На разных языках

Tricorne

24 мая 1793 год. Имение семьи Кирштейн, Франция.                     Пробила полночь. За окном — свежий воздух и открытая терраса с длинной лестницей, ведущей в пышный сад. Там стебли еще не успевших расцвести цветов засыпали под покровом ночи. Ветки высоких деревьев медленно кланялись перед яркой луной, а листва приглушенно шелестела. Где-то за темно-зелеными кронами виднелась водная гладь, никем и ничем не тронутая.       Любому гостю зеленого, гостеприимного поместья хватило бы всего несколько движений, чтобы отворить массивную, выполненную из красного дерева, дверцу, но… В этих кругах это звалось невежеством. Поэтому стоящий у окна юноша мог только представлять, как в лесу кто-то шуршит сухими листьями, хрустит хвойными ветками и вынюхивает желанную добычу, смотря через лесную глушь парой тепло-оранжевых глаз, сравнимых с цветом чистейшего янтаря. Но то было на улице.       В поместье же царила совершенно иная атмосфера. По всей территории расхаживали дворяне: приезжие гости и сами хозяева, которые решили третий раз за месяц устроить званый ужин. Возле высокого секретера расположилась группа мужчин в официальной придворной одежде: в длинных жюстокорах из бордовой, словно самое изысканное вино, бархатной ткани, жабо и черных кюлотах. Они разговаривали о чем-то своем в окружении главы семейства Кирштейн.       Его же жена в пышном темно-синем платье сидела в другом углу зала на кресле с тонкими позолоченными ножками перед своей собеседницей, одетой под стать остальной знати.       — Ох, mon chère Madame Йегери, — выдохнула Марсель Кирштейн, поправила завитые шатеновые локоны и задумчиво взглянула в сторону, — мой сын никак не трудится в последнее время. Неужели на него, как и на нас всех, напала жуткая печаль?       Марсель поджала пухлые губы, укрытые тонким слоем нежно-розовой помады и продолжила смотреть в сторону одной группы мужчин. С гранеными стаканами в руках, с толстыми трубками они переговаривались между собой о чем-то важном, раз их речь ни на минуту не преломлялась молчанием: они делали паузы лишь для того, чтобы отпить глоток коньяка и предоставить возможность вступить в диалог оппоненту.       — Mon chère Madame Кирштейн, и представить сложно, каково нашим детям в такое время, — произнесла женщина средних лет в длинном, не менее пышном зеленом платье Карла Йегери. — Не нам же проживать дальнейший век, — и поднесла бокал шампанского к губам, делая скромный глоток.       — Полностью согласна с вами, — произнесла Марсель и замолчала, оглядывая своего сына в компании мужа. Как же она им гордилась, но и, как настоящая мать, переживала.       Точно так же думала и Карла Йегери. Она взглянула в противоположную сторону зала, туда, где, прислонившись к стене, стоял ее сын: высокий, статный, но ветреный юноша со скучающим выражением лица. В подобающей одежде, видимо, готовый к разговору, но добровольно не общающийся ни с кем. Казалось, он даже не смотрел на mamа́n с их прихода в поместье. Он то и дело поглядывал в окно, расхаживал по залу и потягивал шампанское из длинного бокала, что ему вежливо предоставляла прислуга. Уже в третий раз.       — Смею спросить, ваш сын Monsieur Эрен Йегери не в столь ужасном состоянии? — вежливо поинтересовалась Марсель.       Карла лениво моргнула и повернула голову к собеседнице, переставая витать в собственных размышлениях. После чего она никак не могла заметить, как ее сын в одну секунду перевел на нее взгляд и медленно направился к ней с бокалом в руках.       — В последнее время Эрен очень много читает. С утра до ночи сидит в библиотеке. Я его совсем не вижу, — с печалью в голосе произнесла Карла. — Даже сейчас он стоит вдали от меня и своего отца. Что же с ним творится?       Что же с ним творится?       Эрен остановился не слишком близко, но и не слишком далеко, чтобы услышать весь диалог. Юношеское любопытство разыгралось в нем не на шутку. Ну, а что ему делать иного? Идти к отцу, встать в «болтливый» круг и высказывать свою точку зрения насчет войны, вступления в крепкий союз Англии и Испании? Никак нет. Эрену это было не по нраву.       Он понимал, что раз его семья значится в таких кругах, следовательно и ему принадлежало негласное наследство дворянской семьи: сейчас он должен был стоять рядом с рара́, с рара́ друга детства, с самим другом детства и… еще с каким-то незнакомцем, одетого в длинный черный, совсем как смола, жюстокор с белоснежными лентами, обвитыми вокруг шеи. Он стоял к Эрену боком, отчего его лицо прикрывали короткие иссиня-черные волосы и треуголка. Просто прекрасная треуголка.       От увиденного у Эрена ощутимо перехватило дыхание, рукой он сжал ножку бокала и остановился на месте. Совсем забыл про mamа́n и рара́, который, к прочему, внимательно глядел на Monsieur Кирштейна, что-то жестикулирующего собеседникам. И Йегери отлично знал, что повторяющийся уже во второй, а то и совсем в третий раз жест перезарядки ружья — говорил о том, что рара́ друга детства вновь рассказывал об охоте либо на кабана, либо на лань. И всем приходилось его слушать. Но, видно, только не ему. Не тому незнакомцу, который медленно отпил горьковатый напиток и повернул голову в сторону Эрена. И даже тогда он не перестал смотреть в ответ.       Что-то в груди в миг обожгло, словно черкнувшая спичка по коробку. Казалось, это он только что выпил тот коньяк. Но нет, это чувство было нечто другим. Тепло быстро прогулялось от кончиков ушей и наконец замерло в районе живота, принося ноющее ощущение. Приятное и покалывающее искрами ощущение.       — Наш придворный врач говорит, что таким способом Эрен избегает реальности, — наконец произнесла Карла. — Что же станется с растущим поколением? Боюсь об этом говорить…       Она потянулась миниатюрной ладонью к губам и отрицательно помотала головой, выражая беспокойство и неготовность принять сложившиеся обстоятельства.       — Ах, mon chéri, не переживайте. Наша прекрасная Франция и не через такие темные дни проходила. Спешу вас успокоить, что наши мужья и приглашенные гости делают все, чтобы небо вновь стало чистым.       Но Карла лишь помотала головой и судорожно выдохнула.       Стоящий возле окна Эрен отвернулся от лицезрения и слушания подобного разговора. Желалось убежать. Желалось сбежать от опостылевшей вычурности, торжественности. На сегодняшние дни Эрен был еще слишком молод духом, ему не льстило сидеть в обществе стариков и слушать их россказни. Он был уверен в том, что на том озере за маленьким сосновым лесом, — куда интересней.       Группа мужчин закончила обсуждение и направилась к креслам.       — Mon amour, что-то случилось? — спросил Гриша Йегери, разглядевший неладное выражение на лице жены.       — Вас кто-то расстроил, Madame Йегери? — спросил Monsieur Кирштейн и легким движением кисти указал прислуге принести бокал воды.       — Отнюдь, уважаемые, — проговорила Карла и вздохнула. — Признаться, боюсь вам поведать свои ужасающие мысли.       — Madame Йегери, поверьте, в моем имении вы можете говорить о чем заблагорассудится.       — Тогда, я скажу, — решительно проговорила Карла и поднялась с места, гордо задирая подбородок в окружении собравшихся. — Je veux que notre vénérable France soit vaincue!       Молчание охватило зал. Эрен огромными глазами смотрел на mamа́n, которая ни капли не сожалела о сказанном. Йегери осушил бокал шампанского в одну секунду. Ровно так же, как и Карла принесенную прислугой воду.       — В ваших словах есть правда, — наконец произнес Monsieur Кирштейн, сводя руки в замок за спиной.       — К нашему же сожалению, — произнес Гриша и приобнял жену за талию. — Темный век проживает наша любимая Франция, а вместе с ней и мы…       И между ними завязался новый диалог, уже не только мужчин, но и двух дам. Новый круг, новое обсуждение, которых на этот раз Эрен не выдержал и быстро стушевался, заходя на террасу и закрывая за собой дверь.       Свежий, прохладный воздух полоснул по легким, похлопал по теплым щекам. Теперь можно было вздохнуть полной грудью, находясь в одиночестве. Почти в одиночестве. Ведь терраса, к удивлению, была не безлюдной: мужской силуэт виднелся сбоку, в нескольких туазах от Эрена, но ему это было неважно. Он все равно прошел к балюстраде и уложил на них руки.       Не успел Йегери начать поток размышлений, как почувствовал чужой взгляд. Внимательный взгляд сбоку, который будто бы манил к себе, манил взглянуть в ответ.       Но вместо этого Эрен, собирая последние силы на примитивную вежливость к незнакомцам, задал соответствующий вопрос:       — Я вам чем-то не по нраву, Monsieur? — спросил Эрен.       Он думал о том, что помешал мужчине находится в одиночестве в эту лунную ночь. Но это было ошибочное мнение. Ведь слышимый далее голос оказался грубоватым, хрипловатым и… спокойным, прямо как водная гладь в безветренную погоду.       — Мой взгляд не значится как неучтивость, — проговорил незнакомец, после чего добавил. — Excusez-moi.       — Тогда же… — начал Эрен, посмотрел на собеседника и невольно ответил на его внимание, — как значится ваш взгляд?       — Заинтересованность.       — Боюсь вас огорчить, Monsieur. Я нахожусь здесь не по собственной воле, и на сегодня моя вежливость оканчивается на «Au revoir».       Monsieur еле слышно хмыкнул.       — Хотите сказать, что вы заперты в кругах интеллигенции, а на деле приходитесь обычнейшим глупцом?       И Эрен тихо рассмеялся, буквально чувствуя, как его лицо ныне было схоже с каменной глыбой. Сейчас же пересохшие губы и вовсе растянулись в легкой улыбке, кожа совсем немного покалывала непривычной болью. Казалось, это был его настоящий, искренний смех спустя полгода.       — Ви, так оно и есть.       Ветер приятно путал волосы, собранные в высокий пучок, и Эрен прикрыл глаза. Он позволил молчанию охватить террасу. Йегери думал о том, почему же душу этого мужчины занесло ровно на эту террасу. Разве он составлял компанию рара́ и рара́ другу детства? Верно, составлял. Пытался составить, по всей видимости.       Эрен оглянулся на окно, выходящее в зал. За стеклом по прежнему продолжался диалог компании, в которую уже входило два члена семьи Йегери, и никто из них пока что не заметил отсутствия младшего Йегери.       Никто и не заметит его отсутствия еще час.       — Луна сегодня полная, — вдруг проговорил Эрен, смотря куда-то на горизонт. — Не хотите ли сбежать со мной?       Он ни на что не наделся, ничуть. Но прогуляться в такой компании ему и вправду желалось. Чем-то этот незнакомец зацепил юношеский взор, охватил грудь жарким огнем, который явно не смел потухать до окончания сегодняшней ночи.       — Я составлю вам компанию.       Monsieur оттолкнулся от балюстрады и первым проложил маршрут по вымощенной дороге. Гравий под ногами приятно хрустел. Смотря за тем, как мужчина поравнялся с ним, свел руки на спине и ровно вышагивал в своем направлении, — у Эрена замирала кровь. Мужчина был грациозен, прекрасен, красив.       — Вы настолько устали от компании моего рара́, что согласились на мое ребячество? — спросил Йегери, неспеша осматриваясь и влюбленно разглядывая ночной пейзаж пышного сада.       — Ваш рара́? — спросил Monsieur. — И кто же он?       — Не бойтесь, мой рара́ — не тот человек, кто рассказывал вам три раза про охоту на лань.       — Так значится ваш рара́ — тот человек, кто рассказывал про приобретение нового ружья?       И Эрен вновь рассмеялся переливчатым смехом, невольно ощущая растущую, горящую жизнь внутри себя.       — Ви, это мой рара́.       — Ваш рара́ — і́diot, — вдруг произнес Monsieur и посмотрел на ничуть не удивленного собеседника. — Научный рост достопочтенной Франции превосходит все ожидания. Совсем скоро нас ждут новые оружия, с помощью которых можно будет точно стрелять не только по ланям, но и по муравьям.       Они остановились возле промежутка между соснами. Вытоптанная тропинка вела к лесному озеру. И Monsieur пропустил Эрена впереди себя.       — Вы разбираетесь в оружии? — спросил Эрен, продолжая идти и по пути убирая от лица ветки деревьев.       — А вы? — ответил он вопросом на вопрос, никак не изменяясь в, казалось, равнодушном выражении лица. — Думаю, что нет, иначе вы бы сказали, что я несу полнейший вздор. Ведь именно этим я и занимаюсь.       Эрен уже не мог контролировать новый прилив смеха и просто позволил этому быть. Monsieur был по-настоящему великолепен. А Йегери очень-очень глуп, раз позволял чувствам захлестнуть его юношеское сердце. Ах, эта пора влюбленностей.       Они вышли из маленького леса и прошли к берегу. Все же поместье Кирштейн не зря прозвали: зеленым. Жить под носом лесного озера — по-настоящему сказочно. Впереди горизонт заграждал стройный ряд высоких сосен, листвой едва позволяющий пробираться свету сквозь них. Вот только луне они ничем не могли преградить путь: на спокойной глади воды виднелось ее четкое отражение.       — И все же, — начал Monsieur, смотря за тем, как Эрен присел возле воды и окунул в нее кончики пальцев. — Почему же ваша юношеская голова игнорирует происходящие события? Званые ужины семьи Кирштейн — отличная возможность узнать о том, что же люди по-настоящему думают о революции.       Взгляд Йегери заметно потух, хоть и был обращен на воду, на пальцы, которыми он портил отражение лунного света.       — Революции? Как же я могу думать о ней, когда не могу понять, кто же я такой? Мой і́diot-рара́ думает, что в будущем из меня получится отличный врач. Но, смею сказать, что я не с первой попытки попадаю ниткой в иглу, — он посмотрел через плечо на собеседника.       — Не хотел бы видеть вас перед собой после огнестрельного ранения от незнакомого мне якобинца, — он в ответ посмотрел на Эрена, который не стыдился своей улыбки. И, видимо, только из-за этого Monsieur не стал таить своей дерзкой мысли. — Мне по нраву ваши мысли. Но то, что вы самый очевидный глупец — никак не стану отрицать.       Эрен хмыкнул, провел пальцами по воде и сел прямо на голую на землю, даже и не думая о том, сколько грязи останется на его жюстокоре.       — Вода сегодня теплая, — оповестил Йегери.       Внутри, прямо под сердцем, разрастался настоящий шторм от слов незнакомца. А после того, как Monsieur наконец сошел с места, снял с себя жюстокор и сел на него, — воображаемый берег юноши и вовсе затопило, захлестнуло огромной волной. Даже спокойная гладь воды, на поверхности которой виднелось отражение луны, — не могла препятствовать.       Все вокруг было таким красивым, что юношеской душе хотелось все испортить.       И его внутренняя буря наконец пролилась наружу: одним дерзким махом руки он снял треуголку с мужчины и кинул на несколько десятков туазов в озеро. Эрен ожидал возмущения, любой эмоции, но только не серьезного взгляда светло-серых глаз. Такие выразительные глаза… А в них блеск от лунного света. Кожа — настоящий мрамор, подороже, чем исполненные статуи в пышном саду имения Кирштейн.       — Обидчивый глупец, — проговорил ровным тоном Monsieur, хмуря тонкие черные брови. — Вы как щенок, ваш юношеский хвост так и виляет при любой угрозе самомнения.       — Ви, Monsieur, — спокойно признал Эрен и лег на траву, заводя руки под голову. — Вам на вид все двадцать, но ваши волосы уже готовятся седеть от простейшей игры, которую придумал тот самый обидчивый глупец.       Мужчина снял башмаки и, прихватив с собой сухую ветку, поднялся с места. И Эрена забавлял этот пейзаж: плавающая треуголка, колыхающееся отражение луны при каждым шумном шаге Monsieur и безусловно его сосредоточенное, едва раздраженное выражение на лице. Йегери мог пожалеть бедные несчастные кюлоты, но, по правде своей, он был нескончаемо весел, даже рад.       — Вы — наглый лжец, — проговорил Monsieur, стоя по колено в воде и доставая веткой треуголку. — Вода до ужаса холодная.       — Но не холодней, чем вы.       На грудь что-то упало. Мокрое и не слишком тяжелое. Нетрудно было догадаться, что это была треуголка Monsieur.       — Мой вам подарок, — с блеклым пренебрежением бросил он и сел на землю.       — Мне чужое чуждо, — проговорил Эрен и отложил вещь в сторону, — благодарю.       — А я вам чужд? — вдруг спросил Monsieur. — Иль вы продолжите свои бестолковые игрища?       Эрен в удивлении раскрыл глаза, когда Monsieur поставил ладонь рядом с его головой и навис сверху, преграждая вид на яркую луну. Темные волосы сливались с сосновым лесом на горизонте, лишь блеск от ночного света переливался по некоторым прядям. Йегери смотрел, как завороженный.       — В таких вопросах я предпочитаю быть тем самым глупцом, Monsieur, — проговорил он, медленно убирая руки из-под головы.       По нему бродили взглядом. Чистым взором, окутывающим, как настоящий туман. Только вот тумана весной Эрен никогда не видел. Ровно так же, как и давно не чувствовал на своей горячей щеке прохладной, суховатой ладони. И Йегери первым нарушил тишину: привстал на руках и желанно прикоснулся губами к чужим. Мягким. Приятным. Это был чувственный порыв. Поцелуй вышел дерзким, негласным и запрещенным.       Затаившись в лесу возле озера, они мяли землю, Эрен грел ее спиной. Он завел ладонь в черные волосы, сжимая их в кулак и шумно выдохнул, не скрывая жаркий пыл. Их языки переплелись между собой: настоящий французский поцелуй. Monsieur дышал томно, горячо. Настолько, что Эрен не мог не представлять его в похабных фантазиях.       Они просидели на берегу еще около десяти минут. В непрерывном молчании. В уютном молчании, которое наконец настигло Эрена. Однако, к сожалению, час не мог длиться бесконечно: уйти с озера все же пришлось.       Массивные двери открылись перед лицами молодых людей, пропуская их вовнутрь. Тишина охватила зал, самих встревоженных дворян. Все стояли: крепкой рукой Гриша прижимал Карлу к себе, а остальные столпились подле них. В одну секунду, все они стали переводить изумленные взгляды с лица Эрена, с которого буквально не сходила улыбка, на бледное лицо растрепанного Monsieur, не пытающего скрыть не успевшие высохнуть кюлоты.       — Fils! Mon cher! — Карла тут же вывернулась из расслабленных объятий мужа, быстрыми шагами подошла к Эрену и взяла его лицо в ладони. — Ты весь растрепанный. В грязи, в траве. Где ты был?       — Monsieur Леви́? Вы в порядке? — поинтересовался Monsieur Кирштейн, окидывая подозрительным взглядом объявившихся. Несложно было догадаться о том, какой вопрос за этим последует. — У вас возник конфликт?       — Мы его разрешили, Monsieur Кирштейн, — спокойно проговорил Леви́, не смотря на усмехнувшегося Эрена.       — Ви, рара́, mamа́n, — он кивнул и посмотрел на Monsieur. — У Monsieur Леви́ очень хорошо слажен язык. Я получил огромный жизненный опыт из… Нашей дискуссии.       — Правда? — спросила Карла и облегченно выдохнула, прикладывая ладонь ко своей груди. Она с живым блеском в глазах посмотрела на Леви́. — Сердечно благодарю вас, — и оглянулась, — но, к сожалению, нам пора.       — Mon amour, — Гриша предоставил жене локоть и посмотрел на остальных гостей. — Au revoir, уважаемые.       Легкими поклонами головы знать попрощалась с семьей Йегери. Только Эрен решил попрощаться вслух с одним-единственным человеком:       — Au revoir, Monsieur Леви́, — Эрен произнес его имя с легким трепетом, прикрытой страстью.       — Au revoir, — попрощался он в ответ, взял бокал шампанского и ушел.       Ровно так же, как и Эрен пошел на выход из поместья.       Они ушли. Никто не знал, встретит ли Эрен Monsieur Леви́ снова. Но, судя по слухам, семья Кирштейн на днях запланировала еще один званый ужин.