Пособие для непослушных: закрывайте окна на ночь

В нос ударяет прохладная свежесть. Слабый ветер мягко гладит щеки, развевает пряди волос, что выбились из незамысловатого пучка. Кожа покрывается мурашками, но не от холода: скорее, от внезапного волнения, поселившегося в сердце при виде чужого, незнакомого места. Она сидит в лодке. Спереди — женщина; осанка ровная, как струна. Волосы убраны в идеальную высокую прическу, плечи гордо расправлены. Женщина сидит спиной к ней, не поворачивается, не обращает на нее никакого внимания. Вперед смотрит. Вокруг бесконечная водная гладь, безоблачное небо и благородная тишина. Благородная настолько, что, кажется, нарушить ее было бы высшим неуважением. Однако громкий мучительный кашель вырывается сам по себе, рассеивая таинственную магию этого места. Кашель продолжается, кажется, вечность, вызывая слезы удушья. Вцепившись в старую древесину, она наклоняется за борт лодки и в какой-то момент выплевывает в реку нечто отдаленно напоминающее маленькую чешуйку. Инородный предмет тут же пропадает в толще воды. — Ну вот, всю рыбу вам распугала… — расстроенно пролепетала она. — А если кто-то съест эту чешую и превратится в монстра? — Ты правда думаешь, что в реке Сандзу водится рыба? — строго ответила женщина, не оборачиваясь. — Что здесь хоть что-то водится? Женщина явно была настроена не очень дружелюбно, но девушку это волновало в последнюю очередь. — А когда мы теперь с ним встретимся? — Никогда. После этих слов сердце предательски сжалось. — Как это “никогда”? Я не перерожусь, что ли? — Переродишься, но его больше не увидишь. — Это еще поче… — Когда приплывем, обрежу тебе нить судьбы. И как она вообще только осталась? Ты же с собой, можно сказать, покончила… Девушка вдруг дернулась и испуганно отодвинулась подальше от своей проводницы. Лодка недовольно скрипнула и покачнулась, оставляя на реке плавные волны. Она мертвой хваткой сдавила запястье и прижала его к груди как самое дорогое, что у нее было. Красная нить на запястье тянулась далеко назад и с каждой секундой натягивалась сильнее, но не рвалась. Крепкая. Надежная. Дающая веру. — Ничего вы не обрежете, я не позволю! — выпалила она с вызовом. — И с Раном мы еще встрети… — Не смей произносить его имя в этой лодке! — властный женский голос эхом разлетелся по воде. — Не смейте отнимать его у меня! — Ненаглядному твоему, душегубу этому, гарантирую после смерти сущий ад. Он совершил слишком много зла и заслуживает сурового наказания. Тебя он больше не увидит. Она сжала руки в кулаки, и даже цепкий злобный взгляд через плечо ее не напугал. — Так нельзя, вы не можете! — Я и не такое могу, девочка. — А я не позволю! Я… я… я сама его найду! Обязательно найду! — ее звонкий голос, казалось, на секунду оглушил женщину. — А ну замолчи! Никогда здесь еще не было так шумно… вот же нахалка… — под конец ее голос стал тише. — Я в твои годы такая же была. Перед глазами все поплыло, сон начал стремительно улетучиваться: за открытым окном прогремел гром. Последним, что Мун Хи услышала перед пробуждением, был суровый голос женщины. Раз так уверена в своих силах, попробуй найти его сама. Проверим серьезность твоих намерений. Мун Хи вскочила на постели как ошпаренная и тут же потянулась за телефоном, что лежал на прикроватной тумбочке. Щурясь от яркого экрана смартфона, она судорожно записала в заметках лишь два слова. Найти Рана. После этого Мун Хи заснуть уже не смогла. А где-то там, далеко, один кумихо наконец-то заснул без кошмаров.

***

День будет плохой. Мун Хи лежит в постели, с апатией смотрит в потолок. Думает притвориться больной, чтобы никуда сегодня не идти, но понимает, что едва ли сможет убедительно соврать. Хочет спрятаться от всех и вся, чтобы выйти из этого дня с минимальными потерями, но знает, что не сможет прятаться вечность. День будет плохой. Об этом не говорит ровным счетом ничего: ни родители, что тепло ее приветствуют за кухонным столом, ни уведомление в телефоне о том, что какой-то там тест Мун Хи написала на отлично. Даже ясный день без единой тучки на небосводе не предвещает ничего ужасного, но Мун Хи не проведешь. Предчувствие изнутри когтями скребется. В этот день даже такое редкое, но заманчивое предложение отца подбросить ее до школы звучит подозрительно. Тем не менее, она соглашается. Пишет подруге торопливое “не жди, я сегодня не на метро” и под щебет матери об удачном дне выходит из дома. День не просто будет плохой, он уже таковой: об этом говорит короткая вибрация телефона, внезапно раздавшаяся в машине отца, пока тот выбирал нужную радиоволну на магнитоле. Об этом говорит сообщение от ее работодателя. Она пробегается взглядом по тексту и вычленяет из письма самую приятную строчку — “зарплата за последний месяц в подсобке на стеллаже”. Неприятных слов куда больше: в глаза бросаются громкие “банкрот”, “долги” и “закрытие”. Ключ оставь за постером на улице. Мун Хи меланхолично блокирует телефон и натянуто улыбается, когда отец рассказывает ей очередную старую шутку, что нашел на просторах интернета. Мун Хи закрывает глаза, делает вид, что хочет спать — что угодно, лишь бы отец не видел блестящие от слез глаза. Мун Хи кажется, что у нее рушится мир. Из рук выскальзывает все, что к чему она прикипела. Все, что привносило приятную стабильность в эту сумасшедшую рутину. Мун Хи всю свою сознательную жизнь провела с зудящим чувством потери в груди, но сегодняшний день норовил стать апогеем всех потерь. Она даже не пытается сосредоточиться на учебе: еще пару недель назад поняла, что это бесполезно. Она не пытается поддержать диалог с подругой во время обеда, не здоровается с учителями. Мун Хи, старательная до мозга костей, общительная и любознательная, игнорирует всех вокруг и практически не поднимает взгляда от телефона. Занимается тем, чем занимается уже не первый день. По привычке вбивает короткое “Ран” в поисковике каждой соцсети, в которой зарегистрирована. Листает фотографии профилей, которые неоднократно видела за это время. Поиски тщетны. Она не знает, что должна найти. Не знает, как должен выглядеть этот Ран. Сперва Мун Хи думала посоветоваться с подругой, рассказать ей все, но пришла к выводу, что та лишь покрутит ей пальцем у виска. Юна, конечно, верит в магию, но везде должен быть предел. Так и варится Мун Хи в собственном хаосе, рожденным бесконечными снами, ночными лекциями на Ютубе и несвоевременной влюбленностью в нечеловека. О последнем старается думать меньше всего: слишком больно. Настолько больно, что она ни разу не ищет его в соцсетях. Понимает, что не осмелится написать первая, поэтому даже не пытается подобрать ник, связанный с девятью хвостами и шестью веками жизни. Поэтому и вбивает в строку поиска очередное ничего не значащее “Ран”. Последняя смена в кофейне оказывается самой спокойной за все время ее работы здесь. Мун Хи сидит в кресле у панорамного окна с пастельной вывеской, смотрит на прохожих, что спешат домой. Все столики протерты до блеска, каждая кофемашина готова отправиться на заслуженный покой. Так, должно быть, выглядит завершенность. В кофейне никого, кроме нее самой. Сегодня вообще посетителей не особенно много; даже старик, ставший родным, за весь вечер так и не пришел. Мун Хи старается не расстраиваться, но получается не очень. Мун Хи который раз за день жмурится, чтобы сдержать себя. У нее в руках зарплата за последний месяц и шоппер. До закрытия кофейни пять минут. Оглядев на прощание каждый столик и каждую бутылку с сиропом, она берет со столешницы ключ. Мун Хи прощается с кофейней вслух — по-детски глупо, абсолютно нелепо. Ее дрожащий голос разносится по залу одновременно со звоном колокольчика над входной дверью. Одновременно с одним ее неуверенным шагом в сторону выхода. Мун Хи замирает, по-прежнему находясь за стойкой. Ноги в землю врастают, сердце в пятки уходит, во рту сухо становится. В последний рабочий день в 22:57 в кофейню заходит кумихо. Тот самый, о котором она старалась не думать и чье имя она никогда не спрашивала. — Я ненадолго, — сходу заверил он ее. — Старик просил передать, что захворал, поэтому не смог прийти лично. А еще передал вот это. Кумихо высыпал на стойку горсть цветных леденцов и положил в банку несколько крупных купюр. А Мун Хи, в очередной раз не зная, что принято говорить в таких случаях девятихвостым, с благодарностью поклонилась. — Аферистка, — его губы дрогнули в легкой ухмылке. — Неплохо так обогатилась за мой счет. — Даже древних кумихо иногда карма настигает. Мун Хи виновато улыбнулась и опустила взгляд. С напускным интересом уставилась на бутылку сиропа со стертой этикеткой, разгладила невидимые складки на коричневой школьной юбке. Невольно прикусила губу, чтобы не сказать какую-нибудь глупость. Молчание сковывало по рукам и ногам, вязкая неловкость витала в воздухе. Мун Хи судорожно перебирала в голове реплики, чтобы хоть как-то разбавить гнетущую тишину, но именно в этот момент на ум ничего не шло. — Ну, я пошел… Она окликнула его в последний момент, когда поздний гость уже коснулся ручки двери. По-прежнему не зная, как завязать разговор, сказала первое, что пришло в голову: — Кофе? За счет заведения. Лис с сомнением поджал губы, но ручку двери все же отпустил. Последний рабочий день определенно запомнится ей приглушенным светом, ароматом крепкого черного кофе и очаровательным посетителем, что сидел прямо напротив. Последний рабочий день запомнится ей колючим комом в горле, мешающим разрезать звенящую тишину. В восемнадцать лет невероятно сложно принять, что ничто не длится вечно. Куда проще отнести этот день в число худших в жизни и постараться его не вспоминать. — Мы сегодня работаем последний день, — выпалила она вдруг, пытаясь хоть как-то сбросить с сердца тяжелый груз. — Я в курсе, — безразлично парировал он, со скучающим видом изучая сезонное меню, и сердце Мун Хи неприятно екнуло. — Откуда? — Твой начальник — азартный игрок. Не может вовремя остановиться. — Вы его… обыграли? — Еще полгода назад. Но он, видимо, надеялся, что я забуду. Наивный. Пришлось напомнить. Лис медленно перевел на нее взгляд, и по спине Мун Хи внезапно прошелся холодок. В глазах девятихвостого не было ни злорадства, ни злобы, разве что немое равнодушие, словно ему не в первый раз приходилось запугивать должников. — И вы решили забрать у него самое дорогое? Эту кофейню? — Дорогое? — он фыркнул. — Его убыточное предприятие едва ли покроет хотя бы треть долга. Да и о том, что это место принадлежит ему, я узнал только вчера, когда он умолял дать ему больше времени. Мун Хи принялась остервенело оттирать несуществующее пятно на белой столешнице, стараясь сдержать который раз за день подступившие к горлу слезы. В носу предательски защипало то ли оттого, что лис назвал кофейню убыточной, то ли от черной полосы, что пришлась на долю ее работодателя. Она видела господина Сона от силы пару раз, но взгляд его усталых глаз надолго отпечатался в ее памяти. — И что вы сделаете, если он не сможет вернуть долг? — Ты действительно хочешь это узнать? Мун Хи бросило в жар, когда лис наклонился к ней чуть ближе через стойку. Лицо его оказалось настолько близко, что она ощутила горький аромат эспрессо. Пронзительный взгляд хитрых глаз вызывал особый дискомфорт. — У него беременная жена, двое детей и пожилые родители на его попечении, — собственный голос с нотками мольбы показался ей чужим. — Это трогательно, но не моя проблема, — кумихо отстранился и беспечно пожал плечами. — Моя проблема — его долг. Да, кстати, радуйся. По сравнению с ним твое поражение в картах не такая уж и трагедия. — Какой же вы… — Злодей? — закончил он за нее, и уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. — Ага. Первое разочарование в твоей жизни? Мун Хи отвела взгляд и поплотнее сжала зубы, но промолчала; проглотила обиду. Обижаться на того, кто каких-то три века назад питался человеческой печенью, казалось самой глупой идеей. — А мне теперь где работать? — А ты наконец-то сможешь сосредоточиться на учебе, — и впервые за этот вечер он улыбнулся ей по-доброму, тепло. Мун Хи хотела сказать, что ей давно уже не до учебы, когда над дверью прозвенел колокольчик, и в кофейню вошел еще один гость. — Девушка, я понимаю, что вы вот-вот закроетесь, но вы просто обязаны меня спасти! Американо, пожалуйста. Чем крепче, тем лучше. Через час на работу выходить, а глаза так и слипаются. Запыхавшийся мужчина лет сорока положил на стойку грязную купюру. Дождавшись неуверенного, но утвердительного кивка Мун Хи, он с благодарностью улыбнулся и присел за столик. А кумихо, видимо, найдя идеальный повод уйти, с усмешкой взглянул на Мун Хи и поднялся со стула. В тот момент Мун Хи ненавидела его, гостя этого непрошеного, за то, что рушил их зыбкую дружбу, забирал у них последние минуты. — Ну, пока тогда. И в тот момент ее сердце совершило очередной кульбит. У кумихо в глазах раздражение вперемешку с изумлением. Он смотрит на нее как на умалишенную, бросает многозначительный взгляд на свое запястье, в которое она вцепилась мертвой хваткой, перегнувшись через стойку. Его попытки вырваться ни к чему не приводят, а Мун Хи, поняв, что позволила себе лишнего, пытается отшутиться: — Ник в Инсте дадите? Его бровь едва заметно ползет вверх. Взгляд скользит с ее пальцев, по-прежнему крепко сжимающих запястье, на ее лицо, выражающее наигранную невинность. Мун Хи криво улыбается, пытается унять бешеное сердцебиение, хотя и догадывается, что лисий слух наверняка уже уловил лихорадочный пульс. — Неа, — хитро отвечает он. — Ты слишком юна, чтобы по достоинству оценить мои философские посты. Ему наконец удается вырваться из ее хватки, и Мун Хи почти физически ощущает боль поражения. — И перестань так часто хмуриться, а то морщины появятся. Не думаю, что в ближайшие студенческие годы ты сможешь позволить себе пластическую операцию. Он слегка машет ей на прощание рукой и направляется к выходу. Стоит ему скрыться за прозрачной дверью, как на душе становится катастрофически пусто. Голос незваного клиента разносится одновременно с шумом кофемашины. Мун Хи из вежливости улыбается на его попытки завязать разговор, стучит пальцами по столешнице, надеясь поскорее сделать последний напиток. Мун Хи хочет уехать из этого района и никогда больше сюда не возвращаться. Она обещает себе удалить то злополучное селфи с лисом на заднем плане — изображение, без которого не обходится ни один день. Для Мун Хи время течет чертовски медленно. В момент, когда она протягивает гостю готовый напиток, ее взгляд привлекает собственное отражение на блестящей поверхности одной из кофемашин. Поджатые губы, суровый взгляд и брови, сведенные на переносице. В голове всплывает одна старая строчка на китайском языке, аккуратно выведенная на выцветшей от времени бумаге. Та самая, что приснилась Мун Хи лишь однажды. У Мун Хи в груди бомба замедленного действия, и детонирует она звоном колокольчика над входной дверью. Ее внезапно разрывает от чувств, что копились в груди всю ее сознательную жизнь. Клиент кричит ей вслед, что заказывал американо, а не эспрессо, но до улицы его слова так и не доходят, растворяясь в зале кофейни. Она бежит по тротуару, захлебываясь чужим своим прошлым. Мун Хи озирается по сторонам и бежит, бежит, бежит. Ей кажется, что она во сне: все происходит слишком медленно, ноги не слушаются, а до пункта назначения очень далеко. Страх не успеть сейчас кажется самым сильным из всех других страхов, что она когда-либо испытывала. Водитель идеально чистой черной машины на другом конце улицы проворачивает ключ зажигания. Фары загораются, ослепительно яркие, и Мун Хи из последних сил ускоряется. Автомобиль трогается с места. Фары слепят глаза. Под ногами жесткая, холодная проезжая часть. Визг шин оглушил ее на доли секунды, разрезав воздух в ночной тишине улицы. Мун Хи крепко зажмурилась в ожидании столкновения, однако вместо этого послышался звук резко открывающейся дверцы. Перед ней снова возник лис. Его лицо исказила чистая, беспримесная ярость. — Совсем из ума выжила? Умереть захотела?! — зашипел он, за доли секунды оказавшись прямо рядом с ней. Мун Хи опирается рукой о капот, пытается отдышаться. У Мун Хи трясутся колени; если бы не его реакция, едва ли машина бы остановилась в сантиметре от нее. У нее сердце стучит как бешеное, а кожа мурашками покрывается то ли от ночного холода, то ли от леденящего дыхания смерти, которой не удалось сделать свое дело. Мун Хи поднимает на него взгляд, отмечая про себя, что лисьи глаза — признак или хвастовства, или исключительного гнева — все еще отливают золотом. Который раз за месяц думает о том, что для древней нежити он слишком красив. — Чего ревешь? Что ник не дал? Да нет у меня Инстаграма, нет! Это все ваше, молодежное, — назидательно сказал он резким, бескомпромиссным голосом. Мун Хи удивлённо коснулась щек: действительно мокрые. Наспех протерла их досуха рукавом школьного пиджака и тихо всхлипнула. Слова сорвались с ее губ совершенно неосознанно: — Я красивая даже когда хмурюсь, да? Мун Хи чувствовала себя последней дурой, озвучивая этот вопрос. Фраза, засевшая в памяти после бредового сна, вылилась в несостоявшееся ДТП и готовность девятихвостого лиса лично ее прикончить, если она еще хоть раз под колеса машины бросится, а Мун Хи все равно ждала. Ждала, когда он недоуменно нахмурится, покрутит ей пальцем у виска или вовсе рукой махнет. Но лис молчал, пристально всматриваясь в ее лицо, и его молчание еще сильнее развязало ей язык. Мун Хи сбивчиво начала скакать с темы на тему, боясь, что он развернется и уйдет, так и не дослушав ее бредни. — Мне снилось, что у меня вот тут… — суетливо протараторила она и показала на свое запястье, где ничего не было. — Снилось, что я потеряла что-то… я ведь вас найти должна была, да? Обещала, кажется… Вы Ран? У Мун Хи в голосе слепая надежда, и лишь эта надежда не дает ей сойти с ума от накативших эмоций. У лиса взгляд вдруг темнеет, становясь больше похожим на бездну. Мун Хи начинает судорожно хрустеть пальцами, пытаясь хоть чем-то занять руки. У лиса под кожей шеи пробегает тень: едва заметное, предательское движение кадыка, нервный глоток. Впервые Мун Хи видит его смятение. Она вдыхает прохладный ночной воздух вперемешку с ароматом терпкого мужского парфюма, смотрит на кумихо с нетерпеливым ожиданием. Лис молчит, и это молчание красноречивее любых слов. Он так и не отшутился. Ни разу не съязвил. Так и не помотал головой. Теперь Мун Хи знала, как его зовут. Выходит, нашла Рана.