Встречная

Тысячи невстреченных глаз, Одиночества сотни лет. Ты все лица, плоть и слова Променяешь на мертвый букет. Променял на мертвый букет Я вражду, что так долго носил: То прощение победившее злость, То случайность победившая мир Перемотка - "Встречная"(с)

      Северин распечатал пачку сигарет. Он долго всматривался в зловещую предупреждающую картинку с не менее зловещей подписью "РАК ЛЕГКИХ", а затем усмехнулся и закатил глаза. За пять лет, без учета времени обучения, видал и пострашнее, особенно в районной больнице в родном маленьком городе, где работал сразу после окончания ординатуры. Хорошо, что он выбрался из этой дыры окончательно...       Впрочем, большой город оказался просто дырой побольше, а Суворову было все так же все равно: с живыми людьми он давно отвык работать, да их вокруг него и было то раз, два и обчелся, а жмурикам, кто бы что не говорил, вообще плевать, где и как они лежат.       Еще пару мгновений попялившись на картинку, Сева спрятал пачку в карман халата. Попозже. Сейчас надо закончить с документацией. С кучей бесполезных бессмысленных бумажек, а потом еще перенести данные в компьютер... господи, какая же шняга...       В общем-то, кроме этого ему было особенно и нечем заниматься. Дома из развлечений компьютерные игры, сериалы и пара новых - а на самом деле уже пять месяцев, как купленных, но ни разу не открытых, - книг, и все это уже откровенно осточертело. Он хотел бы найти новое хобби, но из раза в раз перебирая возможные варианты, находил только целую кучу пунктов, по которым ему не подходит то или иное занятие, а потом вспоминал, что его, бывает, хватает только на то, чтобы доползти до дивана и упасть на него, в лучшем случае сумев перед этим переодеться. Иногда от этого было грустно, но большую часть времени все же на грусть тоже сил не хватало.       Этой зимой ему стукнуло тридцать, а он уже чувствовал себя так, будто ему семьдесят, и он прожил жизнь впустую. Дело было даже не в том, что к тридцати годам он остался фактически один, а в том, что он себя не чувствовал человеком. Ну, по крайней мере, живым точно. Северин не видел особой разницы между телами, которые вскрывал уже отработанными до автоматизма движениями, и собой. Он и между цветочками на подоконнике в его кабинете и собой разницы не наблюдал: они так же существовали в своих горшках, как он на своей работе или в однушке, доставшейся от бабушки, в старой пятиэтажке почти на окраине города.       Суворов покосился на один из цветочных горшков, большой, белый, появившийся здесь через пару месяцев после того, как он пришел работать. Одна из санитарок, Маргарита Павловна, или как ее называли другие сотрудники морга у нее за спиной, Марго, сухая маленькая женщина пятидесяти лет, на которой оставила свой след бурная жизнь беспробудной пьяницы, притащила антуриум к нему в кабинет под предлогом, что, мол, как это, молодой доктор, пусть и патологоанатом, а "не женат, да и вообще ни с кем не дружит", и уверяла, что цветок непременно принесет счастье в личной жизни.       Северин только сморщился тогда в ответ на это заявление и сказал, что хрен эта трава вообще будет цвести тут. И действительно, цветок, исправно выдававший Марго у нее дома по нескольку красных широких бутонов-лодочек, в кабинете у Суворова не цвел уже третий год, да и вообще как-то ощутимо пожух на фоне других растений. Вроде и ничего необычного, а заметно, что листья у него более вялые, да и цвет у них какой-то нездоровый.       Он взял наполовину пустую кружку с водой и, поднявшись из-за стола, подошел к подоконнику, чтобы полить чахлое несчастное растение, хотя, судя по всему, просто вода тут уже не поможет. Может в него как-нибудь коньяка подлить?.. - Северин Тарасович, вы опять собираетесь тут до позднего вечера торчать? - раздался голос у него за спиной.       Суворов обернулся, через плечо глянув на девушку. Дарья Лютикова смахивала на волнистого попугайчика своей желто-зеленой копной растрепанных коротких волос. Еще вчера они были розово-фиолетовые, поэтому Северин, увидев ее сегодня утром, даже успел начать блажить, что опять сменился гистолог, и что неужели в этой больнице вообще никак не пытаются удерживать персонал, потому что просто не узнал ее.       На самом деле, что такая умная, он бы сказал, одаренная мадама делала здесь, а не где-нибудь в университете занималась исследованиями или что-то около того, было для него загадкой. По крайней мере до тех пор, пока он не узнал, что та замужем за одним из терапевтов из поликлиники. Рому Лютика Северин знал со школы, и тот факт, что такой персонаж умудрился найти себе такую жену, ввел его в короткий ступор. Не то, чтобы Ромка был уродом или законченным имбицилом, но с его уверенностью в себе максимум, что ему светило - та самая девочка из библиотеки с очками в толстой роговой оправе и с бабушкиной вязанной крючком шалью на плечах.       Едва ли у кого-то возникали сомнения по поводу того, кто в этой семье главный. - Ну допустим, Дарья Эдуардовна, собираюсь. Не просто до вечера, до полуночи минимум, - фыркнул мужчина, ставя кружку на подоконник. - Если вы продолжите так шутить, я начну бояться и подозревать, что вы либо некромант, либо некрофил, - хихикнул Лютикова, опираясь на дверной косяк. - Что за вздор? - сделав вид, что он до глубины души оскорблен, Северин недовольно хмыкнул. - Я всего лишь каннибал. Чего хотела-то? - На ужин пригласить. Думаю, Рома вас будет рад видеть.       Суворов засмеялся. - Что ты знаешь о моих отношениях с твоим мужем? - Знаю, что вы учились вместе... - задумчиво ответила девушка. - А что? - Да так, ничего, - отсмеявшись, он тяжело вздохнул. - Расспроси муженька как-нибудь подробнее о том, сколько лет мы с ним друг друга знаем, и что между нами было в школе и университете. Много интересного узнаешь.       Даша нахмурилась и повела плечами. - Ну, ладно... я тогда пошла. Вы только последних двоих на котлеты не пускайте, они вич-положительные, - сказала Лютикова, уже скрывшись где-то в коридоре.       Северин тяжело вздохнул и замотал головой из стороны в сторону, возвращая на место в темный чулан своей памяти воспоминания о детстве и молодости. Не хватало ему сейчас еще повспоминать все свои косяки и унижения, чтобы прийти домой и оказаться не в состоянии заснуть из-за крутящихся в голове "веселых сцен". Не все было так уж плохо, во всяком случае тогда было лучше, чем сейчас, но все же вспоминать лишний раз не хотелось.       Особенно ссоры с ней.       Мобильник глухо зазвонил в кармане, и Суворов нехотя вытащил его, прекрасно зная, кому он понадобился под конец рабочего дня. На экране светилась надпись "Маша дневной" с фото улыбающейся блондинки в отглаженной белой хирургичке и шприцом в руках.       Ладно, может он чуть излишне драматизировал про свое одиночество, но только в физическом плане. С Денисовой они тоже когда-то давно вместе учились, правда, в отличии от Лютика, только в школе. Машка после девятого класса поступила на медсестру в колледж, планировала поступать в университет по окончанию, и даже уехала сюда, но, как выяснилось на одной из встреч выпускников, так и не поступила, сразу устроившись работать в дневной стационар.       Она не давала ему проходу, когда он только устроился, видимо, вспомнив свои школьные чувства. Северин в школе к ней никакой симпатии не испытывал, и вообще ему не нравилось, что приходиться дружелюбно общаться с такой стервозиной, а вот Манюня, как ее звали ласково подружки, умудрилась влюбиться. Суворов до сих пор не понимал, как это вообще могло случиться. До девятого класса он представлял из себя эталонного ботаника со всеми клише, разве что без очков, а так - зубрила зубрилой, если бы не Иванова, сидел бы дома круглые сутки даже несмотря на то, какая там была обстановка.       Это уже в десятом классе, когда он связался со своими друзьями, вляпавшись по самое не хочу в культуру анархизма и панков, девчонки стали к нему более благосклонны, до этого же только Маша и надоедала, а он вообще не понимал, чего эта вторая по значимости спортсменка, комсомолка и просто красавица в их школе прицепилась к нему. Она и сейчас была такой же назойливой и приставучей: один раз перепихнулись они после корпоратива на Восьмое марта, и все, она уже как будто штампом в паспорте к нему припечатанная.       Он пытался ей объяснить и пытался с ней порвать, но Денисова не слышала. Чего только ей от него надо было... старую "тойоту", которая со дня на день на винтики и гайки развалится? Задрипанную однушку в неблагополучном районе? Да у них даже секс скучный и однообразный, потому что она кроме миссионерской другие позы признает только под градусом... Чувств у него к ней не было, а она этого то ли не видела, то ли ей все равно было, то ли думала, что "стерпится - слюбится", вот только Северин знал прекрасно, что не стерпится, не слюбится, и шла бы она к черту, эта Маша... - Алло, - он прижал мобильный к уху. - Севочка, солнышко, может с тобой сходим куда-нибудь сегодня? Или просто может вечер вместе у меня проведем? Я вчера борща наварила, такой вкусны-ы-ый, - раздался писклявый голосок. - Извини, не получится, я занят сегодня, - холодно ответил Суворов. - Ой, не ври, а, занят он! Чем? Опять со жмуриками будешь до полуночи куковать? Не выдумывай, пошли, хоть поешь нормально. - Я сказал занят - значит занят. - Ни-че-го не зна-ю, - отчеканила Денисова в трубку, чуть задыхаясь, видимо куда-то шла. - Я жду тебя у твоей машины, выходи.       Северин отключился, с трудом удержавшись, чтобы не швырнуть телефон об пол со всей дури. Непробиваемая! Он был намерен учинить ей скандал прямо сейчас, прямо вот на улице, когда все идут домой, чтобы вся больница знала, как она заколебала его, и что не пара они вовсе, и прекратила пытаться их женить, а то кроме старой санитарки ни у кого мозгов понять, что Денисова напридумывала себе воздушных замков, не хватает.       Он снял халат, свернул его и забросил в портфель, туда же наспех запихав папку с документами - доработает с ними дома, так уж и быть. Суворов закрыл кабинет и отправился на улицу, на ходу надевая пальто - май только начался и было еще довольно прохладно. Весна в этом году в целом была холодная...       Машину он свою парковал на площадке около роддома. Маша действительно уже ждала его, и Северин был не на шутку зол, и уже готовился начать ругаться, как вдруг его отвлек женский смех. Настолько знакомый, что перехватило дыхание и в груди до боли защемило. Он резко обернулся к стайке сотрудниц роддома, что проходили мимо по каменной дорожке, и увидел среди них рыжую макушку и знакомый силуэт, но разглядеть ничего не успел, потому что на шее у него повисла Денисова, отвлекая на себя все внимание от неожиданности. - Севка-а-а, я так соскучилась с выходных, ты не представляешь! - Мария крепко поцеловала его в губы. - Поехали скорее, домой так хочется. - А-ага...       Суворов растерянно взглянул на уже отошедших слишком далеко, чтобы что-то рассмотреть, женщин. Может быть просто показалось? Мало ли рыжих в городе, да и в больнице...       Как только Маша выпустила его из удушающих объятий, он достал пачку сигарет из кармана пальто и закурил.

***

      Северин нервно поглядывал краем глаза на Машу, что сидела рядом на пассажирском сидении, уткнувшись в мобильный, от которого тихо раздавались то музыка, то какие-то якобы юмористические диалоги, которым женщина улыбалась, иногда хихикала, и десятки ее мелких химзавивных кучеряшек, высветленных пергидролем, подпрыгивали в такт писклявому, несколько раздражающему смеху.       Худощавая, несколько угловатая Денисова выглядела старше своих тридцати. И это Северин не был особо придирчив к женщинам, уяснив за годы, что женщин любят самых разных. Он все фыркал на откровенно огромную Машину напарницу Марфу Климову, что весила далеко за сто кг, а Ванек Розенбаум как ее, притащившуюся за компанию с Денисовой в морг, увидел, так ему мозги от любви и отшибло напрочь.       Но даже Марфа, несмотря на вес, выглядела едва старше своих тридцати пяти, в отличии от Маши, тянувшей на все сорок. Может быть сказывалось то, что Денисова уехала из провинциального Мухосранска, а он из нее так и не уехал, и похожа она была скорее на продавщицу из «пятерочки», что открылась у него в доме не так давно: химическая завивка, нарощенные неестественно густые ресницы, толстый слой тональника, голубые тени под самые брови и ярко-красная помада на губах… как будто она все та же девятиклассница, что по моде выщипывала брови в ниточки.       Ха, помнится, Иванова страсть как комплексовала из-за своих густых рыжих бровей, а выщипывать их не могла — ей было слишком больно, и каждый раз она швыряла щипчики, хмурилась, топала ногами, а один раз даже расплакалась, мол, почему у всех девочек брови как брови, а у нее две мохнатые гусеницы на лице, которые даже выщипать не получается. Северин ее не понимал, его ее брови приводили в восторг, естественные и вполне аккуратные. Конечно, они не ложились так хорошо, как у остальных, но у остальных, в основном, можно было считать, бровей то не было, одни только карандашные дуги.       Лиля… Ему скорее всего просто показалось. Крашенных в рыжий с каждым годом становилось все больше, где гарантия, что та самая рыжая макушка рыжая от природы, а не после парикмахерской? Да и вообще, он был зол на Машку и ничего вокруг себя не видел и не слышал, в честь чего этот смех вообще ему не померещился? Или, может, у кого-то из сотрудниц роддома просто тембр похожий…       Сложно было понять, чего он сейчас хотел больше: чтобы это была просто случайная рыжая женщина с похожим голосом или все-таки она. — Севочка, ты чего сегодня такой молчаливый? Даже не ворчишь. Неужто сегодня в морге никто ни разу не накосячил? — спросила Мария, указательным пальцем водя по экрану смартфона. — Или что-то случилось? — Нет. Просто устал, — он тяжело вздохнул.       Он влюбился в подругу детства, когда они были еще школьниками и бездарно по собственной глупости потерял свою любовь в университете. Перед его уходом в армию они крупно поссорились и расстались, а когда он вернулся, Иванова была уже замужем. Северин помнил как сейчас, как брел по дороге домой, зная, что в родительской квартире его никто не ждет, но с теплящейся крошечной надеждой, что Лиля его простила, и сейчас, разобрав вещи, он пойдет к Ивановым, они вдвоем будут сидеть на кухне и пить чай с вареньем, и она возьмет его за руку, улыбнется, и скажет, что все забыто…       Мимо промчалась свадебная процессия из нескольких дорогих машин. Крики, шарики, цветы… У соседки, встреченной по дороге, Суворов спросил, у кого праздник, и та, на момент затушевавшись, поджала тонкие старческие губы и промямлила: «Так это… Лилька Иванова… за Женьку Горшкова замуж вышла сегодня.»       Они пару раз пересекались в университете, но Лиля в его сторону даже не взглянула. Может и к лучшему: ничто не отвлекало от учебы, Ему часто казалось, что он забыл, но иногда, ворочаясь по ночам, вспоминал смеющуюся девчонку с необычайно красивым лицом, усыпанным яркими веснушками и рыжим вихрем кудрей на голове, и грешил тем, что немногочисленных половых партнерш то и дело норовил назвать прямо во время акта светлой и чистой любви Лилечкой.       Может, ему стоило с Денисовой уже разок проколоться? Уж то, что он ее в постели именем соперницы назовет, она же не вытерпит? Хотя… какие там законы логики и жизненный опыт, Мария до невозможного непредсказуемая персона. Сколько он ей сцен не устраивал, а она только дурочку включает и ресницами своими искусственными хлопает, и решает, что Северин просто капризничает, ну вот такой вот он сложный человек. Они друг другу ни разу даже пресловутое «я тебя люблю» не сказали…       Тут и делать-то, кажется, нечего, кроме как тяжело вздохнуть и сконцентрировать все внимание на дороге, чтобы не думать ни о том, что он едет к нелюбимой женщине в ее уютную, но совсем некомфортную для него квартиру, ни о том, что где-то его Лиля сейчас тоже едет домой с работы, может быть на маршрутке, может быть ее подвозит Горшков, может быть они заезжают за ребенком в детский сад...       Можно было бы конечно обвинить во всех своих бедах эту отвратительную рыжую женщину, вот только виновата ли она, что он так и не смог забыть и отпустить? Но как ее такую забудешь… такую солнечную хохотушку, умную, добрую и безумно горячую. Других таких словно не существовало, а если и все же где-то они были, то он их явно не интересовал. Кому вообще нужен патологоанатом, торчащий постоянно на работе, с которым даже в свет не выйдешь — он упрется, как баран, и не пойдет никуда, потому что публичные места не особенно то жалует?       Ну, кроме Машки, конечно… которая не нужна ему.       Иронично. — А ты к чаю ничего не хочешь? — вылезая из машины, спросила Денисова. — А то у меня из сладкого дома только сахар и остался… — Нет, — мотнул отрицательно головой Северин. — Сева, ну что случилось? — Мария обошла машину, встала перед мужчиной и вопросительно заглянула ему в глаза. — Я же вижу, что что-то не так. Ты, конечно, молчун у меня, но не настолько. Милый, ты ведь все можешь мне рассказывать… — Маш, тебе сказано ничего не случилось, значит ничего не случилось. Ну что ты как… — Ой, не надо вот только рычать, — цокнула недовольно женщина, закатывая глаза. — Пошли уже. Никакого доверия в отношениях, какие это вообще отношения тогда…       Хотелось выкрикнуть: «Да нет никаких отношений, Маша, нет!», но дверь подъезда приоткрылась, отвлекая его. Заслышав, как приговаривает тихий женский голосок: «Сейчас, маленький, сейчас, не гунди…», Суворов поспешил к двери, чтобы открыть ее и помочь мамочке вытащить коляску, в которой скулил младенец. Девушка слабо улыбнулась, поблагодарив Северина, и тот на мгновение задержал взгляд на худом лице, отмечая, что у кого-то все-таки могут быть синяки под глазами больше, чем у него, и потупил взгляд на скорчившую максимально недовольное лицо Денисову.       Она еще и ревнивая, как незнамо что… он покачал головой, дожидаясь, пока та войдет в подъезд и, отпустив дверь, пошел следом.       Жила Маша на седьмом этаже, в нескромной по размерам двушке. Раньше с дочкой, а потом ту за границу отправил бывший муж к бабке и деду, но Денисова, похоже, только рада была, что ничего ей делать было не нужно, кроме как забирать дочку на два месяца лета и звонить ей раз в неделю, а то и реже, по скайпу. Детей Мария никогда не любила, а родила, видимо, только по настоянию семьи мужа, в итоге сплавив дите при первой же возможности так его хотевшим родственникам. И не то, чтобы она ее совсем не любила, но единственное фото семилетней Анечки стояло в серванте повернутое настолько боком, что почти не видно было улыбающуюся мордашку светловолосой девочки.       Полная Лилькина противоположность… Как они только дружили в школе? Ну, пока Маша не узнала, уже учась в колледже, как Суворова и Иванову физрук трахающимися в кабинке комментатора на трибунах во время урока застукал. Вечером того дня, когда до нее дошли слухи о так люто скосячивших школьниках, Денисова ворвалась в клуб на репетицию танцевального кружка с намерением оттаскать лучшую подругу за волосы, только в той силенок раза в три больше было, и в итоге ей Лиля фингал оставила, пока оборонялась.       Тогда-то Северин, который пришел под конец репетиции за подругой и ставший случайным свидетелем драки, окончательно убедился в серьезности ее намерений, такую пламенную речь она толкнула, что сомнений не оставалось — любит. Не верится даже, что такая любовь в итоге угасла за тот год, что его не было рядом с ней. Может быть, не уйди он тогда в армию, было бы иначе…       Или не было бы. Что толку теперь сопли разводить? — Было-было-было, но прошло, о-о-о, о-о-о… — раздалось тихое с телефона Маши. — Да, Леночка, — защебетала Денисова в трубку. — Ой, что такое? Ладно, сейчас прибегу… у вас шприцы есть? А кеторол? И у меня закончился… Да? Ну тогда его и поставим, хорошо, бегу уже… Севочка, ты побудешь один чуть-чуть? — Ага. Конечно, — он, не глядя на нее, снял пальто и повесил его на вешалку. — Борщ в холодильнике, разогревай, садись ужинать. Я быстро, но ты не жди, у Ленкиного мужа спину опять защемило. Я укольчик сделаю один и назад тут же прибегу, — она легко чмокнула его в губы и вышла из квартиры, хлопнув дверью.       Северин тяжело вздохнул. Если Маша уходила поставить один укольчик Ленкиному мужу, то это не «чуть-чуть» и не «быстро», это минимум полчаса, потому что пока эти закадычные подружки-соседки не обсудят все сплетни этого двора за чаем, Денисову никуда не отпустят. Может быть это и к лучшему, ведь сейчас она его как никогда сильно раздражала… Он прошел на кухню и заглянул в холодильник. Долго всматриваясь в трехлитровую кастрюлю борща, Суворов понял, что он не голоден от слова «совсем». Взгляд упал на пару бутылок пива. Нет, он же за рулем. Зато рядом стояла жестяная банка с «колой» и мужчина, тяжело вздохнув, достал ее.       Завалившись в зале на диван, он принялся листать каналы. Ничего интересного кроме "Хищника" и новостей, которые он в итоге и оставил. На пару мгновений Северин честно попытался вслушаться и понять, что говорит не самый приятный из женских дикторских голосов крайне оптимистичным тоном, но осознание, что ничего правдоподобного и адекватного там не будет, пришло быстрее понимания того, о чем говорилось. Мужчина с характерным звуком открыл банку и отпил, сморщившись.       Да знает и без телика он, как все хорошо. Где-нибудь в Москве, но не здесь, в провинции, и не в государственной больнице… Он снова перелистнул канал, но и тут уже вместо «Хищника» шли новости. Репортаж на мгновение все же привлек его внимание. - …тело подростка было найдено в лесу вчера около шести вечера в парке, личность до сих пор не установлена. Экспертиза еще не была проведена, однако следователи предполагают, что убийство связано с произошедшим два месяца назад убийством четырнадцатилетней Екатерины Савченко, найденной на Оросительной улице рядом с железнодорожным вокзалом. Девочка была изнасилована…       Да что сегодня за день такой? Снова воспоминания и снова отнюдь не самые положительные… к черту это все. Северин переключил канал.       Его разморило под монотонный бубнеж. Суворов прикрыл глаза, как ему показалось, только на одно мгновение.

***

      Маленький деревенский стадион заливало солнечным светом. Хотя солнце уже вовсю светило и все давно высохло, первые майские дни были прохладными, поэтому сидевшие на скамейке девушки заворачивались в кофты одноклассников. Физрук, высокий сухой старик, разменявший шестой десяток, с усталым видом перекапывал яму для прыжков после того, как туда феерично приземлился Серега Черный, шлепнувшись на задницу в светло-серых спортивных штанах и теперь судорожно оттряхивавшийся рядом с морщившимися одноклассницами. — Черный, почему на тренировки не ходишь, а? У тебя лучший результат в школе, а ты не занимаешься. Я тебя на соревнования брать не буду, — пригрозил Юрий Владимирович. — Вон, Павлов и тот на тренировки ходит, скоро лучше тебя прыгать будет, — мужчина кивнул в сторону пухлого светловолосого парня, что разбегался, чтобы сигануть прямиком в песок.       Серега, как и все слышавшие монолог физрука, только закатил глаза. Тоже, напугал, конечно… Северин сделал пару шагов вперед по резине, которая покрывала асфальтированную дорожку, когда толстопузый Петька весьма медленно набрал разбег и плюхнулся в яму. К сожалению, сломанная в драке рука аргументом к освобождению от физры не являлась, поэтому он, машинально потирая рукой гипс в том месте, где предательски чесалось, и поглядывая на Лилю, что, завернувшись в его черно-синюю олимпийку, разморенная солнцем, которое так идеально падало прямо на то место скамейки, где она сидела, опустив голову и ссутулившись, спала, был вынужден заниматься со всеми на ровне.       Лиля не занималась сегодня — у нее еще освобождение на неделю после больничного, и Суворов ей немного завидовал. Не то, чтобы он со спортом не дружил, но было в этом всем для него мало приятного, особенно под шум незатыкающихся одноклассников. Вот прыгнул он сейчас в яму, чуть пятки себе не отбил, послушал что-то про то, что ноги то длинные, но хилый, тоже бы потренироваться не мешало, папаша то вон какой, бугай-вдвшник, странно, что Сева ни в него уродился, и толку с этого? Ивановой, вон, сегодня от урока и то больше пользы — выспится. — Горшков и Маяковский, вы капитаны, быстро команды набрали и на поле. В лапту играть будем. Эдик, притащи биту и мячик, — физрук махнул в сторону своего мотоцикла, стоявшего неподалеку, и Аверин тут же рванул к учительском транспорту. — Юрий Владимирович, а можно я не буду играть? — Северин сел на скамейку рядом с Лилей, которая от этого тут же проснулась. — Эт еще почему? У тебя вторая рука целая, биту держать сможешь, — учитель воткнул лопату в землю рядом с ямой для прыжков. — Не хочу, — прямо ответил Суворов. — Ну не хочу, так не хочу. Но не думай, что сидеть будешь, — Юрий Владимирович достал из кармана связку ключей. — Весь имеющийся инвентарь чтоб был до блеска протерт. Ведро и тряпка там есть. Вперед.       Севе оставалось только бросить на физрука свой самый недовольно-возмущенный взгляд и, взяв ключи, направиться к трибунам. Там, в кабинке комментатора, хранился инвентарь, что мог понадобиться для занятий на улице, чтобы не бегать постоянно в спортзал. Он сходил за водой до колонки и вернулся, краем глаза наблюдая за вновь засыпавшей на скамейке Лилей и тем, как одна из команд рассредотачивалась по полю, с криками и перебранками решая, кто где должен стоять, а вторая в ожидании выстроилась у границы поля, уже готовясь начинать игру.       В помещении было пыльно. Матерясь на чем свет стоит, потому что делать что-то одной рукой было откровенно проблематично, Суворов все же честно выполнял поручение физрука, поглядывая на довольно пыльный синий мат, стоявший у стены, который тут вообще хрен знает, что забыл. Ну зачем здесь мат? Они, если пресс качали, так на деревянной волейбольной площадке или на скамейках… вот бы завалиться на него сейчас и уснуть.       Уже когда парень заканчивал, дверь кабинки приоткрылась и в нее зашла Лиля. — Сева, ты чем тут занят? — Иванова потерла кулачком глаз и улыбнулась. — Это, что, по-твоему, правда намного лучше, чем играть в лапту? — Ну, я, по крайней мере, могу не видеть этих полудурков, и не получу как обычно мячом по спине, — он сморщился, вспоминая, как больно прижигало поясницу, когда Горшков выбивал его, а потом еще вся команда цокала и возмущалась. — Ты чего приползла? — Вообще меня Юрич за мячиками резиновыми прислал для метания, но по правде мне там скучно. Они сегодня все вялые какие-то, — рыжая оперлась на стенку, закрывая дверь. — Может ты хоть на минутку отвлечешься от этих мячей несчастных? — Только если на другие мячи, — фыркнул в ответ Северин, глянув на полную грудь подруги, на которой топорщилась застегнутая олимпийка, и ухмыльнувшись. — Пошля-я-як, — протянула Лилия. — Ну какой же ты пошляк, Суворов. Когда ты только таким стать успел? — Да ладно тебе. Я, что, виноват, что ты такая красивая? — он улыбнулся, возвращая волейбольный мяч в корзину, в которой тот лежал, и бросая тряпку в ведро, вытирая небрежно мокрую руку о трико.       Парень подошел к Ивановой и легко поцеловал ее в губы, на что она охотно ответила, обвив руками его шею. Он обнял ее загипсованной рукой, прижав к себе, и они простояли так с несколько мгновений, целуясь. Отпускать Лилю так не хотелось — они не гуляли с пазопрошлой недели и виделись только в школе, от чего возник катастрофический по своим масштабам дефицит ее внимания. Она такая вечно занятая: вокал, танцы, школьные мероприятия, спорт, и когда только его девушка все это успевала?       Его девушка… может ли он так называть ее, пока они скрывают отношения, и никто и не в курсе того, что между ними что-то большее, чем дружба? Лилия запустила пальцы в его волосы, и Суворов на мгновение потерялся в этом ощущении полного блаженства от ее прикосновения — ему безумно нравилось, когда его гладили по голове и копались у него в волосах, хоть он и даже матери никогда не признавался. Иванова намотала одну из его темных нечесаных прядок на указательный пальчик, томно глянув из-под полуприкрытых век своими ярко-зелеными глазами. — Я не думаю, что здесь нам можно заниматься чем-то подобным, да и Юрич меня потеряет, я же мячики должна принести… — хихикнула Лиля, когда Сева стал целовать ее шею, потянув за замок и неторопливо расстегивая на ней олимпийку. — А мне может тоже мячики нужны, — он скользнул ладонью под ткань, что всегда казалась ему жутко неприятной на ощупь, и сжал сквозь белую блузку и лифчик ее грудь. — Ты, кстати, может, тогда за биту подержишься? — усмехнулся парень, выдохнув ей прямо в ушко, и она засмеялась поежившись. — Ну пошляк, — Лиля оттянула резинку его спортивных штанов и запустила в них руку. — Давай только по-быстрому…       Северин забрался под ее черную школьную юбку-солнышко, сквозь влажную ткань белья принимаясь ласкать девушку. За год они смогли неплохо изучить друг друга, и теперь он вполне уверенно мог шарить у нее под юбкой, но и Лиля отнюдь не отставала. Ее ладошка скользила по твердеющему члену настойчиво, со знанием дела, совсем не так, как она делала это впервые, неумело гоняя шкурку самыми кончиками пальцев, боясь сделать что-то не так. Суворов вздрогнул и застонал в поцелуй, и Иванова, видимо, решила, что он уже готов.       Она оперлась спиной на стену и поманила парня к себе, хитро и довольно улыбаясь, как лисичка, приглашающая колобка сесть к себе на нос и спеть песенку. И как только перед ней такой можно было устоять?..       Северин вжал ее в стену, вновь впиваясь в пухлые розовые губы своими, и целуя ее до боли в скулах. Он подхватил под колено ее правую ногу, и она сама запустила руку под юбку, чтобы сдвинуть в сторону влажный хлопок. Его член плавно скользнул в нее, горячую и узкую, и Суворов вновь не смог сдержать стона, да еще и она так сладко заскулила, когда он вошел… Лиля прикусила край рукава олимпийки, чтобы заглушить себя, когда парень начал ритмично вколачиваться в нее, быстро, чуть грубовато, так, как ей всегда нравилось.       Северин чувствовал себя как никогда победителем сейчас. Он занимался сексом со своей любимой девушкой, такой хорошей, с виду приличной, любимицей учителей, которые все пытались оградить ее от внезапно испортившегося лучшего друга, приговаривая вечно что-то о генах его отца, которые пальцем не завидишь, в пыльной кабинке комментатора прямо во время урока физкультуры, пока так ухлестывавший за ней Горшков, в драке с друзьями которого он и сломал руку, бегал где-то там по полю с мячиком и орал на одноклассников на серьезных щах, как будто они на районных соревнованиях.       И она так заглядывала ему в глаза, так стискивала пальчиками его футболку… — Лиля моя… — прошептал Северин, целуя маленький вздернутый нос, усыпанный веснушками.       Дверь распахнулась, и Суворов как ошпаренный отшатнулся от Ивановой, которая, кажется, еще сильнее впечаталась в стену, как будто это могло помочь ей избежать взгляда физрука. — Так, я не понял, это что здесь творится?! — Юрий Владимирович смотрел широко раскрытыми глазами то на взъерошенную Лилию, то на торопившегося вернуть на место трусы и штаны Северина.

***

      Он проснулся от того, что Маша, склонившись над ним, настойчиво трясла его за плечо. — Севочка, вставай, — промурлыкала женщина над самым ухом. — Ты почему есть не стал? — когда Суворов смог наконец продрать глаза, хотя ему ужасно не хотелось, спросила Денисова уже намного строже. — Машка, ты как обычно, — глянув на наручные часы, Северин потер рукой лоб — башка гудела, напоминая, что сон в это время для него не самая лучшая идея. — Один укол час ставила. — Ой, ну это же Ленка, ты же знаешь, — фыркнула Мария. — Давай вставай. Ужинать то будешь или нет? — Нет. Я домой поеду, наверное… Не настроен я ни на что сегодня, Маш, — выдохнул тяжело мужчина. — Противный ты, Суворов, — буркнула Денисова. — Ну езжай, так уж и быть. В контейнер тебе сейчас налью борща все-таки, а то у тебя поди как всегда в холодильнике шаром покати, — женщина ушла на кухню.       Северин закрыл глаза ладонью, поджимая губы. Надо было сразу домой ехать…