Пособие для непослушных: закрывайте окна на ночь

— Ай! — Я ещё ничего не сделал. — Вот и оставь их в покое. Мои ноги не твоя забота. — Если не залечить, то и твоей заботой они больше не будут: отвалятся. Девушка стушевалась. Спросить, правда это или он опять шутит, не осмелилась. Таких глубоких ран у нее никогда не было, поэтому она решила довериться лису. Хуже не будет, наверное. Тхуан уже не шипит от боли. Плотно стискивает зубы, когда терпеть нет сил, жмурится. Смотрит на свои окровавленные ноги, смотрит на руки Рана, что умело стирают запекшуюся кровь с кожи и методично смазывают царапины какой-то вонючей мазью. Порой искоса смотрит на кумихо. На его нахмуренные брови, суровый взгляд, на мешки под его глазами. На губу нижнюю, под которой царапина красуется. Горечь утраты, невосполнимой потери, упущенной возможности режет сердце. Ран идеально играет роль заботливого жениха. Сердце щемит от осознания, что все, произошедшее в деревне, глупое притворство. Улыбка эта перед матерью ее, маска благочестивого молодого человека, прикосновения нежные — все фальшь лисья. Тхуан о матери думает: быть может, в последний раз видела ее. Думает о том, что было бы, проснись монстр внутри нее прямо в деревне. О том, как счастлива мать, что у дочери такой суженый появился. Тхуан притворяться не умеет. — Так и не вышла замуж по любви, как мечтала, — говорит она с грустной улыбкой, когда кумихо ногу ей бинтует. — Что для тебя по любви? — Когда оба любят, а не один. Тхуан не хочет это говорить, но язык опять живет своей жизнью. Ран на это ничего не отвечает, даже взгляд на нее не поднимает. Тхуан кажется, что она для него прозрачная теперь, незаметная. Что помогает он ей сейчас лишь потому, что иначе от старика получит. Звенящая тишина в комнате напрягает безумно. Тхуан жалеет, что сказала это: после всего, что натворила, Ран ее ненавидит и даже знать ее не хочет. Понимает, что она сама все испортила. Ран последний узелок завязывает и поднимает на нее пронзительный взгляд. Тхуан задерживает дыхание, понимая, что сейчас он ответит. Ждет, когда он в очередной раз по сердцу полоснет. Но Ран молчит. Она выдыхает то ли с облегчением, то ли с разочарованием, когда он поднимается с колен и направляется к выходу. А Ран на секунду задерживается в дверях и говорит вдруг, не оборачиваясь: — Сбылась твоя мечта, будь уверена. Строгий голос кумихо уже слышится на улице. — Нет, даже не думай. Я знаю, что ты хочешь. Мы не оставим эту лошадь. Она свою роль уже сыграла. Смерти Хо недостаточно было? — Тебе-то что, дурень! Я буду за ней ухаживать. — Нет, старик, ухаживать за ней буду я, и ты это прекрасно знаешь. — А в город ты меня на себе возить будешь? — Опять та же песня. Дед, сколько раз тебе объяснять… Эти двое как обычно начинают собачиться, и все как будто возвращается на круги своя. На душе теплеет. Тхуан вдруг улыбается сухими обветренными губами, совсем некстати. Тхуан про змея где-то там, внутри, забывает. Тхуан начинает понимать, что имел в виду старик сегодня утром. Ран любит ее, кажется. По крайней мере, хоть немного. Она выбегает за ним на улицу, превозмогая боль, и своим появлением прекращает их перепалку. Смотрит на Рана сияющим взглядом, дышит часто. Кумихо, завидев ее, лишь злее становится. — Ты куда вышла? Ещё и босиком! Иди отлеживайся и не мозоль мне… Пара шагов к Рану оказывается самой болезненной. Тхуан чуть с ног его не сбивает своими объятиями. — Прости меня, прости, прости, прости… Она взгляд на него не поднимает и жмется щекой к его груди. Через пропасть, что он между ними возвел, прыгает. Извиняется так, как даже перед матерью ни разу не извинялась. Боится, что он скажет что-то колкое, что оттолкнет, а потому ещё крепче к нему прижимается. А Ран вдруг неуверенно обнимает ее в ответ. По голове гладит. — Не ты в этом виновата, бестолочь. Тхуан хочет сказать ему, что тоже любит. Много лет уже любит, сильно любит, а сказать стесняется — приличные девочки так себя не ведут. Тхуан не может сказать и слова. Нутром чувствует приближение опасности. Тхуан чувствует, как время ускользает сквозь пальцы. — Он выйдет сейчас… — и отталкивает Рана, подальше в перелесок отбегает, чтоб дать лису фору. — Поймайте… Тхуан чувствует, как стремительно теряет контроль над собственным телом и разумом. Прежде чем окончательно погрузиться во тьму, девушка с горечью осознает: первую ночь в качестве невесты она проведет в амбаре.

***

— Как проснется, веревки развяжи, завтраком накорми и делом каким-нибудь займи. Нечего ей тут просто так ошиваться, — Ран заваливает старика поручениями. — Невеста твоя, а нянькаться с ней мне, — ворчит дед больше по привычке. — Мне тоже с твоей Хо нелегко приходилось, так что не ной. Долги надо возвращать. Куда он собирается, дед не спрашивает, и Ран ему за это благодарен: нет смысла языком чесать, если еще не уверен в своей идее. А Ран дома в считанные часы оказывается — по крайней мере, когда-то это место действительно было домом. На вершине горы тихо, вымерло все. Сюда даже птицы не залетают, чтобы гнезда свить. Когда-то тут зелень была и зайцы бегали, а сейчас гора и не гора вовсе — так, безжизненный холм, бельмо на этой земле. Когда-то тут семья его была и щенок размером с наперсток. Ран вдаль смотрит, дышит медленно, неглубоко. У Рана ребра болят от вчерашней стычки со змеем. Ему потребовалось немало времени, чтобы обуздать проклятого и в амбар засунуть, да и у Тхуан утро вряд ли будет добрым: вчера ему пришлось хорошенько заломить ей руки, чтобы хоть какое-то преимущество выиграть. Ран справился бы куда быстрее, если бы не думал, что каждый удар по змею отразится синяками на ее теле. Времени чертовски мало, надо действовать. Монстр внутри Тхуан сильнее становится, и противостоять ему становится труднее. Ран гордость и обиду подальше прячет, а это дается нелегко. Ему помощь брата нужна, только вот о брате давно уже ничего не слышно. У Рана в запасе дня два-три до того, как имуги в теле хрупкой девчонки обретет катастрофическую силу и убьет ее и каждого, кто попадется ему на пути. У Рана лишь одна попытка.

***

— Как успехи? — в ответ на слова старика Ран лишь хмуро покачал головой. — Успехи с чем? Дед подскочил от неожиданности и дал Тхуан по лбу — не больно, но обидно. — Тьфу ты, деревянная! Крадешься как лисица, пугаешь только. — Ну уж не прямо лисица, — хмыкнул лис. — Так, небольшой табун лошадей. Кстати, лошадь я завтра в город верну. — А Тхуан уже сена ей накосила, зря, что ли? — победоносно выдал дед. — Это она себе косила, чтобы в амбаре спать мягче было. Старик осклабился, а Тхуан лишь беззлобно показала лису язык. Она рада была видеть его: сутки считай не виделись. Старик не рассказал, куда кумихо ушел ни свет ни заря, вместо этого работой по горло загрузил. Ран тоже, кажется, делиться подробностями своего дня не хотел. Тхуан любопытство съедало, однако в тот момент куда важнее было то, что он вернулся, хоть и ближе к ночи, а не где пропадал. — Пойдем на пруд? — предложила она вдруг, когда старик к лошади своей потопал. Ран, на удивление, согласился. На улице уже темнело. Близилась осень, и сумерки окутали лес раньше обычного. Ветра не было, лишь сверчки неподалеку нарушали тишину. Где-то там, позади, за рощицей, ханок старика был, а перед глазами — водная гладь. Тхуан давно не сидела с ним вот так, в тишине. И лицо его давно уже в полутьме не видела. Тхуан поверить не может, что почти всю свою жизнь во тьме ночной с ним общалась и, казалось, что это было очень-очень давно. Тхуан позабыть успела, как спокойно бывает с этим заносчивым кумихо, и как неспокойно, когда его рядом нет. — Не делай так больше, — сказала она вдруг, заставив лиса повернуться к ней с немым вопросом. — Не отталкивай меня. Она видела, как он кивнул в темноте и снова на водную гладь уставился. Задумался опять о чем-то. Не долго думая, Тхуан пересела ближе, так, чтоб плечи соприкасались. Отвлечь от дум решила, а заодно и к себе внимание привлечь. — Мы в браке теперь, получается. Родные почти. Могу хоть на коленки тебе сесть, и ничего мне не за это не будет. Впервые за долгое время Тхуан наконец-то услышала его смех. Красивый. — Ну, раз в браке, значит, могу запретить тебе выходить из дома, а ты и ослушаться не сможешь. И ничего мне за это не будет. Тхуан насупилась недовольно и легонько его толкнула, чтобы чушь не городил. — Нарожаешь мне кучу детей и будешь каждый день пытаться прокормить ораву непоседливых юнцов. Молись, чтобы они не пошли в тебя своим упрямством. Тхуан хихикнула и вдаль посмотрела. Впереди лишь тьма непросветная была. — Как думаешь, он слышит нас? — спросила он шепотом. — Слышит. У Тхуан мурашки пошли от осознания, что монстр в ней засел. Что следил за каждым их движением, ждал своего часа, чтобы хаос в их жизни привнести. Тхуан не сразу заметила, как холодную руку накрыла теплая ладонь. — Не бойся, — успокаивающе сказал Ран. — Мы справимся. — Уверен? — Более, чем уверен. И Тхуан успокоилась. Тхуан не умела определять, когда он лгал.

***

Ночью было тихо и безжизненно, даже шум ветра не слышался. Ночью все замерло, уснуло, оставив после себя лишь пустое безмолвие. Петля, еще одна, третья. За петлями следуют искусные узлы. Грубая веревка обвивает руки, местами слегка впивается в кожу, тянется от запястий к предплечьям, образуя на них странный узор. В голове всплывают образы туш животных в мясных лавках: их так же связывают, прежде чем повесить на деревянный столб и выставить на продажу. Такое сравнение ничего, кроме хихиканья, не вызывает. Ран смотрит на Тхуан как на умалишенную и вновь к своему делу возвращается. Остается немного совсем, последние штрихи. Ладони плотно друг ко другу прижаты, запястья тоже. Нужно было и локти между собой соединить, да покрепче, чтоб наверняка, но лис не согласился, сказав: “Руками даже пошевелить не сможешь. Ворочаться будешь как гусеница. Они у тебя потом почернеют и отвалятся”. Последний аргумент показался девушке более убедительным. — Готово, — говорит кумихо, осматривая проделанную работу. — Кожу не сильно стягивает? Тхуан в ответ лишь качает головой и пытается разъединить руки. Не выходит. Узлы крепкие, веревка тоже. Разорвать не получится. Тхуан довольна. Так и надо. Тхуан рада, что наконец-то в ханоке будет спать, хоть и опасается до сих пор за жизни лиса и деда. Однако именно старик эту идею и предложил: ехидно подметил, глядя на Рана, что негоже красавице-невесте в амбаре вместе с лошадью спать. — Теперь имуги не сможет убить тебя, если вдруг пробудится. Ран на это ничего не ответил и пошел к себе в постель. Так и лег. Просто молча лег, даже спокойной ночи не пожелал. Тхуан на это совсем не обиделась, просто сделала выводы. И тоже в свою постель легла, прислушиваясь к ощущениям. Кожа пока что не болела, но за ночь обязательно заболит. Надо просто уснуть поскорее, чтобы не страдать все это время. Лучше на следующее утро пострадать и пожаловаться старику, что Ран все-таки перетянул. И сказать, что она ему об этом говорила, но ему было плевать. Вот так-то. Будет знать, как молча спать ложиться. С этими мыслями она повернулась на другой бок. Полежала так немного, а потом повернулась обратно. Полежала на спине, примостила голову туда, где должны быть ноги. Попыталась лечь на живот. Уткнулась носом в подушку, поняла, что связанные руки под тяжестью тела точно отвалятся, и кое-как с кряхтением поднялась. Подумала, до чего же неудобно спать, когда руки в разные стороны раскинуть нельзя, и снова легла на спину. А потом присела в постели и тяжело вздохнула. Ли Ран лежит. Спит или нет, непонятно — в темноте не видно. Тхуан тяжело вздыхает еще раз, а потом еще, пока не слышит недовольное: — Ты ляжешь сегодня или нет? — Ой, а ты еще не спишь? — воодушевленно спросила она. — Уснешь с тобой… — Ну и хорошо. Тхуан чувствует — научилась все-таки по наитию ориентироваться в темноте — как Ран на нее смотрит пристально, и решает не дожидаться его недовольных возгласов. Быстро поднимается с постели, пинает матрас по полу до тех пор, пока он не оказывается у постели Рана, и с довольным видом ложится рядом. — Ты чего тут забыла? — Ну смотри, я не хочу спать, ты тоже… — Говори за себя. — Ну Ран! Давай в города поиграем. Успеешь еще выспаться. — С тобой в города играть неинтересно. — То есть я неинтересная? — Я этого не говорил. Тхуан обиженно насупилась и отвернулась назад, но быстро сменила гнев на милость: на правом боку она уже лежала недавно. Девушка вновь повернулась к нему. Пока ворочалась, успела пнуть его случайно, но решила за это не извиняться — не заслужил. С большим трудом Тхуан обеими связанными руками поправила подушку и вновь легла. — Да прекратишь ли ты, неугомонная? — Да всё я, всё. Тхуан не всё. Ей все еще неудобно. Тхуан пошевелиться боится, иначе этот лис точно ее растерзает, поэтому решает переждать. Она считает до десяти, безуспешно всматривается во тьму в попытке понять, закрыл ли он глаза, и медленно поднимает ногу. А потом так же медленно, почти что незаметно, закидывает ее на Рана. И глаза вдруг закрывает, почувствовав, что кумихо повернулся к ней. Делает вид, что уже спит, но Ран ей почему-то не верит. — Совсем обнаглела? — спросил он строго, блеснув своим лисьим глазом. — Так удобнее. — Удобнее ей… На самом деле удобнее только ноге и связанным рукам, которые она лису под локоть спрятала: в таком положении они дискомфорта пока что не доставляют. В остальном же совсем не удобно, скорее даже чуточку неловко. Он слишком близко. Точнее, она. Носом с его плечом соприкасается, частым дыханием ткань его рубашки греет. Тхуан действительно немного робеет сперва, а потом вспоминает, что они теперь, можно сказать, женаты. Вспоминает, что этот тот самый Ран, которому она всецело доверяет и которого все еще любит до беспамятства, и вся неловкость куда-то улетучивается. Жить проще становится. Неожиданно все это осознав, Тхуан потерлась щекой о грубую ткань рубашки кумихо и вдруг укусила его за плечо в порыве чувств. А если сейчас Ран укусит ее в ответ, она закричит, разбудит деда и нажалуется ему. Дед точно на ее сторону встанет. Надежный план. — Еще одна подобная выходка, и вернешься спать в амбар, — голос непривычно натянутый, как струна. — Да и пожалуйста, я сама уйду! У Тхуан нога вниз сползла и вновь неудобно стало. Тхуан опять заворочалась: то выше ногу задирала, то ниже, кажется, все внутренности лису пересчитала, пока вновь комфортно не стало. Приподнялась чуть выше на подушке, чувствуя, что руки уже немного затекли, и вновь лису носом в плечо уткнулась. Ран рядом неудобный какой-то стал, каменный. — Чего напрягся как? Не собираюсь же я тебя убивать, — прошептала она, легонько ткнув его пальцем в бок. — А я собираюсь, — и лис резко поднялся в постели. Тхуан пискнула от неожиданности и во тьму ошарашенно уставилась. Не успела понять, когда Ран оказался сверху, но тут же почувствовала, как связанные руки, что он ей над головой завел, засаднили. У нее из глаз, кажется, искорки полетели, и кумихо, словно заметив это в темноте, тут же ослабил хватку. В ночной тьме видно не было ровным счетом ничего, оставалось лишь чувствовать. Чувствовать его раздражение и почти физически осязаемую напряженность. Чувствовать его руки на своих запястьях и горячее дыхание на своей коже. Чувствовать, как у нее самой внутри все переворачивается. — Ты чего добиваешься? — спрашивает он вкрадчиво, а Тхуан вся мурашками покрывается. — Я? Я ничего, — пролепетала едва слышно, растеряв былой пыл. — И вообще, Ран, пора спать, и… … и мысли расползаются в разные стороны. Что она хочет сказать дальше, девушка забывает. Слышит лишь бешеный стук собственного сердца и рваный вдох, что она невольно издает, прежде чем лис накрывает ее губы своими. Тхуан тут же в исступлении отвечает, вперед подается вопреки боли в запястьях. Тхуан хочет лицо его в ладони взять, прижать к себе еще ближе, но не может. Тхуан чувствует его руку на своей талии и окончательно забывается. Она сглатывает, когда чувствует его губы на своей шее, и руки в кулаки сжимает от переизбытка незнакомых чувств. Она сама зацеловать его хочет, но даже пошевелиться толком не может от накативших эмоций и этой проклятой веревки на руках. Холод, кажется, окатывает с ног до головы: теплая рука под тканью сорочки оказывается, нежно гладит живот, талию сжимает, впивается в кожу так, что слегка не по себе становится. Тхуан неожиданно паника охватывает. Она наугад шепчет первое, что приходит в голову, и попадает в точку. — К печени лезешь. Ран останавливается на секунду и вновь к ее лицу приближается. — Старая привычка. — Стало быть, много девушек ты уже так… — Замолчи уже наконец, — выдохнул он ей прямо в губы. И неугомонная, своенравная, с самого детства до ужаса непослушная, Тхуан все же слушается. Тхуан затихает. На дворе стояла поздняя безмолвная ночь, даже шум ветра не слышался. Ночью все замерло, уснуло. В дальней комнате храпел полуглухой старик, в ушах все еще раздавался бешеный стук, а спать совсем не хотелось. Ночью было тихо.