Пособие для непослушных: закрывайте окна на ночь

На скулах желваки ходят, уголки губ вниз смотрят. Она раздраженно огрызается на каждое слово и в какой-то момент демонстративно выбрасывает свои труды в мусорную корзину. Ведет себя отвратительно, по-человечески иррационально. Кажется, ещё чуть-чуть — и устроит самый настоящий погром. Эта бестолочь нож в руках держит; тонкое лезвие поблескивает при свете. Старик диву дается, как это не терпящий подобного рода скандалов Ран остается абсолютно спокоен. Дед на его месте определенно точно вспыхнул бы как спичка и вправил бы ей мозги на место. Лис же со всей присущей ему галантностью приобнимает эту бестию за талию, чтобы отвлечь, и с осторожностью забирает у нее нож. Мун Хи приходится признать поражение. Сорок минут жизни впустую: в животе предательски урчит, а ужин все еще не готов. — Нельзя оставлять еду на огне без присмотра, — методично нарезая огурцы, говорит хвостатый. — Иначе никаких продуктов не напасешься. Слуховой аппарат улавливает мерный гул вытяжки: запах горелого мяса постепенно улетучивается. А девчонка, демонстративно скрестив руки на груди, смотрит на Рана так, словно это он виноват в ее кулинарных неудачах. У нее на лице весь спектр эмоций прослеживается — от стыда до разочарования. — Не расстраивайся, — старик неловко хлопает ее по плечу. — Обязательно научишься готовить, даже лучше этого прохвоста. Я в тебя верю. Мун Хи посмотрела на него с немой благодарностью, и кончики ее губ дрогнули в робкой очаровательной улыбке. Мантэ не врал, он действительно в нее верил. Он в обоих верил, чего уж греха таить. Они никогда не узнают, как сильно у старика болела душа за одинокого лиса и самоотверженную девчонку и как угасающая надежда вылилась в болезненную хандру. Хандру настолько сильную, что сил не было даже из дома выйти. Они никогда не узнают, как он нервно мерил шагами квартиру, до этого отправив Рана в кофейню — последняя попытка пободаться с упрямой судьбой. Мантэ до последнего пытался занять руки и мысли, только бы о возможном поражении не думать: поливал растения на балконе, поглядывал на портрет рыжего кота Сина, усопшего от старости парой недель ранее. Мантэ верил в чудо даже тогда, когда город окутали сумерки, а циферблат намекнул, что режим сна для стариков куда важнее судеб всяких хвостатых. Результатом его слепой веры стала трель дверного звонка, раздавшаяся в ночной тьме. Результатом веры стал кумихо на пороге, взвинченный до предела. — Ты ведь с самого начала узнал ее? — спросил он, явно уже зная ответ. И у старика в душе расцвела весна. Однако весна длилась недолго. Радость за превратности судьбы вскоре сменилась крайним неудовольствием, когда этот плут увидел в старике психолога, стилиста и личного ассистента. Теперь Мантэ приходилось оценивать лисьи костюмы по шкале от одного до десяти, выбирать между бабочками и галстуками и подбирать запонки, подходящие по событию. Теперь Мантэ был вынужден выслушивать всякие бредни о неправильности отношений старых лис и юных особ и сидеть в окружении кучи пахучих склянок и банки кофейных зерен. Ли Ран, чтоб его, заставлял деда слушать аромат каждого своего чертового парфюма, чтобы убедиться, что запах не был слишком “приторным”, “сладким” или, того хуже, “старческим”. За последнее лис все-таки получил хороший подзатыльник: терпение деда не безгранично. Тем не менее, мытарства старика окупились. Вскоре на его пороге появилась юная бариста, и жить стало чуточку веселее. Теперь в его доме пару раз в неделю витал аромат свежей матчи и слышался звонкий смех, хотя куда чаще все было наоборот: дедушка Мантэ стал постоянным гостем в их доме. — Как дела в академии? — спрашивает вдруг старик, пока Ран хлопочет над ужином, и Мун Хи хвастливо заправляет прядь волос за ухо. — По-прежнему стою в топе лучших студентов. Мун Хи умничка, настоящий повод для гордости. Она учится в престижном университете, получает стипендию и приносит домой хорошие оценки. Она хочет стать медиком и обязательно им станет вопреки боязни крови и вопреки Рану, который не в восторге от ее альтруистических планов. Мун Хи порой не спит допоздна, конспектируя видеолекции, а на следующий день ходит как зомби и умничает, пока лис угрожает ей отключением интернета. Любознательная, она делает все то, чего не было возможности делать у ее прошлой версии. Для Мун Хи прошлая жизнь крайне понятна и ничуть не драматична. По словам Рана, в далеком прошлом она умерла в глубокой старости, счастливая и окруженная любящими детьми и внуками-лисятами, и девчонку, кажется, такой ответ абсолютно устроил. За подробностями Мун Хи не лезла, желания найти своих потомков ни разу не изъявила. Молодежь двадцать первого века не так сильно цеплялась за прошлое, как старожилы этого мира. Молодежь двадцать первого века цеплялась за настоящее — благодарно сжимала в кулак любую возможность, что дарила жизнь — и этим Мун Хи очень походила на Тхуан. Однако главным, что объединяло этих двух девчонок из разных эпох, была любовь. Любовь безоговорочная, безусловная, самая что ни на есть бескорыстная. Мантэ до сих пор изредка вспоминал, как она, сосредоточенно высунув язык, трудилась над подарком Рану на день рождения. То, что хвостатый этот праздник ни разу в жизни не отмечал, ее не остановило: Мун Хи провозгласила пятнадцатое ноября официальным днем Ли Рана — мягкое напоминание о его непростом характере — и начала фонтанировать идеями задолго до решающей даты. Результатом ее стараний стал небольшой дневничок с их фотографиями, сплошь обклеенный цветными наклейками. И в первую очередь этот дневничок Мун Хи вверила именно Мантэ как самому авторитетному, как старейшине. Он водил пальцами по шершавой бумаге, бегая взглядом по забавным комментариям к снимкам, и на губах его то появлялась, то исчезала улыбка. Одно из неловких селфи, занявших свое место в дневнике, сделано на американских горках. Мун Хи запечатлена в момент радостного визга; она мертвой хваткой вцепляется в руку невозмутимого Рана. Сам лис смотрит в кадр с притворно скучающим видом, но уголки его губ предательски приподнимаются в попытке сдержать улыбку. А на заднем плане можно разглядеть смазанное пятно до чертиков напуганного Мантэ, которого эта егоза тоже заставила прокатиться. Другой снимок, привлекший внимание, сделан в торговом центре. Мун Хи стоит перед зеркальной колонной и корчит рожицу. Чуть поодаль, прислонившись к перилам, стоит девятихвостый. Он смотрит на ее отражение, и во взгляде его плещется такая непривычная нежность, что тут же становится ясно: Ран уверен, что не попадает в кадр. Следующий снимок больше походил на компромат, но именно его эта безбашенная, явно обделенная инстинктом самосохранения девчонка любила больше всего: она нежно провела рукой по гладкой поверхности изображения, очертив ногтями воображаемое сердечко. Черное худи, растрепанные волосы и безмятежное выражение лица. Ли Ран, последние несколько лет страдавший от проблем со сном, утыкается носом в другую, не менее растрепанную макушку и мирно сопит. Вечное желание Мун Хи сделать очередное низкопробное селфи на этот раз играет на руку: дед ни за что не поверил бы, что Ран может быть таким… обычным. Таким домашним. И таких фотоснимков огромное множество. Счастливые, сонные, удивленные, скучающие, наигранно напуганные, нежные лица смотрят на старика с каждой страницы. У него в глазах рябить начинает от количества цветных сердечек на бумаге. Сколько же она пыхтела, чтобы собрать все доказательства их любви воедино? Мантэ ругается, что “проклятая мошка опять в глаз попала” — на старости лет совсем сентиментален стал — когда Мун Хи, неловко переминаясь с ноги на ногу, решает поделиться своим беспокойством. — Скажите честно: хороший подарок или полный кринж? Дед закатил глаза — опять эта бестолочь на непонятный язык под конец перешла — но в общих чертах вопрос понял. Ответил ей на полном серьезе: — Лучший подарочек для него — ты сама. Судя по вздоху облегчения, именно это ей и нужно было услышать. — Кушать подано, — голос Рана вырывает старика из размышлений. Они сидят за столом и уплетают пулькоги: совместный ужин, ставший для них обыденностью. Каждый сосредоточенно собирает себе блюдо из разных тарелок, а Мун Хи изредка поглядывает на Рана. У этой егозы во взгляде любопытство и какое-то чрезмерное, детское ехидство. Лис же, почувствовав на себе ее пристальное внимание, вдруг поднимает глаза и подмигивает ей. Девчонка краснеет тут же, отворачивается. Старик с трудом сдерживает смешок. Как будто не они живут вместе уже больше года, ей-богу. О том, как это происходило, Мантэ старается не вспоминать хотя бы за столом — от хохота вся еда изо рта вывалится — но сегодняшний день, пропитанный трогательной, хотя и назойливой ностальгией, сам подталкивает старика в прошлое. — Представляете, дедуль, стук в дверь, я открываю, а там Ран. Стоит с двумя букетами — для меня и мамы — и каким-то пакетом для отца. Как обычно деловой, в костюме. — Жених, — весело скрипнул старик. — Что сказал? — Сказал, что мои родители воспитали самую лучшую девушку на свете. А потом попросил их разрешения на нашу совместную жизнь! “Обещаю обеспечить ей защиту и закрыть все ее потребности”. Дед хмыкнул: глупо было надеяться, что лис прямым текстом заговорит о внеземной любви. А девчонка, кажется, и этому довольна была. Мечтательно закатив глаза, она подытожила: — Ну, в общем, прямо душка! О том, как этот “душка” скрупулезно готовился и как трусливо поджимал хвост перед решающим днем, старик говорить не стал, да и Мун Хи все равно не поверила бы: Ран лгать умел так, как ни один правду не скажет. А правда была в том, что за пару дней до важных событий Ли Ран суетился и тыкал старику под нос статьи из интернета на тему “как понравиться родителям девушки”. Завидев кричащий заголовок, Мантэ недовольно плюнул и даже не стал надевать очки. — Слишком уж ты заморачиваешься. Просто будь собой. — Будь собой, — фыркнул девятихвостый. — Боюсь, это окажет обратный эффект. Давай лучше пройдемся по тексту. В который раз за вечер кумихо демонстративно прочистил горло, поправляя галстук. — Итак, госпожа Ким, господин Ким, — он кивнул воображаемым родителям девчонки. — Переезд вашей дочери ко мне имеет ряд преимуществ… — Каких еще преимуществ, дурень? Звучишь так, будто хочешь втюхать мне новую рисоварку. Свою речь Ран так и не завершил: обиделся и совсем перестал советоваться со стариком. А любопытство распирало. — Понравился ли родителям-то? — спросил он Мун Хи, которая, в отличие от Рана, охотно рассказывала все и много. — Очень понравился! Даже к подозрительному отцу подход нашел. — И они отпустили тебя? — При условии, что пару раз в неделю я буду звонить им по видеосвязи и докладывать о каждом шаге. Старик натянул на губы улыбку, стараясь скрыть неодобрение. Мун Хи дурочка, да и ее родители, по его скромному мнению, те еще глупцы. Будь он на их месте, при всем уважении к девятихвостому, ни при каких обстоятельствах не отпустил бы Мун Хи. Неужели Ран никому не показался подозрительно идеальным? Неужели никто не почувствовал подвох? Простофили они, эти люди. — А как же он им представился-то? По документам ведь безработный… — По документам он индивидуальный предприниматель, — недовольно ответила девчонка, вложив в этот статус все свое пренебрежение. Несомненно, все еще дулась на лиса. Еще бы: кофейня все же продолжила работу, а Мун Хи — нет. Ран стал владельцем заведения, а Мун Хи — безработной. Ран был тактично непреклонен, а Мун Хи, почему-то уверенная в добросердечности лиса, продолжала идти напролом. Надеялась, что он вот-вот сдастся. Все началось с прозрачных намеков, продолжилось щенячьим взглядом, от которого должно было екнуть сердце, а закончилось деловитой позой и резюме у нее в руках. Сославшись на внушительный опыт работы и врожденную коммуникабельность, Мун Хи провозгласила себя лучшим сотрудником, который только может оказаться под руководством этого “аджосси”. А этот бесчувственный прохвост, не моргнув и глазом, со всей свойственной ему лисьей элегантностью смял ее резюме в бумажный мячик и бросил его точно в урну в конце комнаты. “К сожалению, мы не готовы рассмотреть вашу кандидатуру на должность бариста.” Так и дулась Мун Хи на лиса время от времени, а дед неумело пытался оправдать Рана в ее глазах. Старик секрет хранил, как и верность этому пройдохе: Ран вынашивал план через лет пять пристроить к зданию пару этажей и переделать кофейню в частный медцентр — вот уж воистину щедрый подарок. За всю свою долгую жизнь старик так и не нашел кого-то более великодушного, чем Ран. А Мун Хи, забывая все обиды, продолжала любить его до одури. Смотрела на него с трепетом, за руку держала, волосы ерошила. Ран для приличия ворчал из-за испорченной прически, а сам едва заметно улыбался. Мун Хи живет свою лучшую жизнь. У старика на душе тепло становится, когда она прибегает к нему в гости после учебного дня и рассказывает о своих приключениях. Он с интересом смотрит все ее селфи с одногруппницами, что она ему показывает. Он делает вид, что ничего не успел прочесть, когда она смущенно прячет глаза и мямлит что-то неразборчивое, наспех смахивая внезапно всплывшее уведомление. Купил блеск для губ, который ты просила. Бесполезная трата денег. Всё равно долго не продержится. Он хотя бы вкусный? Бестолочь, ей-богу. Ведет себя так, словно никто изо дня в день не видит ее покрасневшие губы и блеск в глазах. Щеки пунцовые, словно не она в соседней комнате записывала подруге голосовые сообщения; во всех подробностях рассказывала о том, как целуется этот прохвост. В тот момент старик мысленно чехвостил Рана за то, что тот купил ему такой хороший слуховой аппарат. Старик вздрагивает, на какое-то время отвлекаясь от своих мыслей. Эти двое начинают спорить о чем-то, и в такие моменты остановить их невозможно: Мун Хи как спичка загорается при малейшей провокации, а этот и рад. Она слишком увлекается, пытаясь доказать что-то Рану, слишком жестикулирует, и уже через пару секунд слышится звон разбитой чашки и растерянное “ой”. У этой егозы все “слишком”. Слишком упрямится, слишком много учится, слишком любит. Ран куда сдержаннее ее, но любит ничуть не меньше. Просто любовь его другая немного, невесомая, кроется в мелочах и едва заметных уступках. Он искусно делал вид, что ее пибимпап на годовщину их отношений самое вкусное, что он когда-либо ел, хотя до первого безопасного блюда ей было далеко. Он стирал ей память, когда она натыкалась на спойлеры к своим любимым сериалам. Ежедневно вставал в жуткую рань, чтобы отвезти ее в академию. Всеми силами старался защитить ее от всего этого мира. И мир этот был действительно пугающ своей жестокостью. И год назад Мун Хи сама в этом убедилась. Старику дышать тяжело становилось каждый раз, когда он вспоминал об этом, но коварная память изредка подбрасывала ему то, о чем и дед, и Ран усердно пытались забыть. — Она уснула полчаса назад. Еле успокоил ее. Не буди, — Мантэ многозначительно прижимает указательный палец к губам, стоит Рану влететь к нему в дом. — Пойдем на кухню. Старик отхлебывает чай. Пальцы предательски трясутся, и пара капель оказывается на столешнице, но в тот момент это кажется сущим пустяком. Ран смотрит на деда с немым ожиданием, явно готовясь к худшему, а Мантэ подбирает слова. Не знает, как начать. — Она просила не говорить тебе. Просила даже не звать тебя сюда. Боялась, что ругаться будешь. Вы поссорились накануне? Лис коротко кивает, явно не намереваясь откровенничать со стариком, а дед и сам прекрасно все понимает. Юность, лучшие годы жизни. Второй курс академии, жизнь отдельно от родителей, новые знакомства — свобода опьяняет, кажется, что впереди вся жизнь. Учеба сменяется неоновыми огнями, дешевыми коктейлями и сигаретным дымом. Безрассудство, адреналин и громкая музыка. Стоит ли говорить, что шестисотлетний Ран такие развлечения не одобряет? — Если вкратце, то я просил ее сегодня никуда не идти, а она назвала меня тираном и ушла. Не стал ее останавливать, — сдержанно отвечает он. — Ну так что произошло? — Я думал, что она перебесится и все будет хорошо, — старик начинает издалека, чувствуя укол вины. — Что случилось? — Возраст такой, сам понимаешь… — Дед, ты долго будешь вокруг да около… — Над ней чуть не надругались, — на выдохе произносит старик и жмурится, боясь даже взглянуть на Рана. Перед глазами до сих пор стоит она, еле держащаяся на ногах, напуганная до чертиков, заплаканная. Растрепанные волосы, порванные колготки, кровавые ссадины на коленях. По щекам тушь растекается, руки трясутся, в глазах неконтролируемый ужас. У нее на запястьях проступают красные пятна, а на шее четко видны следы чужих пальцев. Она захлебывается слезами. Тишина на кухне сгущается настолько, что становится тяжело дышать. У лиса рука невольно тянется к шее, ослабляет галстук. — Над ней чуть… что? — неуверенно переспрашивает он, хотя все прекрасно расслышал. Масштаб трагедии огромен. У Рана в глазах неверие, у деда в сердце боль и вина. У него в ушах до сих пор ее разрозненная речь, всхлипы через каждое слово. Мун Хи беспомощно обхватывает себя за плечи, пытается объяснить, что произошло. Она говорит сбивчиво, сумбурно, язык заплетается, слезы душат. Мы просто танцевали… потом девочки ушли, а он подошел… прижал к стене… сильный такой… трогал везде, не отпускал… страшно было… еле вырвалась… бежала, падала… — Так легко отпустил ее в такой час? Даже не проследил? Не похоже на тебя… — Она ясно дала понять, что моя “гиперопека” ей не нужна, — неожиданно резко парирует Ран, словно защищаясь. — Ты бы нутром беду почуял. — Ты переоцениваешь лисьи возможности. — Скорее, недооцениваю. Старик ставит кружку с чаем на стол слишком звонко, морщинистые руки сжимают фарфор так крепко, что он норовит треснуть. Чувство острое, тошнотворное, как удар под дых, вдруг замедляет сердце. В ушах звенеть начинает. Мантэ даже думать об этом невыносимо больно, но слова сами срываются с губ: — Такого жестокого жизненного урока я не ожидал даже от тебя. Ран поднимает брови в немом удивлении, смотрит на старика оскорбленно. А Мантэ внезапно осознает, как ей, явно проигрывающей в силе, удалось вырваться из крепкой мужской хватки. — Так это все-таки… — с неверием начинает старик. Словно в подтверждение пугающей догадке, Ран резко смотрит за спину старика и прислушивается: пытается удостовериться, что Мун Хи все еще спит и ничего не слышит. Мантэ чувствует, как мерзкие мурашки пробегают по спине. Сдавленный, безнадежный шепот наполняет помещение: — Ай, пройдоха… что же ты творишь-то… Старик откидывается на спинку стула и закрывает рот ладонью. Леденящая ярость, смешанная с жутким страхом, раздирает изнутри. Взгляд Рана выдает ледяную собранность. Во взгляде Рана нет и капли раскаяния. — Снотворное, — хрипло говорит старик. — Мне пришлось подсыпать ей немного снотворного, чтобы она наконец успокоилась. Настолько сильно ее подкосило все это. — Она не послушала слов. Пришлось показать ей, что может случиться, если... — Показать? Показать?! Ты предал ее! Старик из последних сил держится, чтобы не закричать и ненароком не разбудить ее. Ран окидывает старика холодным взглядом, лисьи глаза отливают золотом. — Все было под контролем, — процедил он. — Под контролем… а ты думал о последствиях? Думал о психике ее? О том, что она потом вообще из дома будет бояться выходить? — Не драматизируй. — А если бы её страх сковал? Если бы она перепугалась так, что не нашла бы сил сопротивляться? — Я не... но она же вырвалась, — в голосе появляются едва уловимые нотки неуверенности. — Она сильная. — А если бы нет? Наглядно показал бы, чем всё может кончиться?! Ответь мне! По кухне раздается скрежет стула: Ран резко встает и отходит к окну. Ран молчит. — Отвечай! Добил бы ее окончательно своим "уроком"? — Хватит… У лиса в голосе мольба. Его плечи, обычно такие прямые и уверенные, чуть ссутулились, костяшки побелели. Старик с облегчением замечает в его взгляде осознание роковой ошибки и вину. — Как ты не понимаешь… В этом мире полно чудовищ, и я самое безобидное из них. — Безобидное, как же... Как же я в тебе ошибся. Вкус разочарования слишком горек. Мантэ поднимается со стула, намереваясь уйти: не хочется оставаться в одной комнате с этим монстром. Старик останавливается в дверях, услышав дрожащий голос девятихвостого. — Не ты копал ей могилу. Не ты клал ее в сырую землю. Я ни за что не допущу повторения прошлого. — Бестолковый ты, — устало шепчет дед. — Порой вместо нравоучений достаточно сказать: “я за тебя беспокоюсь”. Ты даже не представляешь, сколько проблем могут решить эти слова. Простить Рана после такого поступка тяжело: недоверие, обида и разочарование скребутся в сердце. Хочется взять в руки что-нибудь потяжелее да выгнать лиса отсюда к чертям собачьим. Старик скрепя сердце открывает ему дверь в комнату, где спит Мун Хи. Сон ее, призрачный и беспокойный, улетучивается, стоит Рану присесть рядом с ней в постель. Старик смотрит, как у девчонки новые дорожки на щеках появляются. Смотрит, как она душит его объятиями, в шею носом утыкается. Она извиняется перед ним, глупая; говорит, что он прав был, и снова извиняется. Не знает ничего, не чувствует. Ищет защиты в том, кто и устроил ей этот кошмар. Старик смотрит, как Ран гладит ее по голове, как пальцами аккуратно слезы со щек стирает, шепчет ей на ухо что-то успокаивающее. Старик видит, как лис касается ссадин и как они начинают заживать. Ран искупает вину за содеянное, невесомо касаясь ее виска. Чудовищно жестокий урок остается тяжелым бременем лишь в памяти старика и лиса. Не сразу, с трудом, но дед все же прощает Рана: эта жизнь у него тоже первая, как-никак. Приходит к выводу, что и в шестьсот с хвостиком можно ошибок наворотить. Главное признать их и никогда больше не допускать. — Дед, ты в порядке? — старик вздрагивает, когда девятихвостый окликает его. — Весь день рассеянный ходишь. — Да в порядке я, в порядке. Просто никак не могу понять, где тут кнопка. — Сбоку, дедуль, — объясняет Мун Хи, не отрывая взгляда от телефона. Он сидит в кресле, пытается разобраться в планшете, подаренном ему Раном и Мун Хи в честь непонятно чего. Повод “просто так” его не устраивает, поэтому Мун Хи, порывшись в интернете, приурочивает сей презент к международному дню числа Пи, и старику приходится принять их скромный дар. Изредка дед посматривает на этих двоих. Ран сидит на диване, уставившись в книгу, а Мун Хи, удобно устроив голову на его коленях, листает новостную ленту в телефоне. Лис неосознанно перебирает пальцами ее волосы и сосредоточенно бегает взглядом по строчкам книги. Она изредка стучит его по коленке, привлекая внимание, и показывает какой-то очередной смешной мем. И старик готов поклясться, что на одну из картинок Ран действительно улыбнулся. Она и старика смешить любит, приговаривая, что смех продлевает жизнь. — Да что же мне теперь, вечность жить твоими усилиями? — ворчит он каждый раз в такие моменты. И дед действительно не прочь прожить вечность в такой веселой компании, но мечты разбиваются о суровую реальность: старик тоже смертен, как и любое другое живое существо в этом мире. И приближение смерти ощущается легким покалывающим холодком в области затылка. В этот вечер они прощаются особенно долго. Старик мнется на пороге их квартиры, придумывая, что бы еще сказать, чтобы задержаться на подольше. Никто его не гонит и даже не намекает, что время далеко заполночь и им обоим завтра рано вставать. В конечном итоге эта егоза вызывается проводить дедушку домой, ведь “в такую темень самых хороших дедуль съедают монстры”, а Ран, как известно, слегка опасается отпускать ее одну. Они идут к старику все вместе. Мантэ задыхается со смеху, когда Мун Хи в очередной раз подкалывает Рана, а тот смотрит на нее пристально и говорит равнодушно: — Очень опрометчиво говорить так с тем, с кем рано или поздно останешься наедине. А Мун Хи достает телефон и, остановившись между Раном и стариком, делает селфи. — Если меня убьют, по этому фото найдут главного подозреваемого. И это явно не дедуля. — Если тебя убьют, то это фото уже никто не найдет. Мун Хи придумывает новый контраргумент, а дед с улыбкой качает головой. Этих двоих теперь едва ли что-то кроме смерти разлучить сможет. Старик останавливается у двери своей квартиры. На душе у него сладкая горечь. Обнимая их на прощание, он думает о том, как же вкусно от Мун Хи пахнет пылкой молодостью и что парфюм Рана ни капельки не старческий. Глядя, как за лисом и его дамой сердца закрываются двери лифта, старик шмыгает носом. Слуховой аппарат улавливает уже приглушенное, но достаточно громкое девичье “до завтра, дедуль”, и Мантэ смахивает слезы со щек. Он польет цветы на балконе, поцелует фоторамку с котом и поставит ее обратно на прикроватную тумбочку. Наберет Ёну короткое сообщение. Спокойной ночи. И с лёгким сердцем, в котором не осталось ни капли тяжести, старик закроет глаза в последний раз. Старик уйдет из этого мира во сне: лучшая смерть для того, кто посвятил свою жизнь дисциплине и гармонии в этом мире. Его потерю заметят на следующее же утро, когда Мун Хи прибежит перед лекциями угостить его собственными свежеприготовленными хоттоками , даже вполне себе вкусными. На его похороны придет куда больше народу, чем он мог бы себе представить, но самые дорогие будут стоять ближе всех. Ён будет часто моргать, а Ран, бледнее самой смерти, будет прижимать к себе рыдающую Мун Хи. У девчонки слезы из глаз пойдут с новой силой, стоит ей открыть то самое последнее совместное селфи. — Он бы давно каждому из нас по подзатыльнику дал, — подаст голос Ён. — Успеем еще на том свете встретиться, нечего жизнь на пустую скорбь тратить, — спародирует его голос Ран. У лиса заблестят глаза, и он их зажмурит, а Мун Хи возьмет его за руку как можно крепче, словно намекая, что он не один. Они уйдут домой с чистым сердцем, спокойной душой и самыми светлыми воспоминаниями о старике. И на кладбище с однотипными могилами его собственная будет выделяться — дань уважения дедушке Мантэ.