, что Ремус стоит там. Как будто его сын — позор. — Не обращайте на него внимания. Мы просто пойдем туда, где я изначально предложил закончить нашу встречу. Я оплачу напитки. — Папа, — говорит Ремус, и Лайалл вздыхает, прежде чем посмотреть на него, но на самом деле он вовсе не смотрит на него. Он смотрит прямо на Ремуса, но не видит его. Он никогда его не видел. Он не может, не знает, как это сделать, и, возможно, не хочет. — Ремус, правда, — говорит Лайалл, — у меня нет времени... Ремус делает шаг назад и слегка вздрагивает, когда натыкается на Сириуса, который кладет теплую ладонь ему на спину. Ремус прислоняется к нему и тяжело сглатывает. — Нет. Нет, мы просто уйдем. Извини за беспокойство, пап. Удачи тебе с твоей... Встречей. — Мой помощник будет на связи, — говорит ему Лайалл, снова тяжело вздыхая. — Когда у меня будет время, мы сможем обсудить... — Не беспокойся, — кривится Ремус. — Мы оба знаем, что у тебя никогда нет времени, ты занятой человек и все такое, и мне бы не хотелось продолжать быть для тебя неудобством. Назначь своего помощника на то, что тебя действительно волнует, почему бы тебе не сделать это? — Ремус, — говорит Лайалл, но это все, что он говорит, и он не повышает голос, чтобы сказать что-нибудь еще, когда Ремус разворачивается и уходит, его дыхание становится тяжелым и нервным. Ремус не замечает, что Сириус не последовал за ним, пока не слышит, как он говорит позади него, его голос мягкий от жалости? — Мне жаль Вас, — Ремус оборачивается, а Сириус просто смотрит прямо на Лайалла, как будто ему действительно жаль его. — Мне жаль Вас, мистер Люпин, потому что Вы даже не представляете, какой невероятный человек Ваш сын, как редко можно встретить такого особенного человека, как он. Он настоящее чудо, знаете, но... Вы не знаете, и мне жаль Вас. Потому что Вы упускаете одну из лучших вещей, которые повезло иметь этому миру. Вы участвовали в создании самого замечательного человека, которого я когда-либо знал, и Вы даже не знаете об этом, и мне жаль Вас. Сириус только качает головой, как будто он искренне разочарован Лайаллом, и отворачивается, чтобы подойти к Ремусу и, обняв его за плечи, вывести из бара. Ремус оглядывается только один раз и видит, что Лайалл смотрит им вслед, его брови нахмурены, он выглядит осознаннее, чем когда-либо за последние годы. Ремус поворачивается назад и всю дорогу прижимается к Сириусу. На улице сумрачно, на грани позднего вечера, но небо ясное. Сириус останавливается рядом с мотоциклом, пытаясь на мгновение поймать его взгляд, но Ремус не может на него смотреть. Он просто наклоняет голову, и Сириус использует это движение, чтобы надеть на него шлем. Он нежно целует его в челюсть, а затем Сириус садится на мотоцикл, ожидая, пока Ремус сядет за ним. Ремус так и делает. Когда Ремус был маленьким мальчиком, он полюбил книги, потому что в рассказе есть что-то определенное. У него есть начало, середина и конец. Он может узнать его полностью, от самой первой страницы до последней. Что-то в этом успокаивало его — и успокаивает до сих пор — что он может взять в руки книгу и найти знакомые слова, которые ждут его, дом на бумаге, потрепанный бережными руками. Даже книга, которую он возненавидел с первой страницы — это книга, которую он дочитает до конца, потому что не может оставить ее незаконченной. Ремус не умеет оставлять что-то там, где это лучше оставить, даже для собственного блага. Он никогда не оставляет ничего в покое. Это когтистый, хищный зверь в нем, от которого он не может освободиться, рычащее чудовище, отчаянно стремящееся догнать и поглотить все, бегущее, бегущее и бегущее от самого себя. Как бы далеко Ремус ни зашел, его все равно сопровождает его собственная тень, его собственный зверь, и он никогда не прекратит. Иногда он съедает его заживо, эта незавершенная форма самого себя, и он не уверен, начинал ли он вообще когда-нибудь. Ремусу было шестнадцать лет, когда он проснулся и обнаружил на своей тумбочке экземпляр "На маяк" Вирджинии Вульф, совершенно нетронутый. — Мама, — сказал Ремус тем утром, и принес книгу к столу, где уже был приготовлен завтрак. — Да, дорогой? — спросила Хоуп, одарив его слабой, растерянной улыбкой. — Это ты принесла мне эту книгу? — пробормотал Ремус, потому что большинство книг, которые у него были, он доставал сам, но он не мог представить, кто еще мог бы достать ее для него. Хоуп лишь покачала головой и ответила: — Нет. Твой отец получил ее в подарок от клиента, и он не хотел ее читать, сомневался, что у него будет время, но мы знаем, что ты любишь читать. Он оставил ее для тебя. — Оу, — Ремус сглотнул и крепче сжал книгу, уставившись на нее. — Папа... Все еще здесь? — Нет, у него сегодня утром встреча, — сказала Хоуп, затем отвернулась и начала напевать, а Ремус посмотрел на книгу и поклялся никогда, никогда не читать ее. Два часа спустя он свернулся калачиком на лугу за домом, прислонившись к своему любимому дереву, и вчитывался в каждое слово, затаив дыхание. Хотеть и не иметь, вызывало во всем ее теле твердость, пустоту, напряжение. А потом хотеть и не иметь — хотеть и хочу — как это сжимало сердце, и сжимало его снова и снова! Ремус прочитал, и это отозвалось, поразило его до глубины души... Эта твердость, эта пустота, это напряжение. Все эти желания, которые сжимали его сердце, и тогда он думал, что никогда не узнает ничего другого. Эта книга заставила его плакать. Она заставила его лечь на траву и смотреть в небо, не привязываясь к земле, а плывя куда-то за ее пределы. Он читал ее, и читал снова, и читал так много, что мог бы цитировать ее. Он и сейчас может, и книга все еще у него, корешок сломан, а страницы мягкие от того, что его пальцы размяли всю жесткость. Он долго думал об этом — и до сих пор думает, даже сейчас — но он никогда не был уверен, что Лайалл Люпин когда-нибудь прочитал бы дальше первой страницы. Раньше Ремус приходил от этого в ярость, но теперь... Что ж, возможно, Сириус был прав. Может быть, это грустно. Может быть, это вполне логично — смотреть на Лайалла и жалеть его за все те возможности, о которых он никогда не узнает, что значит чего-то хотеть. Но Ремус? О, Ремус хочет всего. Он хочет весь мир и каждый его потаенный уголок, от края одного моря до края другого. Он хочет водить пальцами по небу, как будто рисует на песке; собирать звезды, как будто срывает с земли травинки и подбрасывает их над головой, наблюдая, как они падают дождем, мягкие и сияющие, взъерошивая его волосы и теряясь в воротнике его свитера; высунуть язык, чтобы уловить звенящую энергию молнии так же, как человек пытается попробовать на вкус снежинку, озон тает на зубах, треск удара заставляет горло гудеть, а сердце колотится, и колотится, и колотится. Ремус хочет всего этого, и он знает — он так болезненно, так отчетливо осознает — что никто не может иметь этого. Никто не может по-настоящему обладать этим. Никто никогда не может по-настоящему, по-настоящему быть изученным; всегда есть еще столько всего. Но Вирджиния Вульф... Что ж. Ей тоже было что сказать по этому поводу. В чем смысл жизни? Вот и все — простой вопрос; вопрос, который с годами все больше замыкался на себе, за которым не последовало великого откровения. Великое откровение, вероятно, так никогда и не пришло. Вместо этого происходили ежедневные маленькие чудеса, озарения, неожиданно зажигались в темноте спички. Вот один из таких моментов. Ремус зарывается лицом в шею Сириуса, прижимается к нему, порыв ветра — такой же пассажир, как и он, и да, здесь единственный. Он здесь единственный. Вот он, вспышка света в темноте, молния, ударившая в землю. Байк замедляет ход и останавливается, но Сириус не может слезть, пока Ремус не отпустит его, только Ремус не отпускает. Вместо этого Ремус держится за него, плачет и желает, глубоко и отчаянно, чтобы это было не так. Сириус упирается ногами в землю, и одна из его рук поднимается, чтобы накрыть тугой клубок пальцев Ремуса, сомкнутых вокруг его талии, нежно сжимая их, защищая. — Милый, — мягко говорит Сириус. — Просто... Минутку, пожалуйста, — с трудом произносит Ремус, его глаза горят, в горле ком. Сириус тянется свободной рукой вверх, чтобы снять свой шлем, затем возвращается назад и возится с шлемом Ремуса, чтобы снять его тоже. Он вешает каждый из них на ручки, затем прислоняется к Ремусу практически всем своим телом, обе руки опускаются вниз и ложатся поверх ладоней Ремуса. Вдвоем они удерживают байк в вертикальном положении, и долгое время не двигаются. Ремус зарывается лицом в волосы и шею Сириуса, вдыхая его запах. Он пахнет кожей и резким, кисловатым запахом краски, немного природой и немного искусством, диким и непостижимым. Ремуса никогда ничего не успокаивало так, как это. Как Сириус. Они остаются так, и Сириус не жалуется, не нарушает тишину, не делает ничего, только предлагает себя в объятия Ремуса без единого слова, как будто это не требует условий или обсуждения. Безоговорочно. Инстинктивно. В конце концов, именно Ремусу приходится отстраниться. Он ослабляет свою хватку и подталкивает их обоих вперед, высвобождая руки, чтобы провести обеими ладонями по лицу. Слезы заставляют его чувствовать себя чертовски глупо, честно говоря, и он... Ну, он просто не плачет, на самом деле. Последний раз это было через год после смерти мамы, когда он навестил ее могилу, и слезы полились из него, как из прорвавшегося крана, потому что он скучал по ней, он действительно скучал по маме, и ему всегда придется скучать по маме в худшем смысле, чем он скучал по ней всю свою жизнь. После этого он больше не возвращался. Сириус ставит байк на подножку и спрыгивает, поворачиваясь к нему с этой нежной, еле заметной морщинкой между бровями и чем-то таким невыносимо мягким в глазах, что Ремусу хочется немедленно отступить от него. Он не нуждается в опеке. Он не хочет, чтобы его опекали. — Не делай этого, — бормочет Сириус, шагнув ближе к нему, переполненный заботой, и это терзает кожу Ремуса, как наждачная бумага. — Не прячься от меня, Ремус. Тебе нечего стыдиться... Абсолютно нечего. — Ты лицемер, ты знаешь это? — огрызается Ремус, и Сириус немного отступает назад, что только еще больше злит Ремуса. — Ты только и делаешь, что прячешься от меня, Сириус. Полагаю, тебе есть чего стыдиться, не так ли? Сириус сжимает губы в тонкую линию. — Да, вообще-то, так и есть. — Ну, на хуй того, кто сделал тебя тем, кто решает, чего мы должны стыдиться, а чего нет? — говорит Ремус. — Ты не имеешь права этого делать. Ты не имеешь права требовать показывать себя, обещать мне все и не показывать ничего в ответ. — Дело не во мне. — Значит, дело во мне? Это всегда должно быть проблемой во мне, не так ли? Никогда в тебе; никогда ни в чем другом, кроме того, что ты хочешь, чтобы это было. — Ремус, — осторожно говорит Сириус, — ты расстроен... Издав горький смешок, Ремус откидывает голову назад и смотрит на небо. — Слышишь? Я расстроен. Я чертовски расстроен. Знаешь, Сириус, мне пиздецки интересно, почему. — Знаешь, я сейчас пытаюсь избежать ссоры, но ты делаешь это пиздецки сложным, — проворчал Сириус. — О, я точно знаю, как начать с тобой ссору, — говорит ему Ремус, наклоняя голову вперед, чтобы посмотреть на него. — Достаточно мне намекнуть, что я хочу узнать о тебе хоть что-то существенное, и ты тут же начинаешь набрасываться. Так просто. Сириус сужает глаза. — Значит, ты ищешь ссоры? Это то, чего ты хочешь? Это так, но Ремус скорее умрет, чем признает это, чем признает, что он давит, он всегда давит, рычащий зверь в его груди жаждет вонзить свои зубы во что-то и зажать, независимо от того, насколько сильной будет борьба — даже надеется, что борьба будет сильнее. — Ну, Сириус, может, это не будет ебанной ссорой, если ты действительно, блять... — Какого черта ты хочешь знать?! — кричит Сириус, вскидывая руки, словно представляя себя, его глаза пылают чем-то, от чего Ремусу хочется подскочить, броситься бежать и наматывать круги, что-то воет в нем в чистом согласии, его собственная грудь разрывается в полном тандеме с грудью Сириуса. Он тоже переполнен; он хочет, чтобы они оба были переполнены вместе. — С чего мне начать, Ремус? С чего все пошло не так? Ну, видишь ли, я блять родился... — Рановато, — говорит Ремус, потому что он ужасен, он чертовски ужасен, когда злится, когда ему больно. Сириус издает лающий смешок, и он не такой, как обычно; он резкий, ломкий и холодный. — Ты хотел знать, не так ли? С этого все и начинается. Я родился у ужасного ебучего человеческого выродка, не говоря уже о матери, которая посвятила следующие шестнадцать лет моей жизни, превращая ее в настоящий ад. Это то, что ты хочешь знать, Ремус? Что моя мать избивала меня? Что я так ненавидел этот дом, эту жизнь, настолько, блять, сильно, что мечтал умереть? Ты хочешь знать, сладкий, правда? — Сириус, — говорит Ремус, внезапно перестав злиться, совсем перестав. Сожаление и чувство вины вытесняют всю ярость, всю боль из его тела со скоростью, от которой ему становится плохо. — Нет, нет, ты спросил! — Сириус фыркает, смеясь, и в его глазах появляется дикий блеск. — Ты так сильно хотел знать, так что я, блять, расскажу тебе. Семья, которая приняла меня в шестнадцать лет? Они не просто пригласили меня в свой дом; я появился у них на пороге, окровавленный и в синяках, после того как моя дорогая мать избила меня, и пырнула ножом, и дала очень ясно, блять, понять, что я никогда не сбегу из этой чудовищной, ужасной семьи. И что самое жуткое? Я думал, что сбежал, думал, что уход — это побег, но она была права. Я не сбежал. И никогда не смогу, потому что я такой же, как они. Проклят. Ебанная сила разрушения, которая разрушает, разрушает и разрушает. Я могу быть таким же жестоким, таким же мстительным, таким же злым, ненавистным и безумным. И ты увидишь; увидишь, Ремус, а потом... Потом ты... — Сириус, — шепотом повторяет Ремус, его сердце сжимается. — Ты уйдешь, — заявляет Сириус, его голос опустошенный и уверенный, руки безвольно лежат по бокам. — Ты уйдешь, Лунатик, и дело в том, что... Я даже не могу винить тебя. Если бы я мог, я бы тоже ушел. Но я буду винить тебя. Я буду ненавидеть тебя за это. Я уже ненавижу тебя за это, потому что я... Я не хочу, чтобы ты уходил. Я так старался, так чертовски старался, чтобы держать себя в руках, чтобы сделать все правильно, чтобы ты остался со мной. Я хочу сохранить тебя. Я... Я... Ремус делает шаг вперед с такой настойчивостью, что чуть не спотыкается, и тянется вперед, чтобы заключить лицо Сириуса в свои ладони, его губы ускользают от него, хотя обычно этого никогда не происходит, но он так рад, что это происходит сейчас. — Нет. Нет, я не... Сириус, я никуда не уйду. Я же сказал тебе; я здесь. Я с тобой. — Ты не можешь... Ты абсолютно не можешь принять всего меня, а потом уйти, Ремус, — прохрипел Сириус. — Это уничтожит меня. Если я разрушу это, ты разрушишь меня. Так что, не надо... Пожалуйста, не надо... — Я не уйду. Я не смогу. Иди сюда, идиот, — шепчет Ремус, обхватывая рукой шею Сириуса, чтобы притянуть его к себе, прижимая теплые поцелуи к его губам, короткие и полные обещаний, делая это снова, снова и снова. Он бормочет, — как будто я когда-нибудь смогу... — И не заканчивает, слишком увлеченный тем, что вкладывает невысказанные слова в ждущие и желающие губы Сириуса. Он выдыхает, — как ты вообще мог подумать, — и тоже не заканчивает, притягивая Сириуса к себе так, словно их было бы легко сшить вместе. Он хочет, чтобы они были сшиты вместе, как будто это может успокоить их обоих, избавить их от страхов. — Ты не можешь. Ты не можешь, Луни. Ты не можешь. Я могу убить тебя, а потом и себя, — задыхается Сириус, прижимаясь к его губам. — Не шути так, — бормочет Ремус, затем целует его сильнее, и Сириус тает в его объятиях. Ремус целует его до тех пор, пока у них обоих не начинает кружиться голова, и они хватаются друг за друга, чтобы обрести равновесие, чтобы хоть как-то закрепиться на земле. Сириус дрожит, и Ремус отстраняется, чтобы открыть глаза, и ждет, пока Сириус сделает то же самое, чтобы они могли посмотреть друг на друга. — Но спасибо, что ты изложил все в таком порядке. Сначала меня. Я бы не хотел провести даже одну секунду в этом мире без тебя. Сириус резко выдыхает, как будто его ударили, и его голос звучит разбито, когда он шепчет, хрипло и честно, как будто слова были вырваны из самой его глубины: — Кем бы я был без тебя? В том-то и дело. Я бы не смог. — Я же говорил тебе, я здесь, — бормочет Ремус, проводя большим пальцем по щеке Сириуса. Следующие слова выпадают просто, легко, почти отвлеченно, когда он заправляет упрямую прядь волос Сириуса за ухо. — Я люблю тебя, ты знаешь, так куда я уйду? Куда я могу пойти, чтобы уйти от этого? Мне некуда идти. Я думаю, это будет там даже в моей следующей жизни. — О, Лунатик. Мой прекрасный, великолепный Лунатик, — мягко говорит Сириус, отпрянув назад и глядя на него горящими глазами, дыхание сбито. — Ты даже не представляешь, что ты только что сделал, не так ли? Ты уже сделал это, милый. Я никогда, никогда не отпущу тебя, ни за что. Ремус причудливо улыбнулся. — Таков был план, если ты помнишь. — Правда? — с любопытством спрашивает Сириус, и улыбка Ремуса становится немного озадаченной. Сириус тихонько смеется. — Ремус, ты только что сказал мне, что любишь меня. Ты это упустил? — О. Наверное я сказал, да, — признается Ремус, моргая. Его улыбка становится застенчивой. — Но я люблю. Правда. — Нам нужно зайти внутрь, — твердо заявляет Сириус, хватает Ремуса за руку и тащит его внутрь с удивительной силой, которую он никогда раньше не использовал. Честно говоря, они едва успевают войти в квартиру, и Ремус может только надеяться, что дома больше никого нет. На данный момент ему все равно, есть ли кто-нибудь, а Сириус, похоже, не возражает. Они идут, спотыкаясь, через комнаты, натыкаясь на вещи и теряя одежду по пути, и находят дорогу в комнату Сириуса, теряясь друг в друге. Ремус практически швыряет Сириуса на его кровать, а сам падает следом, задыхаясь: — Ты тоже меня любишь, ты знаешь. — О, абсолютно, — на выдохе, соглашается Сириус, и Ремус верит ему, знает это до мозга костей, до каждой вибрирующей клеточки, чувствуя, где Сириус спрятал в нем свою любовь. Ремус будет так хорошо заботиться о нем. Они не виделись довольно долго, и Ремус — наэлектризован, просто проводник для всего, что Сириус посылает через него, громоотвод, созданный для него. Он пропитан керосином, ловит искру и горит, горит, горит. Он рассыпается в пепел и украшает постель Сириуса — отпечаток его самого, который останется на всю жизнь, воспоминание, которым Сириус может испачкать свои пальцы. Ремус будет здесь. Всегда здесь. После этого они молчат. Спокойно. Дышат, и просто дышат, глядя в пустоту между изгибами их мокрых от пота тел. Слишком чувствительные, перегруженные, переполненные всем тем, что они дали друг другу, чтобы им нужно было прижиматься друг к другу. Их мизинцы сцеплены посередине, и это все. — Прости, — первое, что говорит Ремус, и Сириус моргает в ленивом замешательстве, как будто не может понять, за что, черт возьми, Ремус должен извиняться. — За то, что было раньше, когда я надавил на тебя. Я не должен был этого делать. Я был просто... Ну, я был немного груб из-за... — Твоего отца, — мягко говорит Сириус. Ремус кивает и сглатывает. — Мне не нравится чувствовать себя слабым. Еще меньше мне нравится выглядеть слабым. Это никогда не приносило мне пользы, вот и все. Быть больным, слабым, почти умирать... Это отнимает у меня все силы. — Ну, я вовсе не считаю тебя слабым, — пробормотал Сириус, сжимая мизинец Ремуса своим. — Ты считал... — Ремус бросает на него многозначительный взгляд. Сириус хмыкает. — О, мне так жаль, что я хотел позаботиться о своем парне. Как нелепо с моей стороны. — Я просто не люблю, когда меня опекают, — пробормотал Ремус. — Что ж, а мне нравится опекать, так что... Иди ты, — говорит Сириус, пожимая плечами, упрямый до последнего. Ремус не может удержаться от хихиканья. — Да, хорошо, я постараюсь позволить тебе быть исключением, да? Как тебе это? — Лучше, — одобрительно замечает Сириус. Он поворачивает голову в сторону и вздыхает. — В любом случае, полагаю, мне нужен был толчок. Я чувствую себя намного лучше, на самом деле, теперь, когда я знаю, что успешно обманул и заманил тебя в ловушку своей очаровательной личностью. Действительно, это так приятно. Я был довольно встревожен, знаешь ли. — Ты не обманул меня, Сириус, боже мой. — Конечно, обманул, Лунатик. Честно, ты хочешь сказать, что остался бы, если бы знал весь мой багаж с самого первого свидания? Не лги. — Ладно, не буду. Понимаешь, я был в отчаянии от того, как хотел снова с тобой переспать, поэтому могу с уверенностью сказать, что да, я бы остался, — весело говорит ему Ремус. Сириус сужает на него глаза. — Ты серьезно? — Да, — говорит Ремус, — и ты тоже. — За это, — заявляет Сириус, приподнимаясь на локте и медленно ухмыляясь, — я собираюсь отсосать тебе. Ремус машет рукой, ухмыляясь в ответ. — Я тебя не останавливаю. Сириус с тихим смехом сползает по его телу, и Ремус закрывает глаза, хмыкнув. После этого время становится немного нечетким, просто размытое пятно кожи и простыней. Позже они собирают себя в кучу и идут стоять голыми у окна, курят, передавая друг другу сигарету, глядя на луну. Сегодня она еще не полная, но уже приближается к этому. Ремус немного боится луны, просто из-за ее чистой красоты и того, что она должна представлять его. Не может же Сириус действительно иметь это в виду? Но это так. Каким-то образом это так. — Я не говорю об этом, — отрывисто пробормотал Сириус, все еще глядя на луну, когда Ремус смотрит на него. — О той ночи, когда все просто... Развалилось. Я даже не говорю о том, что было до этого, но о той ночи — особенно о той ночи — я никогда не говорю о ней, — он смотрит на Ремуса, удерживая его взгляд. — Ты понимаешь, что я хочу сказать? Я... Не важно, что ты для меня значишь, я не смогу. — Тебе и не нужно, — мягко говорит Ремус, проводя рукой по голове Сириуса, откидывая его волосы на обнаженное плечо. — Все в порядке, Сириус. Я знаю. Сириус выдыхает и отводит взгляд, но из него вытекает столько напряжения, что он прижимается к боку Ремуса и остается там. Он говорит: — Мне жаль, что я не могу. — Не извиняйся. Мне жаль, что я заставил тебя чувствовать, что ты обязан, — Ремус прижимает поцелуй к его лбу и докуривает. — Давай, пойдем спать, ага? — Ага, — шепчет Сириус. — Хорошо, — Когда они оказываются в постели, они прижимаются друг к другу, и Сириус бормочет: — Лунатик? — Хм? — Ты можешь... Сказать мне еще раз? Губы Ремуса искривляются в улыбке. Он знает. Необъяснимо, но он точно знает, о чем просит Сириус, как бы необычно это ни было, по сравнению со всем тем, что Ремус сказал ему сегодня вечером. — Я не уйду, Сириус. Я здесь. Прямо здесь. Сириус расслабляется, прижимаясь к нему, а Ремус зарывается лицом в его волосы, и так они оба засыпают. Когда Ремус просыпается, то находится в одиночестве. Он моргает, приподнимается на локтях и зевает. Все еще голый, и у него нет шансов найти свою одежду, учитывая, что прошлой ночью они с Сириусом раздевались по всей квартире. Он вздыхает и соскальзывает с кровати, чтобы порыться в одежде Сириуса в поисках того, что подойдет, чувствуя себя немного нелепо и одновременно очарованным тем, что надел одежду, которую никогда бы не выбрал для себя, но это одежда Сириуса, поэтому он немного более доволен, чем когда-либо признается. Он заходит в туалет, чтобы умыться и почистить зубы, используя палец, потому что не знает, какая зубная щетка принадлежит Сириусу, а какая — Сохатому. Лучше не расстраивать его лучшего друга до того, как он с ним познакомится. Хотя, судя по отдаленным звукам разговора, у Ремуса возникает ощущение, что он вот-вот встретится с этим лучшим другом. Он странно нервничает, когда направляется на кухню, напрягая слух, пытаясь различить голоса и то, о чем они говорят. Сначала он слышит Сириуса. — Боже мой, он что, никогда до тебя не доходил до конца?! Сохатый, это подло! Если ты с этого момента не будешь постоянно доставлять оргазм своему вредному бариста, я лично отрекусь от тебя, — резко кричит Сириус, и Ремус не совсем уверен, что он не говорит шифром. — О, я так и сделаю, — звучит ответ в тот момент, когда Ремус, спокойно огибает угол и тут же останавливается, когда Джеймс — Джеймс Регулуса — замечает его и моргает. Его брови хмурятся. — Люпин? — Джеймс? — возвращает Ремус, не менее удивленный. — Что? — говорит Сириус, переводя взгляд между ними. Джеймс снова моргает, а потом выпаливает: — Подожди. Ты — Лунатик? Люпин — это Лунатик? — Ремус, — говорит Ремус, его голова кружится. — Что? — спрашивает Джеймс, заметно смущенный. — Ремус Люпин. Меня зовут Ремус Люпин, — объясняет Ремус, качая головой в недоумении. — И да, я Лунатик. Подожди, ты — Сохатый? Джеймс — это Сохатый? Сириус быстрее мотает головой между ними. — Что сейчас происходит? Вы двое знаете друг друга? — Ты парень моего лучшего друга! — выпалил Джеймс, расплываясь в ухмылке. — Боже мой. Это уморительно! — Так... Вы действительно знакомы? — настойчиво спрашивает Сириус. — Что это значит? Подожди, Джеймс Флимонт Поттер, если ты... — О, не стоит со мной так разговаривать. Я тоже могу вытащить полное имя, Сириус Орион Блэк, — перебивает Джеймс, закатывая глаза. — Я не трогал и не буду трогать твоего драгоценного Лунатика, хотя он... — Ч-что ты только что сказал? — Ремус задыхается, его глаза расширяются, и он чувствует, как бледнеет. Сириус смотрит на него и хмурится. — О, мы просто шутим, Луни. Я имею в виду, пока ты не... Мысли Ремуса сейчас несутся со скоростью света, и впервые ему хочется, чтобы его парень просто... Ушел. Он вздрагивает, затем шипит: — Джеймс, на пару слов. — Прости? — Джеймс, благослови его Бог, выглядит таким растерянным. — Какие-то проблемы? — спрашивает Сириус, сузив глаза. — Джеймс, — умоляет Ремус, потея. — Мне нужно поговорить с тобой. Наедине. Прямо сейчас. Прямо сейчас, Джеймс. — Я... Да, ладно? — Джеймс смотрит на Сириуса и пожимает плечами, заметно озадаченный. — Я... Честное слово, приятель, клянусь, я не знаю. Правда, я знаю его только потому, что я... — Прямо сейчас, Джеймс! — восклицает Ремус, и они оба вскакивают, уставившись на него широко раскрытыми глазами. Сириус прочищает горло. — Ты не... Пожалуйста, скажи мне, что ты не трахался с моим лучшим другом, Ремус. — Нет, очевидно, нет. Ты был моим первым, помнишь? — пробурчал Ремус. — Это... Кое-что другое. — Ну, это... Это не очень хорошо выглядит, не так ли? — неуверенно спросил Сириус, почесывая затылок. — Это просто... Довольно странно, правда. — Да, прости, просто... — Ремус морщится и бросается вперед, чтобы схватить Джеймса за руку и вытащить его прямо из комнаты. Он бросает взгляд на Сириуса через плечо, и о, тот выглядит не очень довольным, но, честно? Честно говоря, Ремус в данный момент в панике и не может остановиться. Джеймс спотыкается, когда Ремус буквально выволакивает его из квартиры и находит первый укромный уголок, где к ним нельзя подкрасться, чтобы Сириус не смог проследить и подслушать. Ремус наклоняет голову, ожидая, но Сириус не появляется, и это должно его успокоить, но не успокаивает. Ремус вот-вот полезет на ебаную стену. — Люпин, — говорит Джеймс, — что... — Ремус. Меня, блять, зовут Ремус. Неужели Регулус никогда не упоминал об этом? — шипит Ремус. Джеймс хмыкнул. — Ну, нет, я думаю, нет. На самом деле, он просто называет тебя своим лучшим другом. А Сириус меня не упоминает? — Да, но он называет тебя Сохатым, — фыркает Ремус. — Я... Ну, да, так меня иногда называют, и что с того? Почему ты... В чем твоя проблема? — Джеймс брызжет слюной. Глаз Ремуса дергается. — Насколько ты толстокожий? Господи, Джеймс. Скажи мне, какое полное имя у твоего парня? — Регулус Блэк? — Джеймс отвечает, все еще смущенный. — Да, точно! — Ремус вскидывает руку в направлении квартиры. — Регулус Блэк. Прямо как, о, ты знаешь, Сириус Блэк! Джеймс моргает. — Э, да? Ты только сейчас это узнал? — Он сказал, что ему не нравится его фамилия, потому что его семья — дерьмо, и он, в любом случае, практически почетный Поттер. — Ну, да, это правда. Все еще не понимаю... — Джеймс! — вскрикнул Ремус. — Регулус Блэк. Сириус Блэк. — Да? Это достаточно распространенная фамилия, я полагаю, — говорит Джеймс, нахмурив брови. Ремус издает сдавленный стон. — Ты непроходимый тупица. Неужели ты не можешь собрать все воедино? Сириус и Регулус оба из ужасного, жестокого дома с ужасной, жестокой матерью. Они чертовски похожи друг на друга. Брат Регулуса ушел в шестнадцать лет, когда Регулусу было пятнадцать, а Сириус был усыновлен твоей семьей в шестнадцать. Брат Регулуса был одержим мотоциклами, и у Сириуса есть мотоцикл. В день рождения Регулуса у Сириуса был тяжелый день. Честное слово, Джеймс, что не стыкуется? Они же братья! — Подожди, я пропустил день рождения Регулуса? — Джеймс! — Ладно, ладно, успокойся, приятель, — Джеймс качает головой и ерошит волосы. — Я понимаю, что это может быть проблемой, из-за которой стоит потерять голову, но дело совсем не в этом. Этого не может быть. — О, правда? Почему? — бросает с вызовом Ремус. — Потому что у Сириуса никогда не было брата, Ремус. У него была сестра, — говорит ему Джеймс, забавляясь. — Реджина Блэк. — Ох, — Ремус выдыхает и опускается на пол, когда мгновенное облегчение проходит через него, его глаза закрываются. Секунду он просто стоит там и согревается мыслью о том, что они все только что увернулись от огромной гребаной бомбы, потому что на самом деле, это разрушило бы абсолютно все. Для всех них. Он открывает глаза и тут же жалеет об этом. Джеймсу больше не смешно. Джеймс теперь в ужасе, выглядит так, как будто его может стошнить, и все, что он говорит, это: — О, нет. — О, нет? О, нет? — повторяет Ремус все более высоким тоном. — О, боже, — шепчет Джеймс, широко раскрыв глаза. — Боже мой. — Джеймс. Джеймс, ты только что сказал... Ты только что сказал, что этого не может быть. Ты только что сказал, что это невозможно. Джеймс, почему ты выглядишь так, будто это не только возможно, но и почти наверняка так и есть? — взволнованно спрашивает Ремус, его руки трясутся. — Нет, нет, нет, — выдыхает Джеймс и поднимает руку, чтобы закрыть рот, прижимая пальцы к губам. Он издает слабый звук. — О, я трахнул его младшего брата. О, боже. Я... О, я рассказал ему... — Джеймс задыхается, отступает к стене, натыкаясь на нее. — Он убьет меня. Они оба убьют меня. Блять. Блять. Я мертв. О, я мертв. — Но... Но сестра? Я думал... — Ремус не может сдержаться, он издает умоляющий звук, отчаянный. — Реджина? Что с ней случилось? Ты сказал... — Это не... Я не могу. Ремус, я не могу, — Джеймс почти энергично трясет головой. Ремус смотрит на него, недоумевая, его мысли разбегаются. Он пытается собрать все кусочки вместе, но не может. У него нет всей информации. — Ты сказал... — Я знаю, блять, что я сказал! — Джеймс шипит, потянувшись вверх, чтобы запустить обе руки в свои волосы. — Это не имеет смысла. Как у Сириуса может быть младшая сестра, а Регулус — его... — Ремус прерывает себя, и это все? Неужели это произошло? Разве не исключено, что он не знает этого, как лучший друг Регулуса? Регулуса, который скрытен и осторожен. Регулуса, который однажды раскрыл ему секрет и решил, что это означает, что они лучшие друзья. Регулус, которому потребовалось три года, чтобы успокоиться и рассказать лучшему другу о своем травмирующем детстве. Да, на самом деле, это вполне возможно. Шансы довольно высоки, на самом деле. По выражению лица Джеймса, когда он поднимает глаза, Ремус сразу же все понимает. Он быстро моргает, и лицо Джеймса искажается, прежде чем он говорит, низко и жестко: — Это не я должен был рассказывать, Люпин. Он должен был сказать... — Разве ты не считаешь, что я это знаю? — Ремус резко перебивает, его ноздри раздуваются. — И он расскажет. Он может рассказать мне, когда будет готов. Это его дело. Он мой лучший друг, Джеймс. Я бы никогда... — Это не решает нашу другую проблему, не так ли? — Джеймс рычит, схватившись обеими руками за шею и прислонив голову к стене. Он зажмуривает глаза и издает приглушенный стон. — Блять. Блять, я встречался с его братом. Я... Сириус ненавидит... — Сириус ненавидит? — воскликнул Ремус, истерический смех подползает к его горлу. — Нет, Сириус ничего не может иметь против Регулуса, и на то есть веская причина. Сириус, блять, бросил его! Джеймс вскидывает голову. — Не смей, мать твою. Ты не знаешь, каково ему было, и как будто Регулус такой невинный? Он сидел прямо там и... — Не смей, — прошипел Ремус. — Ты понятия не имеешь... — Очевидно, я знаю больше тебя. — Я знаю достаточно. — Ты защищаешь... — Джеймс останавливается, его лицо поникло, а затем он снова становится расстроенным. — Моего парня. О Боже, ты защищаешь моего парня, потому что мой парень — брат Сириуса. Блять. Ебанное дерьмо. Это поражает Ремуса. В полную силу. — Ох. О, я встречался с братом Регулуса. Я трахался... — Он обменивается внезапным, молчаливым взглядом понимания с Джеймсом, оба они застывают в ужасе. Он шепчет: — Джеймс. — Не надо. Пожалуйста, не говори этого, — шепчет Джеймс в ответ. — Это... Это не сработает, — прохрипел Ремус, и Джеймс снова ударяется головой о стену. — Мы... Ты знаешь, что ничего не получится. Мы не можем этого сделать. — Черт, — хрипло произносит Джеймс. Он смотрит прямо перед собой, словно ничего не видит, и Ремус задается вопросом, не кажется ли ему, что его тоже разрывает пополам. Более мягко, более искренне, более болезненно, он повторяет: — Блять. И да. Да, это то, что уместно, не так ли? Заметки к главе от автора: Для тех, кто проверяет примечания: В этой главе Регулус раскрывается перед Джеймсом как транс. Джеймс отвечает ему доброжелательно. Позже в главе Джеймс пытается успокоить Ремуса, что Регулус и Сириус не братья, потому что у Сириуса была младшая сестра, и только немного запоздало понимает, что произошло, что у Сириуса вообще нет младшей сестры, а есть младший брат. Он не говорит прямо, что Регулус транс, но Ремус понимает это, и Джеймс расстраивается, потому что он не собирался рассказывать об этом Ремусу, но Ремус тоже поступает правильно, уверяя Джеймса, что Регулус может рассказать ему, когда будет готов. Кроме того, в какой-то момент Сириус прямо заявляет, что его мать избивала его, и он ненавидел свою жизнь до такой степени, что мечтал о том, чтобы умереть, лишь бы не быть дома. Он не вдается в подробности, и Ремус утешает его. Это два самых тяжелых момента в главе, и, надеюсь, я обращалась с ними осторожно. Реалистично, но так, как они того заслуживают. Всем тем, кто только что закончил главу... Как мы себя чувствуем?