За границей

***

Тяжёлый туман укачивал в своих горячих объятиях. Аято приоткрыл глаза, различая лишь оранжевые пятна, которые причудливым образом становились светильниками. Жар и холод переплелись и терзали измученное тело. Облизав сухие губы, Аято сглотнул и поморщился от резкой боли в горле. Чья-то рука мягко коснулась его лба. Тяжёлый вздох и шорох одежды рядом заставил Камисато чуть приподняться на локтях. Мама налила что-то в чашку и поднесла к его губам. — Нужно выпить, — ласково, но безапелляционно произнесла Каё. Аято поморщился от резкого запаха трав. — Хотя бы пару глотков, — настаивала мама. Горло саднило, как будто рассеченное клинками, но мальчик проглотил снадобье. Аято закашлялся и ощутил тупую боль в груди. Мама погладила его по спине и помогла лечь обратно. Каё смотрела на сына с тревогой и грустью. — Как Аяка? — просипел мальчик. На губах женщины расцвела теплая улыбка. — Она передаёт тебе «привет». Сине-сиреневые глаза загорелись нежностью. — Я скоро поправлюсь, и мы пойдём играть в тэмари. Только теперь оденемся теплее. Каё потрепала сына по волосам. — Сейчас тебе нужно поспать. Аято послушно закрыл глаза. — Я поборю эту болезнь, — сердито произнёс мальчик. Госпожа Камисато поцеловала сына и тихо вышла из комнаты, небрежно стерев слезу. В голове шумело от усталости и нервного напряжения. Два месяца были слишком тёмными и тяжёлыми. Рассвет вновь вступил в свои права, ослабив узел внутри. Аято всё ещё с ними. Значит пора наступить новому дню. Чистый и свежий ветер принёс ароматы распускающихся цветов.

***

Задорный детский смех подобно мелодии разносился по всему поместью Камисато. — Идём, идём, идём! Сыграем в тэмари! Раз, два, раз, два, три. Тэмари карабкается на Священную сакуру. Четыре, пять, четыре, пять, шесть. Вжик! И перелетает через Ёго! Семь, восемь, семь, восемь, девять. Тэмари снова у меня в руках. Да, в маленьких руках Аяки! — напевала светловолосая девочка. Каё улыбнулась и стала придирчиво оглядывать сад камней. Что-то явно было не на своём месте. Губы госпожи скривились. Внутри неприятно кольнуло. Смех превратился в надсадный плач. Женщина стрелой помчалась на звук. — Что случилось? — материнское сердце зашлось в тревоге. Аято сидел рядом со своей сестрой, держа её в своих объятиях. Девочка всхлипывала и дрожала, не в силах взглянуть на свою разбитую коленку. — Мы играли… Аяка споткнулась, — объяснил мальчик, обеспокоенно глядя на рану. Каё прижала сцепленные руки к груди. Разбитая коленка не была серьёзной травмой, поэтому через полчаса Аяка уже бежала к отцу, совершенно забыв изобразить мученическое выражение лица, которое наблюдали Аято и мама две минуты назад. — Стой же! — кричал брат в след. Аято быстро нагнал сестру и преградил дорогу. — Тебе не стоит так быстро бегать. Вдруг ты опять упадёшь, — строго поучал он. У Аяки дёрнулся носик. — Тогда ты меня поднимешь, — отмахнулась девчонка. Юркнув вправо, непоседа побежала дальше. Аято же, усмехнувшись, бросился за ней. — Папа. — Аяка оказалась в объятиях отца. — Что за игры? — поинтересовался господин Камисато. — Она совершенно не хочет слушаться, — пожаловался Аято. Отец окинул дочку строгим взглядом, но искорки веселья отчётливо виднелись в его глазах. Аяка показала брату язык. — Юная леди! — пожурила госпожа Камисато, подходя к семье. Лицо девочки стало невозмутимым. — Я ничего такого не делала. Каё скрыла улыбку ладонью. — Ты бегаешь! — упрямился Аято. Сестра пожала плечами. — Я ребёнок. Все дети бегают, — ловко парировала будущая госпожа Камисато. Аято сжал губы и стал невероятно похож на отца, когда тот занимается делами комиссии. — У тебя же недавно коленка болела так, что ты не могла даже встать, — мальчик приподнял бровь. Аяка стушевалась и отступила к матери. Родители переглянулись. — Раз ты уже можешь ходить, то пойдём посмотрим как там приготовления к ужину. — Каё взяла дочь за руку. Господин Камисато внимательно посмотрел на сына. — Как старший брат ты должен заботиться о своей сестре. Аято опустил взгляд. — Я пытаюсь, но она такая непослушная. Отец положил руку на плечо сына. — Забота — это не контроль и запреты. Забота — это быть рядом и помочь в трудную минуту. Мы не можем предугадать, когда на дороге встретиться камень, но в силах протянуть руку. Мальчик посмотрел на свои ноги и каменную дорожку. — Тогда я пойду впереди и лучше споткнусь сам, — твёрдо решил Аято.

***

Аято стёр кровь с разбитых губ и неуверенно поднялся на ноги. Тело стало тяжёлым и неповоротливым. — Мне нужно передохнуть, — тихо произнёс Камисато. Отец усмехнулся и положил дзё. — Аято, нельзя сделать перерыв во время боя. — Я знаю, — огрызнулся уязвлённый парень. Господин Камисато подошёл к сыну. — Поэтому нужно тренироваться больше. Выносливость — важное качество для воина, — наставлял мужчина. Аято сжал кулаки. — Оставь злость. Если волна тебя накроет, то ты уже не выплывешь, — продолжил отец. Предрассветный час обволакивал своей тишиной и безмятежностью. Ночь скользила по земле на своих мягких лапах, подкрадываясь, внушая первобытный страх перед тёмной неизвестностью. Обостренные чувства Камисато улавливали каждый звук, малейшее изменение в воздухе. Прохлада обжигала разгоряченную кожу, настаивая на трезвости разума. Капли монотонно зашуршали по листве, смывая усталость и остужая пыл. — Продолжим. — Аято встал в боевую стойку. Отец расправил плечи и взял своё оружие. Аято сделал быстрый выпад. Внутри возникло странное чувство. Капли падали завораживающе медленно. Прерывистый вздох. Приятный холод коснулся нервных окончаний, словно Аято окунулся в воду. Сердце замедлило ритм, позволяя сосредоточиться. Удар. В цель. Отец приподнял брови и посмотрел с удовлетворением. — В битве есть только победители, но нет проигравших. Только павшие. Младший Камисато отступил, позволяя дотянуться до себя, но тут же сделал подсечку и молниеносно нанёс сокрушительный удар. Отец и сын поклонились. — Когда я получу Глаз Бога, то смогу с легкостью побеждать. — Аято казался самодовольным. Господин Камисато подавил грустный вздох, смотря на забрезживший на горизонте рассвет. — Одержать сто побед в ста битвах — это не вершина воинского искусства. Повергнуть врага без сражения — вот вершина, — медленно произнёс мужчина. — Ты должен быть готов к битве, но не решать всё силой. Используй свой разум как основное оружие. Аято моргнул, выпуская дзё из рук. — Да, отец.

***

Аяка наклонила голову и хрустнула позвонками. Усталость пробралась в каждую клеточку её тела, но она не собиралась покидать своего брата. Мертвенно-бледное лицо Камисато казалось ещё белее в скупом холодном свете луны. Аяка потёрла глаза и встала, чтобы размять ноги. Кошмар длинною в неделю не собирался заканчиваться. Девушка коснулась едва теплой руки брата. Её губы задрожали, но госпожа Камисато закрыла сознание и заморозила чувства. Она была одна среди войны. В эпицентре бури было спокойно, даже уныло. Раньше был хотя бы страх. Но и он ушёл. Аяка карабкалась со дна, обдирала душу, но всё ещё пыталась подняться. Она нужна Томе. Нужна Аято. Лунный свет скользнул на тумбочку, где лежал потухший Гидро Глаз Бога. Аяка боялась смотреть на него, но взгляд так и тянулся в ту сторону, где покоилась неизбежность. Боги оставили их?... Тяжесть войны с привкусом утраты стала невыносимой ношей на хрупких девичьих плечах. Ей удалось спасти не одну жизнь, но она не заметила, как рядом с ней гаснет другая. Заботилась о других, о чужих, пока родной брат истязал и убивал себя. Стеклянное крошево кололо внутренности осколками вины. Это не та цена, которую Аяка может заплатить за Инадзуму. Пусть горит океан, падут небеса и растают скалы. Она не отдаст Аято. Она не отдаст Тому. Только не её семья. Испив чашу страдания до дна, Аяка не боялась быть малодушной и эгоистичной. В мире отравленных грозовых туч однажды скроется даже самое яркое солнце. Но не сегодня. Рассвет вновь вступил в свои права, ослепив уставшие глаза. Аято всё ещё с ней.

***

Лепесток сакуры аккуратно опустился в пустую чашку. Аяка завороженно наблюдала за танцем изящной безмятежности. Взглянув на голубое небо, которого жители Инадзумы не видели так давно, госпожа Камисато ощутила, как расправились лёгкие. Весенний ветер принёс первый вдох свободы. Аяка ничего ещё не знала, но смутное чувство расцветало внутри, нежно и тихо, как цвет сакуры. Девушка отставила чашку и изящным движением вытащила свой веер. Аяка поежилась от странного ощущения, будоражащего кровь. Холодные пальцы уверенно держали пластины. Время замерло. Мир менялся, но уставшее сознание девушки не поспевало за этими неуловимыми движениями. — Госпожа! — возглас больно ударил по барабанным перепонкам. Сердце Аяки упало куда-то вниз. Веер сложился, показывая украшенную лицевую гарду. — Тома, что ты тут делаешь?! — паника звенела в голосе девушки. Слуга улыбнулся. Так тепло и радостно. Как раньше. — Всё закончилось?.. — то ли утверждая, то ли спрашивая произнёсла Аяка. Камисато не знала, что случилось, почему солнце вновь сияет на небосводе, но что-то изменилось. — Люмин смогла, — дрожащим голосом пояснил Тома. Госпожа Камисато осела на пол, оперившись на руки. Бессильная радость захлестнула её с головой. Миг, о котором она мечтала настал. Но… Ледяная прохлада коснулась её внутренностей. Лицо Аяки исказила гримаса боли. — Что с вами, госпожа? — слуга бросился к девушке. Тёплые руки коснулись холодных ладоней. Аяка взглянула на Тому. Голубые глаза пригвоздили его к месту. — Он… — прошептала госпожа. Тома задержал дыхание, как будто готовился к прыжку в воду. — Он… — Аяка не смогла вдохнуть. — Умирает, — одними губами закончила она. Тома схватился за сердце, но не потому что его защемило, а проверить действительно ли его вырвали. Эйфория после известия о победе всё ещё кружила голову, но отчаяние и боль стали тянуть его в другую сторону. — Нет, — твёрдо сказал он. Аяка с непониманием взглянула на него. Кажется, она не одна сходила с ума. — Аято очень слаб. Он неделю не приходит в сознание, — отстраненно и без эмоционально произнесла Камисато. Тома сел и подтянул колени к груди. Хотелось закрыть дыру, но кажется она размером со всё тело. — Что случилось? — спросил управляющий, не глядя госпоже в глаза. Аяка сместила центр тяжести и услышала треск. Её веер. — Он постоянно работал, не спал в последнее время… Мигрень вернулась. Но мы не знаем, что стало последней каплей. Тома стиснул зубы. Между бровей образовалась складка. — Я, — монштадец прислонился лбом к своим коленям. Госпожа Камисато подняла голову и быстро заморгала. — Ты ни в чем… — начала Аяка. — Я, — повторил Тома. Он видел тогда, как разбилось сердце Аято. Теперь это была абсолютная истина. — Я не мог ему дать хоть что-то… Это было бы ложью. Но почему я жалею, что сказала правду? — задушено прошептал Тома. Аяка переместилась ближе и обняла друга. По её щекам текли слёзы.

***

Измождённое лицо Аято казалось расслабленным, словно он просто спит. Тома сидел на правой стороне кровати и наблюдал, как любил это делать раньше, если доводилось просыпаться в постели Камисато. Монштадец не покидал спальни господина без веской причины, страшась пропустить самое важное. Проверяя пульс, Тома чуть успокаивался, но через пару минут страх вновь проникал в мысли, заполняя собой всё свободное пространство. Время подобно песку просачивалось сквозь пальцы. Каждое мгновение стало на вес золото. Аяка не могла постоянно находится рядом с братом. Комиссия требовала участия в своих делах и на бедную девушку свалилась вся тяжесть должности главы клана. Тома же абстрагировался от дел, не в силах заниматься чем-либо помимо заботы об Аято. Его основной задачей всегда было благополучие господина, но он не справился. Дрожащими пальцами Тома взял Глаз Бога, ощутив прохладу. Каждый день монштадец вглядывался в синеву, пытаясь уловить тусклый блеск и пока его можно было различить, Тома позволял надежде теплиться в груди. Весна цвела в Инадзуме, принося свободу и свежесть через двери, ведущие из спальни на террасу. Тома сидел в проёме, смотря на вихри розовых лепестков. Аято любил цветение сакуры. В такие дни он предпочитал долгие прогулки своим важным делам. Поэтому Томе тоже нравились это время, когда он мог заполучить больше внимания возлюбленного. Для него весна была не в смене сезона, а в Аято, который нежной улыбкой заставлял сердце биться быстрее. Теперь не солнце грело его тело, а воспоминания о далёких и счастливых моментах. Когда Тома опустился на самое дно безнадёги и отчаяния, ему так захотелось всё вернуть. Хотя бы Аято. Злость, обида и боль существовали лишь вместе с его господином. Тома не простил, однако если боги будут благосклонны, то у них будет шанс. Резкий судорожный вдох вытащил управляющего из размышлений. Он обернулся и ринулся к постели. Синие глаза были распахнуты и смотрели настороженно. — Аято. — Тома коснулся щеки господина. Камисато прикрыл глаза на секунду. Затем попытался привстать, но тело его не слушалось. Слуга помог сесть господину и дал воды. Сделав пару глотков, Аято отстранился, не сводя внимательного взгляда с Томы. Нужно позвать лекаря, Аяку, но управляющий мог только сидеть, пребывая в моменте. Камисато откашлялся. — Что случилось? — голос был хриплым и срывался. Тома тонул в глубине любимых глаз, не в силах сопротивляться. — Мы победили. Аято устало улыбнулся. Он нашёл ладонь Томы и слегка сжал её своей рукой. — Аяка? — беспокойство отразилось на измученном лице комиссара. — Она в порядке. Руководит комиссией. Аято нахмурился и коснулся пальцами виска. — Сколько же работы… — протянул Камисато. Тома сложил руки на груди и принял строгий вид. — Но не для тебя. Аято приподнял бровь. — Пока ты полностью не восстановишься ни о каких делах речи быть не может, — безапелляционно заявил монштадец. Комиссар хмыкнул. — Только через мой труп, — добавил Тома. Камисато хотел было возразить, но зелёные глаза горели твёрдой решимостью. Аято чувствовал себя уставшим и разбитым. — Сколько времени прошло? Тома побледнел и грустно вздохнул. — Две недели. Аято по инерции ощущал цейтнот. Ему нужно что-то сделать. Несвойственная ему путаница в мыслях дезориентировала и требовала немедленных действий. Тревожность завладела всем его существом, однако он вновь наткнулся на зелёные глаза и внутри воцарился покой. — Ты останешься? — невольно сорвалось с губ Аято. Он не был готов спросить и услышать ответ, но если, очнувшись в следующий раз Томы не окажется рядом, то лучше ему не просыпаться. — Конечно. Аято наконец нашёл своё сердце.

***

— Я. Не. Хочу. Есть, — чётко разделяя слова проговорил Аято. Тома закатил глаза. Аяка состроила такое выражение лица, что комиссару пришлось сдаться. Натиску обоих он не мог противостоять. Аяка цокнула и покачала головой. — Как ребёнок. Аято выглядел оскорбленным, но улыбка коснулась уголков его губ. Тома уже успел вернуться с подносом в спальню. За ним вошёл Мадарамэ. Комиссар расправил плечи и внимательно смотрел. — Господин, госпожа. — Хякубэй поклонился. Аято насторожился. — В чём дело? — небрежно спросил Камисато. Мадарамэ смотрел на свои сцепленные пальцы. — Сёгун хочет вас видеть, комиссар. На несколько секунд повисла тишина. Звон разбитого фарфора вернул всех в реальность. В широко распахнутых глазах Томы читалась паника. — Ах! — воскликнула Аяка, положив руку на солнечное сплетение. Аято растерянно моргнул и надел маску. — Спасибо, можешь идти, — спокойно произнёс комиссар. Мадарамэ ссутулился и побрел к выходу. Аято пропустил волосы сквозь пальцы. Внешне он был спокоен и уверен; чересчур нарочито и графично. Кого этим обманешь? Сёгун никогда не опускалась до встреч с главами комиссий. Она приглашала Камисато на плаху. Тома держал дрожащие руки на весу не в силах сменить положения. Он и тело существовали по отдельности. Тома терял контроль. И Аято. Мысли — весенняя капель; оттаявшая холодная вода постепенно заполняла сосуд. — Тома, подготовь мою одежду и клинок. — Камисато неловко поднялся с постели. Неокрепшие мышцы протестовали против такой резкой смены положения в пространстве. Аято прикусил губу, пытаясь силой мысли заставить тело действовать как ему нужно. — Нет, — практически хором отозвались Аяка и Тома. Пронзительный взгляд комиссара вынуждал подчиниться. — Это самоубийство пойти туда, — медленно и неуверенно проговорила госпожа Камисато. Аято ничего не ответил. У него нет права выбора. Тома невидящим взглядом смотрел на осколки посуды у своих ног, так и не сменив позы. — Мы не можем тебя отпустить. Ты только пришёл в себя. Мы что-нибудь придумаем, — умоляла Аяка. Камисато нежно провёл ладонью по щеке сестры. — Я отвечаю за все действия комиссии Ясиро. Эта должность в совокупности с ответственностью не предполагают трусости и сомнений. Мой долг — служить не только сёгуну, служить всей Инадзуме. Я старался сохранять равновесие, но всегда знал к какой из сторон принадлежу. И она тоже знает. Аято выглядел одновременно обреченным и спокойным. Он знал, что его ждёт, но даже перед страхом смерти не находит в своей душе ни толики раскаяния. — Почему казнят за правду, человечность и доброту? — одинокая слеза скользнула по лицу Томы. Камисато ощутил, как невидимая рука сжала горло. — Всё человеческое божеству противоестественно. Жгучая злость напополам с обидой пронеслась по венам Томы. — Тогда я тоже пойду, — твердо сказал он. Аято чуть наклонил голову к плечу и вздохнул. — Нет. Вы нужны комиссии, жителям Инадзумы. — Камисато посмотрел сначала на сестру, а потом на Тому. — А тебе? — прямо спросил монштадец. — Мне вы тоже нужны. Живые. У управляющего вырвался истерический смешок. — Значит таков план? Пожертвовать собой ради всеобщего блага? — капельки яда впитались в слова Аяки. — Один или несколько тысяч? Выбор очевиден, — практицизм Камисато не имел границ. Тома сверкнул глазами и выпрямился. — Один. Аяка растерявшись, смогла сделать лишь неглубокий вдох. — Я должен идти, — заявил комиссар тоном, не терпящим возражений. — Нет, — всё также твёрдо ответил Тома. Аято моргнул и выражение его лица стало нечитаемым. — Тогда прочь из поместья. Я не потреплю невыполнения моих приказов, — лёд и металл в голосе Камисато ранили как нож. Слёзы и боль застыли в зелёных глазах, лишь усилием воли и при содействии обжигающего гнева, Тома смог сдержаться. Резко повернувшись и пройдясь по осколкам, он вышел из комнаты. Посеревшее лицо Аяки выражало отвращение; она последовала за Томой. Оставшись один на один с собой, Камисато позволил себе снять маску и минуту гореть в агонии. Больше времени у него не было.

***

Тэнсюкаку грозно возвышался над городом, отбрасывая величественную тёмную тень. Аято неспешно шёл к месту своей казни. Он старался сосредоточиться на подсчёте собственных шагов и попытке убрать яркие пятна перед глазами. Его одолевала усталость. От болезни, от войны и всей жизни. Аято было всё равно: будут ли его пытать или казнят сразу. Он слишком устал, чтобы испытывать хоть толику страха. Ослабевшие мышцы едва подчинялись, дыхание сбивалось, заставляя Камисато идти ещё медленнее. «Выносливость — важное качество для воина» — слова из прошлого эхом отражались в его голове. Аято больше не воин. Не комиссар. Не глава клана Камисато. «Я подвёл тебя, отец» — горькая мысль скользнула в сознание. Он подвёл всех: отца, мать, сестру, народ и… Тому. Родное имя ударило острием в живот. Всё что Аято делал, так это причинял боль себе и другим. Равновесие, чистый как капля росы разум… Это было важным, правильным, а по итогу препарирования оказалось скрытое под налётом аристократичности бессилие. Аято был всего лишь человеком с клеймом всесильного комиссара и главы клана. Сейчас можно быть честным наедине с собой. Один раз в жизни. Последний. Молчаливые, как каменные изваяния, охранники открыли дверь в основной зал. Райдэн стояла на возвышении, не обратив никакого внимания на вошедшего Аято. Камисато прошёл в центр и поклонился. — Сёгун. Архонт обратила на мужчину свой взор. — Комиссар, вы не пренебрегли моим приглашением. — Райдэн чинно спустилась вниз. — Я бы не посмел. — Камисато выпрямился. Секунды молчания были напряжёнными и Аято ощутил, как затягивается узел внутри. — Я в этом не уверена, — отчеканила Архонт. Её присутствие оказывало колоссальное давление. Власть и могущество. Прохлада помещения ощущалась металлическими лезвиями на коже. Камисато неосознанно хотел сделать шаг назад, но его буквально припечатало к месту, где он стоял. — У вас есть основания сомневаться? — твёрдым голосом спросил Аято. Никаких игр. Пусть всё закончится. Райдэн коснулась рукой подбородка. — Вы бросили мне вызов тогда, комиссар. Камисато наконец посмотрел на сёгун. — Неужели вы полагаете, что сможете на равным сразиться со мной? — продолжила Райдэн, сверкнув глазами. — Кто же вы такой? Только длительная практика и титаническое самообладание помогли Аято сдержать дрожь. Он был бессилен и безоружен. Глаз Бога стал всего лишь украшением. Но стоит понимать, что и с силой стихии у комиссара не было шансов. — Я?.. Всего лишь добросовестный и усердный служащий в подчинении у всемогущего Сёгуна. Камисато не лгал, но слова прозвучали как формальность. — Тем не менее, вы были готовы выступить против меня. Я удовлетворю ваше желание. — Райдэн смотрела с вызовом. Аято поклонился. — Это честь для меня. Сейчас всё закончится. Аято понимал, что битва лишь фарс и возможно небольшая уступка, не ему лично, а роду Камисато. Он не погибнет как предатель от руки палача, а примет смерть от руки сёгуна как воин. Аято был благодарен за такую возможность. Может он и продержится несколько секунд, при лучшем раскладе минуту, но погибнет с честью. Райдэн достала своё копьё, Аято вынул из ножен Харан гэппаку фуцу. Сёгун сделала шаг влево, Камисато тоже. Они присматривались. Аято ждал первого выпада, предоставляя право Архонту. Райдэн атаковала, но не резко, соизмеряя, чтобы не прилагать лишних усилий. Аято отразил выпад, поморщившись от лязга металла. Он просто даст себя убить? Суровое и неодобрительное выражение лица отца возникло перед мысленным взором Камисато. Он должен сражаться как истинный воин, наследник клана Камисато. Этого от него хочет сёгун. Аято выпрямился и атаковал. Райдэн с непринужденной лёгкостью парировала. Вся боль, горечь и ненависть тенью следовали за Камисато. Слёзы Аяки, страдания Томы и его личная боль были той самой волной, которая «накроет, и ты уже не выплывешь». Аято отринул разум и доверился своим чувствам. Внутренний жар вспыхнул в одно мгновение. Прохлада больше не струилась по венам. Его выжигали подавленные эмоции. Покалеченная любовь, которую он так старался утопить в океане невозмутимого спокойствия. Собственное разбитое сердце вспарывало сокрытые, но болевшие швы. То, что так саднило за рёбрами всколыхнуло спокойное зеркало озера. Синий Глаз Бога ярко замерцал, возвращаясь к жизни. Камисато увернулся от атаки и сделал молниеносный выпад, оставляя за собой водную иллюзию. Водные клинки пронзали пол, пока Райдэн изящно их избегала. Пару минут этот бой занимал её и вызывал азарт. Но нужно было заканчивать. Сделав подсечку, сёгун заставила Аято потерять равновесие и молниеносно нанесла удар. Сияющая жатва легко вошла в тело. Кровь окрасила белое кимоно. Райдэн ловко вытащила копьё. Аято не издал ни звука, бессильно опустившись на колено. — Я не собираюсь казнить вас, — будничным тоном сообщила сёгун. Камисато шокировано посмотрел на неё. — У клана Камисато достойная репутация в Инадзуме. Несмотря на то, что вы и раньше не раз пускались на хитрости в делах Трикомиссии, ваша преданность очевидна. Больше не нужно расплачиваться за ошибки прошлого. Аято рвано выдохнул. Он изо всех сил боролся с дурнотой. — Мне многое нужно осмыслить. Но Инадзума и её жители не могут ждать, жизнь стремительно мчится вперёд для смертных. Кто-то должен помочь им, пока я размышляю. Я возлагаю эту миссию на вас, господин Камисато, — губы Райдэн дрогнули. — Я благодарен за проявленное доверие и непременно исполню ваш приказ. Клан Камисато обязан защищать и неизменно следовать за сёгуном. Так было и будет всегда. Аято склонил голову, но краем глаза заметил улыбку Архонта.

***

Дни превратились в сплошное смазанное пятно. Комиссар, верный самому себе, сочетал выздоровление с делами Ясиро. Рана, полученная в бою с Райдэн, была несерьёзной, но напоминала о себе ноющей болью в плече. Аяка и Тома не выпускали Аято из виду, постоянно наблюдая за его состояние. Даже оптимистичные прогнозы лекаря не смогли повлиять на их беспокойство. Камисато же мог сказать, что он в порядке. После возвращения сил, он быстро восстанавливался. Взгляд Аято периодически возвращался к Глазу Бога, тот сиял даже ярче чем раньше. Изменения были подобны волнам от брошенного в воду камня. Инадзума, Трикомиссия, Ясиро и сам Аято преобразовывались и перестраивались для новой жизни. Несмотря на всю суматоху и обилие государственных дел, Камисато занимала лишь одна проблема. Он наблюдал за Томой, пытался поймать хотя бы его взгляд, но монштадец не смотрел на него и предпочитал ретироваться, как только возникала возможность остаться наедине. Аято одновременно знал и не знал, что делать. Неизвестность тяготила и с каждым днём противоречий становилось всё больше. Нужно сделать важный шаг. — Нам нужно поговорить, — в один из дней решился Камисато. Тома впервые за долгое время посмотрел на него. — Пожалуй. — Тогда вечером? — предложил Аято. — На Рито, — добавил Тома. Он не стал уточнять место. Камисато и так всё понял. Жизнь кипела и менялась в то время как клён оставался всё таким же, как в тот самый момент. Аято смотрел на причал и золотистые волны в закатных лучах солнца. Вот что поистине вечно. Но люди менялись. Он стал другим. Теперь хотя бы получалось жить, не думая, что завтра уже не настанет. Появился призрак надежды на лучшее. Тома опустился на траву рядом с Камисато. Аято повернул голову в его сторону. Столько разных слов роилось в голове, но в них не было той искренней истины, что жила в сердце. Кто придумал помещать свои чувства и душу в какие-то звуки, которые не передают ровным счётом ничего? — Я честно не знаю, что сказать, кроме очевидных вещей, — неловко начал Тома. Аято усмехнулся, но тут же взял себя в руки. — Я тоже, — пояснил он. Камисато снял перчатки, чтобы коснуться руки Томы. Осторожно, медленно, чтобы монштадец понял его намерения и остановил. Но он позволил. — Я был не прав. Во всём. Тома вздохнул. — Ты просто хотел всех спасти. Камисато помотал головой. — Не всех. Тебя. Монштадец поморщился и прикрыл глаза. — Знаешь, я не злюсь на твои выходки с письмом и Ракель. До определённой степени даже могу понять. К тому же всё это уже прошло и истлело. Но я никогда не приму одного… Аято замер в ожидании, боясь сделать вдох. — Твоего желания оставить меня, — полушепотом закончил Тома. — Это не так, — спокойно отозвался Камисато. Монштадец вскинул голову, всё ещё не открывая глаз. — Это так. Ты готов даже погибнуть, только не признать, что ты человек и имеешь право чувствовать, любить. Аято сжал руку Томы и заставил посмотреть на себя. — Больше всего на свете я хочу быть с тобой и одновременно страшусь. Я не приношу близким ничего кроме боли. Это не то, чего я хочу для тебя. Поэтому я должен тебя оставить. — Аято поднял указательный палец, не позволяя Томе перебить. — Но я не могу. Во время боя с Райдэн, я понял, что всё самое светлое во мне — это любовь. За это я сражался. Раньше я искал равновесие, которое, по итогу, оказалось смещённым в сторону разума. Я был уверен, что чувства ведут к поражению и разрушению. Однако именно они показали мне, кто я. Аято посмотрел на клён, под ветвями которого они сидели. — Мне стоило это понять ещё в тот момент, когда мы поцеловались под этим клёном три года назад. Тома улыбнулся, ярко и тепло, как мог только он. — Я люблю тебя, Аято. Со всеми твоими чувствами, — монштадец приблизился к Камисато. — И хочу, чтобы мы начали сначала, с того поцелуя. Аято ощутил тёплое солнце внутри, которое заполнило каждую клеточку его тело своим светом. Он нежно обхватил ладонями лицо Томы и посмотрел в зелёные глубины океана его глаз, где позволил себе безвозвратно утонуть. Коснувшись мягких любимых губ, Камисато осознал, что это уже навсегда. Будет меняться Инадзума, вскипит океан, разверзнутся небеса, и боги канут в небытие, но он будет любить также сильно, как и сейчас весной под клёном на острове Рито.