Встречная

      Лиля внимательно смотрела под ноги. Еще чуть-чуть и асфальт закончится. Начнется усеенная камнями и рытвинами дорога. Летом путь до школьного спортзала, что находился в пятистах метрах от самого здания школы, не мог быть жутким: солнечный свет заливал все вокруг, и сомнительные заросли клена с обеих сторон дороги, и разрушенный детский сад, от которого остались уже только стены и потолок первого этажа, пару частных домов и территорию со стройкой на месте бывшей хоккейной коробки. Сомнений в том, что никто и ничто ниоткуда не вылезет не было.       Наевшись успокоительных, Горшкова наконец-то чувствовала себя хотя бы немного спокойнее. Ночью ей снились кошмары, отличавшиеся редкой для ее снов степенью кровожадности и мерзости, потому что обычно ее было сложно напугать кровью и выпадающими внутренностями, но сегодня ее сознанию это с лихвой удалось. В итоге, проснувшись часа в четыре утра, она так больше и не смогла уснуть и провела остаток ночи за стареньким компьютером отца.       Папа, конечно, был взволнован и ее состоянием, и известием о разводе, о котором она методично умалчивала, и новостью о том, что дело маньяка снова было открыто. Как оказалось, его «болезнь» была не более, чем очередным предчувствием и прелогом вытащить дочь на выходные из города в деревню, где, как ему показалось, она и должна была быть. Лиля могла бы поругаться с ним из-за этого, но не видела смысла тратить на это силы, которых и так осталось всего ничего.       Весь день Лиля провела в заботах по дому. Отцу помогала соседка, и все же чувствовалось, что руки, любящей чистоту и порядок, там давно не было. Суворов помогал хозяину в огороде. Он был смешным в этой обстановке: одетый в одну из своих домашних футболок с принтом какого-то неизвестного ей мультфильма, трико и ее цветастой панамке за неимением собственной, Северин идеально вписывался в ландшафт огорода, стоя со шлангом около ровных грядок. Вот огородом папа занимался всегда очень охотно… Хотя покомандовать Севой шанса тоже не упустил.       Идя в спортзал, Лиля рассчитывала снять напряжение хоть немного, но она прекрасно понимала, что оно ее не отпустит, пока вся эта ситуация каким-то волшебным образом не разрешиться.       Мимо нее проехал хорошо знакомый черный BMW с оторванным бампером и неродной красной дверью хрен знает с какой машины снятой. Женщина проводила его взглядом и тяжело вздохнула.       Спортзал представлял собой похожее на огромный бетонный блок здание, пару лет назад обзоведшееся сайдингом, но лишь с одной стороны почему-то. Лучше бы поваленный забор убрали, хотя он, похоже, уже настолько сгнил, что теперь его легче так тут и оставить, дождавшись, когда он окончательно разложиться. Совсем рядом еще была мастерская, где проводили труды у мальчиков. Совсем небольшой домик, надежно скрытый зарослями кленов, мало кого интересовал, хотя в нем и было, чем поживиться.       Горшкова надеялась остаться незамеченной, но этому не суждено было случиться. — Лиль, ну не делай вид, что меня тут нет, — Серега хлопнул дверью машины. — Я и не делала, — пожала плечами она. — Просто сомневаюсь, что теперь нам с тобой есть, о чем разговаривать. — Да ладно тебе, — Черный похлопал Лилю по плечу. — Я сразу сказал, что вы разведетесь. Мы на вашей свадьбе с Романом и Петром ставки ставили, я выиграл, получается, — он успехнулся своей белозубой обворожительной улыбкой, но Лиле, в отличии от него, ситуация забавной все так же совсем не казалась. — Рада за тебя, — фыркнула она и попыталась пойти наконец в спортзал. — Да погоди ты. Все равно ключи у Лехи, а он будет только через пять минут.       Они замолчали. Просто стояли, смотрели по сторонам, вытаскивали телефоны и отслеживали время, которое тянулось невыносимо медленно в компании друг друга. Из друзей мужа Лютик был единственным, с кем отношения складывались всегда хорошо, наверное от того, что Рома тоже был врачом, да и не был он таким, как Женя или Серега, и уж тем более ни разу не походил на Петра, которого посадили за взятки спустя три года после того, как он начал работать в полиции.       Горшков всегда держался за друзей, они были со школы вместе, и часто он ставил их выше вообще всего и, наверное, был прав в этом. Хотя с другой стороны, ставь он ее выше них тогда, когда это по-настоящему было необходимо, она тоже была бы с ним несмотря ни на что. — А правда, что ты с Суворовым опять сошлась? — наконец спросил Сергей. — Да не сошлась я с ним. Просто Жене почему-то очень хочется так думать. Я живу у Северина сейчас, но между нами… — она задумалась.       А что сейчас между ними? Она вдруг осознала, что совсем не понимает, что между ними. Он ведь… целовал ее. Но им по тридцать. Это десять лет назад можно было надеяться, что поцелуи что-то значат. — Между нами ничего нет, — закончила Лиля. — Он просто помог мне по старой памяти. А Горшков напридумывал себе чего-то, непонятно чего… Можешь не смотреть на меня так. Не верится — не верь. Тебе то я уж точно ничего не обязана доказывать. — Ну, с тем, какая у вас с Суворовым любовь была, я б тоже решил, что вы при первой же встрече спустя столько лет потрахались бы сразу же. — Не ровняй нас на себя, Сереж, — она запустила пятерню в кудри, скептически глянув на нежеланного собеседника. — Все равно не понимаю, че ты в нем нашла, — пробурчал Черный, видимо, думая, что говорит достаточно тихо, чтобы она его не слышала.       К спортзалу подошел Лешка — молодой парнишка, который работал последние пару лет физруком в школе. Лиля облегченно вздохнула.       В зале было прохладно. Горшкова переоделась в маленькой раздевалке, но прежде, чем выходить, долго сидела на лавочке, теребя крохотную дырочку на коленке в черной ткани старых велосипедок. Если знает Черный, то, вероятно, знают уже очень многие, и это даже хорошо, а вот если он не успел разболтать всему поселку… придется рассказывать, оправдываться, объясняться. И не известно, в какой форме он преподнес эту новость. Очевидно, далеко не в самой выгодной для нее.       Да и черт с ним, ей ведь больше не жить бок о бок с этими людьми, а даже если бы и было иначе, то ей не впервой бороться с дикими сплетнями… К тому же, время, когда для нее это было действительно ощутимой проблемой уже очень давно закончилось.       Народ постепенно подтягивался на тренировку, и когда в раздевалку ввалилась кучка девчонок лет четырнадцати, Горшкова поспешила отправиться заниматься.       В школе она была спортсменкой. Спортсменкой в том понимании, в каком это может быть в сельской школе — несмотря на наличие возможности заниматься в секции где-нибудь в городе, Лилия вполне довольствовалась школьными соревнованиями и периодическими тренировками. На них ходить регулярно, как на те же танцы или вокал, просто не было желания, поэтому посещала она их обычно перед соревнованиями, когда физрук начинал наседать на уши всем потенциальным участникам.       Соревнования… А у нее ведь даже была парочка рекордов в школе, которые после ее выпуска побили только лет через пять.       Воспоминания о школе были очень неоднозначными. Она знала, что было хорошее, как минимум, вполне легко дававшиеся ей пятерки, пусть иногда и благодаря не самым честным методам и учительской любви, которую приходилось заслуживать постоянным вкалыванием на благо школьной жизни, участия в мероприятиях, которые ей вполне нравились, и даже не все одноклассники запомнились как абсолютно невозможные раздражающие личности… Но все же, думая о школе, она вспоминала только плохое, хоть и никогда никому об этом не говорила.       Об этом знал только Северин и он всецело разделял ее мнение о школьных буднях, тем более, что ему приходилось тяжелее. Сколько он не старался и насколько умным не был, сколько бы не занимал призовых мест в олимпиадах — все равно для большинства он был сыном алкоголика и опустившейся до жизни с этим алкоголиком бывшей представительницы интеллегенции. В отличии от нее, Суворов был более стойким к дурным слухам и мнениям, да и вообще ему люди были как-то больше побоку всегда. Они его не любили, но он не любил их гораздо сильнее.       Пробежав с полтора десятка кругов, она остановилась. Женщина оперлась спиной на прохладную стенку и прикрыла глаза, глубоко дыша. Похоже, она стала терять форму… — Лильсанна, не покажешь мастер-класс молодежи? — к стайке скопившихся у каната ребят подошел Черный.       Издевается. Ничего нового. После падения с каната в девятом классе у нее появился панический страх перед этим, хотя она была близка к тому, чтобы побить школьный рекорд. — Давай сам, — девушка махнула на него рукой и пошла к лестнице, что вела на второй этаж.

***

— Ну и? Долго будешь делать вид, что меня здесь нет? — Иванов поставил на стол трехлитровую банку с молоком. — Настолько долго, насколько это возможно, — честно ответил Суворов.       Ему было стыдно. С того дня, как они с Лилей расстались, с ее родителями он больше не виделся. Он знал, что она точно все расскажет матери и отцу, и даже ждал их — никто не смел обижать сестер Ивановых, а если все же посмел, то запросто мог не досчитаться зубов или очнуться в обезьяннике по самым различным и неожиданным причинам. Лилина матушка совершенно точно оттаскала бы его за космы, а Сансаныч, вероятно, сломал бы ему что-нибудь… но никто не пришел. Она уговорила их не устраивать пустых разборок.       Дядя Саша всегда старался за ним приглядывать, хотя, казалось бы, уж он то точно должен первым поставить на нем крест: соседи нередко бежали к единственному, тогда еще миллицонеру, в деревне, чтобы разнял в очередной раз схлестнувшихся Суворовых, пока участковый уже не реагировал на это, не видя смысла их останавливать, все равно через два дня, день, а может уже через несколько часов, снова поднимут крик и сцепятся.       Ивановы подкармливали его, дарили подарки, по возможности оберегали. У него были все шансы стать частью этой семьи и, наверное, он даже хотел этого сам, но в итоге… — Так и в чем же было дело? — Вы о чем? — О твоем решении угодить за решетку по двести двадцать восьмой. Если это конечно не секрет, — Александр достал из шкафчика над раковиной кружку. — Я хотел бы знать, что в этом мире оказалось более привлекательным для тебя, чем моя дочь. — Ничего в этом мире никогда не было таким привлекательным, как ваша дочь. Но это, к сожалению, не перекрывало денежного вопроса. Матери поставили диагноз, лечение требовало больших денег, все просто. Я хотел помочь ей. И я обложался, — он усмехнулся. — Все просто. — А как вас отмазали? — У Маяковского какой-то родственник большой начальник. Его родители подсуетились, важный дядька решил наши проблемы и нас отправили в армию вместо мест не столь отдаленных. — Повезло вам… а больше ты этим… — Нет. Больше я этим не занимался. И сам не кололся. Все, чего я хотел, это заработать. И только для того, чтобы помочь матери. По крайней мере, я так считал тогда, — он поднял на мужчину глаза. — Сочувствую, Сева. Но я не скажу, что Лиля поступила неправильно, уйдя тогда от тебя. — Мне это ненужно. Я знаю, что она была права. И я знал, что она уйдет, если обо всем узнает. Сейчас это все неважно, — он снова уставился в стену. — А как вы поживаете?       Как ни странно, сейчас это не вызывало в нем прежней тоски и печали. Северин пытался остановить себя, и все-таки он снова влюбился в нее и снова позволил себе надеяться на то, что она будет с ним, и они будут счастливы вместе. Но захочет ли она этого, доверится ли ему снова… было так страшно рискнуть и спросить, хотя не было никаких других вариантов, чтобы выяснить это. — Ну, как видишь, все так же. На пенсии скучно, — Иванов сел напротив него. — Ну и что дальше? — Вы это в каком смысле? — Ну, я про Лилю. Я стар, немного глуховат, но мое зрение пока еще позволяет мне заметить ваши переглядки. Вы снова вместе? Это из-за тебя она с Горшковым развелась? — С Горшковым она развелась, потому что Горшков вел себя как придурок, — фыркнул Суворов. — Мы не вместе. Она просто живет у меня. И не смотрим мы никак по-особенному друг на друга. Вам показалось. — Горшков хороший мужик, зря ты так… Просто так его вырастили. Родители его так жили, их все устраивало, вот он и думает, что так правильно, а Лиле такое не по душе, тут и дураку понятно. В мать характером.       Северин усмехнулся. Покойная тетя Роза едва ли передала своей дочери от себя хоть что-то кроме шикарной внешности, и если Лилия и была такой свободолюбивой и непокорной, то только в своего отца. — Вопрос в другом теперь. Ты то ее любишь?       Суворов пожал плечами. Он взял кружку и налил в нее молоко.

***

      Все уже расходились. Лиля посмотрела вверх, разглядывая крепление каната. Затылок заныл, как будто в напоминание о том, как сильно она тогда приложилась. Так сильно, что не могла вспомнить, как пришла в спортзал, и почему противный коллега отца, который гостил у них в тот вечер, допытывался до синяка на ее шее. Синяк как синяк, ну да, большой, и сложно было представить, как она получила его при падении, но все же, ничего необычного в нем не было. Кроме формы, но и тут она едва ли напрягалась, слишком расстроенная и отвлеченная болью, от которой раскалывалась голова.       Свои страхи нужно преодолевать. Так все говорили, когда она после того падения стала отказываться даже от мысли о том, чтобы лазать по канату. Лилия крепко схватилась за него руками. Сердце в груди забилось, затрепыхало так, что она чувствовала, как оно колотится, но все равно переставила руку, зажав канат между бедер и согнув ноги в коленях. Ей показалось, что она чувствует, как напрягается каждая, даже самая маленькая мышца в ее теле.       Женщина перебирала руками, поднимаясь выше. В висках стучала кровь, мышцы рук и ног гудели. Она коснулась пальцами кольца крепления. Черт дернул посмотреть вниз и все вокруг поплыло. Разве тут настолько высоко?.. Голова закружилась. Она вся задрожала и ноги, абсолютно ватные, обмякли и теперь она держалась на одних руках. Лиля силой заставила себя успокоиться и медленно начала спускаться.       Резкий звон, как будто ударили по металлу. Лилия успела только поднять глаза и увидеть, как канат начинает падать, как уже приземлилась на пол с глухим шлепком. Все тело пронизала яркая, тупая боль, особенно хорошо ощутимая в голове. Перед глазами все покрылось вспышками, и…       Воспоминания возникли в голове чередой непонятных, смазанных картинок. Она что-то видела около школьной мастерской, что-то страшное, что-то, чего определенно не должна была видеть. Она должна была прийти на тренировку намного позже, зачем она вообще пошла туда? Это важно? Да, это очень важно… но что это было? Господи, как же больно… Лиля судорожно заморгала, чувствуя, как слезы скатываются по вискам. — Лиля! Живая?! — над ней навис Сергей.       Женщина перевела взгляд на расплывающееся пятно лица Черного и, собрав все силы, кивнула. Хорошо, шея в порядке… Она сделала еще одно усилие и протянула руку Сереже, которую тот взял и тут же перехватил ее за плечо, беря ее за талию и осторожно помогая подняться. Вроде бы все хорошо. — Что у вас тут? Лиля, все хорошо? — Леша подошел к ним. — Что за дерьмо? — Крепление каната лопнуло… — Лиля зажмурилась, потирая затылок. — Оно, наверное, проржавело, хорошо, что никто и детей сегодня не упал… — Оно не ржавое, их меняли несколько месяцев, — физрук выругался. — Не понимаю… Ладно, завтра что-нибудь придумаем. Поздно уже сегодня… — парень, продолжая про себя ругаться, направился к лестнице на второй этаж. — Тебя подвезти до больницы? — Черный покосился на Горшкову.

***

— Как ты? — Суворов осторожно положил руку на ее плечо и сжал некрепко сквозь махровую ткань халата. — Голова не болит? — Мне разрешили пить обезболивающее. Я чувствую себя прекрасно, — Лиля положила свою ладонь поверх его. — Спасибо, что помог помыться. — Я просто сидел в предбаннике и следил, чтобы ты не шлепнулась, — фыркнул Северин. — А мог бы мыться вместе со мной, — хихикнула она. — Тебе идет папин халат. Он не говорил, во сколько вернется от тети Вали? — Не-а, — Сева покачал головой, присаживаясь рядом с Лилей на кровать. — Смешно. Мама всегда боялась, что он ей с ней изменяет. Папа с теть Валей в школе дружили, — Лилия положила голову на плечо Севы. — Я вспомнила кое-что очень странное, когда упала. — Что? — Я видела что-то за школьной мастерской в день, когда упала с каната. Или около мастерской… я не помню. Но это было что-то не для моих глаз, — Лиля нахмурилась. Она уткнулась лбом в его плечо и потерлась. — Не знаю, что это, но кажется это было что-то важное. Завтра надо будет перед отъездом сходить туда, посмотреть.       Северин коснулся губами ее лба. Она пахла шампунем и мятным гелем для душа, такая прекрасная и такая грустная. Почему вся их жизнь была так похожа на ублюдский сюр? Что с ними не так? Нет, ему совершенно понятно, что не так с ним, с такой наследственностью действительно большая удача, что он не сторчался или не стал пьяницей. А она? Она ведь была в школе настоящей звездочкой, в универе училась более, чем хорошо, ездила по конференциям, занимала призовые места на олимпиадах… Это без сомнения все та же девушка, что он так любил, но почему она так изменилась? — Что с тобой стало, Лиля? — шепотом спросил он.       Она подняла на него свои зеленые глаза, самые прекрасные глаза из тех, что он вообще когда-либо видел. Было в них что-то одновременно пугающее и завораживающее, не позволявшее отвлечься даже ее на полную грудь, что была так хорошо заметна ему сейчас. — Не знаю. Я не знаю, — Лилия тяжело вздохнула. — То, что случилось между нами… не думай, что это никак на мне не сказалось. Я, правда, сама не понимаю, как это отразилось на мне, но после этого стало как-то все иначе. Мир стал каким-то огромным черствым, противным существом. Я стала его бояться, не понимала, куда бежать. Перестала видеть смысл в том, чтобы делать больше, чем делала. Да и… я была довольна своей жизнью. Мне не нужно было ничего больше. А теперь… а теперь мир снова стал слишком маленьким. И я снова не знаю, куда мне бежать, — она грустно улыбнулась. — Но, наверное, не тебе про это слушать. — Понимаю… помнишь, ты спрашивала, почему я с Машей не вместе? У меня были женщины после тебя, разные, красивые, умные, но… я ни к одной из них ничего не чувствовал. Я вообще ничего не чувствовал в последнее время. Мне было настолько все равно, что я даже про самоубийство не задумывался, потому что все равно на происходящее вокруг, на людей. А потом снова появилась ты и мне стало больно. — Севочка, прости… — ее розовые губы задрожали, а глаза наполнились слезами. — Не из-за тебя, глупенькая, — он бережно стер с ее щек слезинки, чувствуя, как самому вдруг до дикого захотелось разрыдаться сейчас. — Я почувствовал, что я все еще жив. Что я все еще способен чувствовать и не только злость, боль или обиду. И что… — Суворов остановился.       Он хотел сказать «я люблю тебя», но почему это так трудно? Они ведь уже больше не дети. — Что я все еще хочу жить, — прошептал Северин, поглаживая костяшками пальцев ее лицо.       До чего же она все-таки красивая… — Бедный мой мальчик, — Лиля посмотрела на него с такой нежностью, что защемило сердце.       После всего, что между ними было, после всей той боли, что он ей причинил, разве заслуживал он снова, чтобы она вот так говорила с ним, чтобы прикасалась к нему, чтобы снова была рядом? Ему казалось, что ничто никогда не загладит его вины. Он сам не мог простить обидчикам издевательства со школьных времен, а это ведь в сравнении просто песчинка. Она прижалась к нему еще сильнее. Суворов неуверенно коснулся ее губ в кратком поцелуе и, не встретив сопротивления, снова поцеловал ее, но уже настойчивее. Лиля замерла на несколько мгновений, а затем обвила руками его шею, отвечая на поцелуй.       Он целовал ее и целовал, чувствуя себя глупым школьником, который наконец дорвался до долгожданной возможности поцеловать девочку, которая ему так нравится. Но он так скучал по этим пухлым мягким губам, по ее языку, что так проворно норовил забраться в его рот, сплестись с его языком, пощекотать небо, чтобы у него покрылись мурашками спина и плечи, хотя Лиля и знает прекрасно, как его это всегда бесило. Она отстранилась от него, и Северин не стал упускать возможности.       Он прихватил зубами мочку уха, мягко поцеловал ее рядом, заставляя вздрогнуть всем телом и коротко тихонько пискнуть что-то неразборчивое, и принялся ласкать шею. Рука соскользнула на ключицы и нырнула под халат. Лиля на сопротивлялась. Одной рукой она зарылась в его волосы, другой помогала развязать пояс халата. Неужели она правда этого хочет?       Лилия забралась на кровать с ногами, снова целуя его в губы, снимая халат, оставаясь голой. Северин скользнул руками по ее груди, по тонкой талии, по упругим бедрам и позволил себе стиснуть ее ягодицы, заставляя ее коротко застонать в поцелуй. Он все не мог поверить, что она опять перед ним обнаженная, что он опять может касаться ее, целовать, ласкать, тискать, и что ей это нравится, слушать ее тяжелое дыхание, тихие смешки…       Она чуть выгнулась ему навстречу, подставляя поцелуям грудь, и он обхватил губами крупный твердый сосок, мягко прикусывая и нежно лаская кончиком языка, сжимая другой пальцами. Лиля уткнулась носом в его волосы, ее пальчики сжали плечи. Она слегка надавила на его плечи, отстраняясь и принимаясь за пояс его халата, завязанный куда надежнее, чем был завязан ее собственный. — Иди ко мне, — прошептала она, поманив его к себе.       Северин сбросил халат. Он навис над ней, заглядывая в ее глаза, и чувствуя, что просто не выдерживает ту бурю чувству, что была сейчас внутри. Пока он пытался осознать, Лиля уже проворно вела ладошкой вниз по его груди и дотянулась до члена, что стоял колом чуть ли ни с первого их поцелуя. Ее пальцы, горячие и нежные, обхватили ствол, принимаясь умело ласкать, и от неожиданности и удовольствия Суворов не смог сдержать стона. Она довольно глухо засмеялась, и он поцеловал ее.       Сил терпеть больше не было. Он прижал ее к себе, вынуждая обхватить руками и ногами, и вошел в нее. Лилия облегченно выдохнула, крепче обнимая его. Она была такая узкая, и так текла, смазка хлюпала так отвратительно, и этот звук безумно нравился ему, так же, как ее стоны. Лиля бормотала его имя, выгибалась, подставляясь еще сильнее, и он ускорял темп, двигался все резче, входя в нее грубее, жестче. — Еще, пожалуйста, — ее ногти впивались в его спину. — Севочка… ах… еще…       Жар внизу живота нарастал все больше, все стремительнее, и он кончил в нее, открыв губы в беззвучном стоне. Она еще пару раз приподнялась, подмахивая бедрами, ловя последние капли удовольствия, и разлеглась под ним, расслабленно выдыхая. — Прости, — Суворов криво неловко усмехнулся. — С непривычки… — Все хорошо, — мурлыкнула Лиля, касаясь пальцами его щеки.