You've got me nervous to speak

      Как бы парни не старались, в две руки подметая полуразрушенную комнату хижины Хоппера, пыль, как на зло, разлеталась по всему помещению мелкими, пляшущими перед глазами хлопьями. «Может, это и не пыль вовсе» — эта мысль, глупая, глупая мысль заставляет Уилла вздрогнуть из-за всплывших воспоминаний об изнанке, но тут же отходит на задний план, потому что не время. Увидев, что Майк уже закончил со своей частью и отставил метлу куда-то в сторону, Уилл поторопился, вскоре делая то же самое. Неловкая тишина воцаряется в гостиной, когда оба остаются без дела: Джонатан и Ненси заколачивают окна снаружи дома, Эл только что ушла к себе в комнату, а Аргайл, как обычно, на своей кайфовой волне — смотрит грибы в лесу неподалёку. — Она разговаривает с тобой? — Уилл оглядывается на приоткрытую дверь в комнату Эл. — Немного. Просто... Они плюхаются на такой же пыльный, как и вся мебель в доме, диван. — Мы расстались. — На этой фразе Уилл замолкает, удивлённо уставившись на Майка, пока тот тщательно старается рассмотреть каждую трещинку в полу под ногами. — Чёрт, мне... Мне жаль. А потом — снова тишина. Но на сей раз она не неловкая, более того — даже нужная. Пытаясь подбодрить друга хоть как-то, Уилл аккуратно берёт Майка за плечо, взглядом показывая то дружеское понимание и сочувствие, которое, как он считает, ему сейчас необходимо. Майк сердце, Майк лидер. И он, конечно, заслуживает поддержки получше, чем эта нескладная, банальная фраза. Уилл это понимает; Уилл уже лихорадочно перебирает на языке слова. Потому что Майку, должно быть, плохо от такой перемены, и это вовсе не удивительно. Уилл понимает и это. У Уилла от его эмпатии плечи опущены, глаза налиты грустью и разочарованием. Однако о Майке такое сказать нельзя. Конечно, он всё ещё напряжен, разглядывает рассеянно трещины в полу и совершенно не выглядит беспечным. Уилл замечает это не сразу, но его рука всё равно в итоге соскальзывает в непонимании с плеча на диван. — Мы поговорили и пришли к тому, что лучшим решением будет порвать. То есть... Остаться друзьями. Конечно, это не значит, что мы больше не будем общаться. Эл моя... подруга. — Слова заплетаются на языке, а глаза мечутся по всей комнате, — лишь бы не смотреть на него — ища опору. — Послушай, — Уилл, пытаясь подступиться как можно аккуратнее, пододвигается ближе. — Ты молодец, что поговорил с ней. Не переживай на счёт этого, хорошо? А мягкая рука возвращается на плечо вновь, и Майк боится, что ещё чуть-чуть, и он сделает или скажет что-то не то. Испортить всё, что они выстроили по крупицам с самого их примерения, не хватало ещё. И либо Майку показалось, либо его сердце вдруг начало биться пуще прежнего, а руки, точно у тринадцатилетнего мальчишки, вспотели. Голос рядом заземлил самую малость: — Эй, у тебя кровь... Супер. Просто отпад. Теперь, когда они знают о симптомах "вторжения Векны в твои мозги", когда столько людей от этого уже пострадали, у него вдруг, как назло, течёт из носа сраная кровь. Хорошо, ладно. Возможно, Майк немного драматизирует. В конце концов, у него не было всех этих жутких видений и кошмаров. А кровь из носа — просто ещё один признак того, насколько сильно он, идиот, нервничает, когда его "абсолютно-точно-просто-друг" успокаивающе нашёптывает ему своим приятным голосом слова поддержки. Майк вздрогнул, когда его осторожно развернули к себе. Через мгновение он почувствовал руку Уилла на щеке, а затем и его большой палец, нежно поглаживающий губу, искусанную до крови. И чёрт дёрнул Майка посмотреть на него. Потому что он, конечно же, тут же опустил глаза ниже положенного — ниже глаз и переносицы, ниже носа и выше подбородка. А вот и главная проблема века. В какой-то момент Майк стал замечать за собой такую глупую, ужасно смущающую чушь: уже несколько раз — раз десять точно — с момента их встречи в аэропорту, он не мог оторвать от Уилла глаз. Вот как приклеили. Точно. И наверное, можно было бы сказать, что это — сущий пустяк, ведь они друзья детства, которых впервые в жизни разлучили так надолго. Один лишь нюанс: Майк не смотрит. Майк пялится. Быть может, он делал всё это время. Сейчас, в хижине, пока Уилл подметал пол. Пару дней назад, на ролледроме, а потом в комнате, прикусывая от волнения губу, потому что, чёрт, Уилл так хорошо выглядит. А после — ещё через пару дней, когда его девушку увезли злые дяди и тёти, а Уилл подарил ему эту чудесную картину. И всё говорил, освещённый ласковым солнцем из окна, говорил ему что-то... Кажется, про сердце. У Майка, честно говоря, все его слова перепутались, перемешались в какой-то мурчащий, низкий звук, взвились в голове вихрем. У Уилла и теперь лицо горит белыми лучами; разливается по его шее и уголку челюсти свет, задевая все родинки. И лицо Уилла, почему-то, находится так непозволительно-приятно-так-приятно близко, что уже хочется, так хочется... — Прости, я... Все звуки на секунду замолкают, будто ожидая дальнейших действий вместе с Уиллом. Слышно только громкое дыхание Уилла, приближающееся всё ближе и ближе. И теперь Майк может почувствовать его: Судорожный, отчаянный, радостный Уилл вокруг, внутри и снаружи него, окружает его своим запахом и чувством. Уилл хватается за плечи, остервенело впиваясь в рот, и Майка снова будто бы выдергивают на землю его отчаянная хватка, поглаживания, и губы с металлическим привкусом. Губы-губы-губы-губы. Всё это так похоже на мечту, ту самую, что Майк закрыл на ключ в самом дальнем ящике мыслей, пообещав самому себе не вспоминать о ней никогда-никогда. У него, вроде как, получилось забыть про ящик. А сегодня Уилл за пару секунд нашёл его, и, вытащив самую тайную, самую сладкую мысль, превратил её в реальность. Тут его валят на скрипучий диван и продолжают жадно вылизывать рот, от чего по всему телу пробегаются мурашки. Уилл хрипит, надламывается голос, но каждый его вздох и полустон отдаётся невыносимым жаром в груди, скручиваясь комом внизу живота. Рука его вслепую пытается нащупать чужую — такую же дрожащую и тёплую — обхватывает её, прижимая к боку. Уилл ужасно целуется — но Майка это ни капли не смущает, и он направляет его сам, ведь опыт, какой-никакой, есть. Пусть и идиотский. Свободная ладонь перемещается с шеи на щёку, и Уилл неуклюже, торопливо повторяет за ним, кое-как оторвав руку от талии. Они чуть не падают с дивана, но продолжают судорожно впиваться друг в друга губами – в шею, губы и подбородок. — Эй! Каким бы прекрасным не был этот момент, его приходится прервать. А всё потому, что в дверях стоит разъярённый шериф, ошарашено глядя на них обоих. Майк, от столь неожиданного визита "любимого" Хоппера с глухим стуком падает на пол, тут же изворачиваясь по-своему: локтём об пол опирается, а голову придерживает ладонью. Уилл, всё ещё не отошедший от пере-поцелуя — недо-прелюдий, пытается восстановить сбившиеся к чёрту дыхание, неловко потирая раскрасневшуюся щёку. — Здрасьте, – Из-за неудобного положения рука Уилера неприятно зудит, но тот держится, и в своём стиле выдавливает идиотскую ухмылку: – давно не виделись. Вы похудели. — Сукин ты сын, Майк Уилер! — Он подходит ближе. — Сначала моя дочь, теперь мой сын, да что ж такое... Пока шериф гавкает на самого любимого в мире Майка, тот каким-то чудесным образом уже успевает забраться обратно на диван и крепко прижаться к Уиллу. На крики Хоппера в дом влетают испуганные Нэнси и Джонатан. Увидев, что с детьми всё нормально, они успокаиваются, однако интерес в произошедшем никуда не пропадает: — Что произошло? — На вопрос Нэнси, Джим лишь грозно молчит, тёмным взглядом сверля двух хихикающих голубков. На лице старшего Байерса мгновенно появляется тёплая улыбка, когда он видит обнимающихся Майка и Уилла: — О, Господи... Неужели... — Джонатан, закатив глаза и позвав Хоппера помочь с окнами, выходит на улицу. Уголки губ Уилла поднимаются, а улыбающиеся глаза тут же становятся мокрыми. — Я люблю тебя, — Он кладёт голову на расслабленное плечо, продолжает тихо-тихо: — Давно ещё. Всё такая же тёплая ладонь ложится на спину Уилла — Я тоже. Тоже люблю тебя. — Майк облегчённо выдыхает. — И я... Я, кажется, полный придурок. Ещё несколько минут они сидят в тишине, пока Уилер не обрывает её: — Теперь хоть говорить нормально могу. — Ты о чём? – Уилл непонимающе изогнул бровь, подняв голову с плеча. Молчит. Не будет же он говорить о том, что настолько был безума от Уилла, что язык заплетался, а в голове крутилась только мысль «не смотри на его губы»? Бред полный.