Синергия

***

      Наутро о таких весьма тревожных событиях ночи напоминал лишь ртутный градусник на тумбочке возле кровати, пакетик из-под чудодейственного порошка-жаропонижающего и общая на двоих головная боль. Лена по-хорошему так и не поспала ни минуты: то и дело прислушивалась к беспокойно сопящему рядом Лёшке, трогала лоб и не давала кутаться. И только, когда температура у ребёнка практически спала, оставаясь липкой испариной на коже, девушка позволила себе провалиться в неглубоко-болезненный сон. Михаил, хоть и внезапно остался в стороне от неустанной заботы о сыне, всё равно спал отвратительно, потому что лежать несколько часов подряд в одной и той же, не самой приятной позе, при этом без конца прислушиваясь к шевелениям и Лены и Лёшки, то ещё испытание. Часов в девять Агапов был поднят на ноги внезапным телефонным звонком.       — Чего тебе? — Весьма неприветливо протянул мужчина, когда даже толком, не открыв глаз, ответил на звонок. — Лёшка температурил всю ночь, вот и отсыпаемся теперь. — Неохотно поднял голову с подушки и скосил взгляд в сторону Лены и Лёши. — У самого-то что с голосом? — Содрать себя с постели — сродни настоящему подвигу. — Дети, Сёма, такие дети, привыкай!       Елена ещё даже и глаз не открыла, а уже почувствовала себя вдребезги разбитой. Голова гудела тяжёлыми раскатами, а затёкшая спина противно ныла даже в состоянии покоя. Лёшка дрых как ни в чём не бывало, дышал чисто и ровно, и просыпаться в ближайшее время, кажется, не собирался. Уже привычно коснувшись губами его лба, девушка расслабленно выдохнула: от ночного жара не осталось и следа.       На кухне она появилась бесшумно-лёгкими шагами и трепетным дуновением тёплого ветра. Мужчина, слегка отвлёкшись от томящегося в турке кофе, широко улыбнулся и откровенно залюбовался своей женщиной. Изящная линия обнаженных ног сладко манила теплом за рёбрами. На ней лишь только кипельно белая, безразмерная футболка, с его крепкого мужского плеча.       — Доброе утро, садись кофе пить. — Привычно мягким поцелуем в макушку и крепкими объятиями.       — Доброе. — Сглотнув протяжный выдох, Баранова присела за барную стойку. — Спасибо. — Перед ней — чашка свежесваренного кенийского кофе и приятный шлейф пряной корицы на кончике языка.       Скользнув по Лене изучающим взглядом, Агапов раздосадовано негодовал внутри себя, ведь выглядела она мягко говоря: не лучшим образом. Под глазами залегли тёмные тени, а её глубокие серые чувствительно покраснели. И в голове у неё, очевидно шумело самолётной турбиной, и возвращаться к разговору о сегодняшнем бале прессы было уже как-то неудобно, ведь Баранова всю ночь и глаз почти не сомкнула, неустанно охраняя покой его сына. А хотя, если припомнить вчерашние Лёшкины слова, то вроде бы он уже и не только его сын. От проблеска этой мысли приятно потянуло за грудной клеткой, так что улыбаться теперь хотелось постоянно несмотря на давящую боль в затылке.       — Лен, я…       — Миша, послушай… — Почти одновременно, сквозь глухие удары о рёбра. — Прости, давай ты первый.       Из последних сил собираясь с мыслями, мужчина лихорадочно подбирал нужные слова. Чёрт знает что такое: столь важный момент, а все его заготовленные фразы куда-то разом потерялись. Как у школьника пятнадцатилетнего, мнущегося с ноги на ногу в шаге от той единственной-неповторимой. Но если теперь так ничего и не сказать, то, кажется, скоро станет поздно. Резко и без раздумий Агапов ухватил её тонкие пальцы в свою широкую тёплую ладонь. Лена инстинктивно вздрогнула, прикрыв глаза, и протяжно выдохнула.       — Ты, наверное, не обо мне всю жизнь мечтала, да? — Болезненная усмешка растянула его губы, а Лена от услышанного даже глаза распахнула в недоумении. — Ну, я не рыцарь печального образа, да и не разведчик, или кого там девочки ещё хотят видеть в роли мужей? — Вопрос скорее риторический, и лучше бы было не вспоминать такие хорошо знакомые типажи. — У меня куча тараканов в голове, и не самых приятных, хочу заметить…       — Миша, ты что…? — Баранова хотела было остановить столь путанную исповедь, но вырвать пальцы из его руки так и не получилось. — Сухие губы жадно коснулись её нежной кожи.       — Я хочу быть с тобой. — Помутневший взгляд чёрно-карих с нежностью полоснул по её лицу. — Чтобы вместе, понимаешь. — Дыхание заметно участилось, а мысли перепутались теперь ещё больше. — Ты нужна мне очень.       И Лена поняла, наверное, впервые поняла его так искренне и так по-взрослому. Агапов её действительно любил, причём уже давно, бесповоротно и без поправок на ветер. И хотел от неё Михаил лишь одного: столь же преданной и трепетной любви. Чтобы на всю жизнь, чтобы понимать друг друга даже без слов, и чтобы она за ним и в огонь, и в воду, и даже если против них будет весь мир.       — Я с тобой. — Едва различимый шепот ему в грудь. — С тобой и за тебя, слышишь? — Горячие слёзы оставляли следы на его футболке.       — Ну и чего ревешь-то? — Сквозь искреннюю улыбку он ласково целовал её мокрые щеки. — Девочка ты дурочка, я для тебя всё, что захочешь… — Поцелуй трепетно-нежный с привкусом соли на влажных губах.

***

      Егор увидел их ещё издали: весьма трудно было оставить без должного внимания. Представительно-обаятельный мужчина с широкой улыбкой и невозмутимо-спокойным взглядом крепко придерживал свою спутницу за острый локоть. Привлекательная девушка уверенно опиралась на мужскую ладонь, и слегка улыбалась, приподнимая брови. Хотя положенную дистанцию Михаил и Елена соблюдали чётко: никаких недвусмысленных прикосновений и объятий. Незачем было давать повод недремлющим журналистам раньше времени, а то эти акулы пера такого понапишут. Хотя и без всех стандартных проявлений чувственной любви наблюдательный Свиридов всё прекрасно понял. Понял и изрядно удивился той разительной перемене в Михаиле. Раньше ему нужны были прилюдно-широкие жесты и громкие признания и от спутниц своих он ждал пищащего восторга, как минимум, а тут внезапно оказалось, что для спокойствия и умиротворения Агапову было достаточно всего одного её взгляда и искренней улыбки.       Пара глубоких серых неотрывно следила за тем, как Егора практически вывернуло наизнанку жаром огненных бабочек. У него, у Егора, теперь остался лишь один путь, а вернее сказать: не осталось ничего. Запоздалое осознание собственной беспомощности и тотальной глупости ударило под дых свинцовой дробью. Внутри потянуло сквозящим холодом и болезненным одиночеством. Всё, что он получал по жизни с поразительной лёгкостью, Свиридов сам и потерял. Бездумно, глупо и страшно-обидно. Расплата пришла неожиданно неминуемо, вот только цена их порушенных жизней теперь казалась ему смехотворно маленькой. Подумаешь: контракт. Всё это — фарс и никому не нужная мишура, потому что в сухом остатке ни одна, даже самая выгодная сделка, не стоила их дружбы и её любви.       — Я бы хотел взять несколько слов! — Его голос сквозь помехи микрофона — гром среди ясного неба. — Будьте добры мне шампанского…       Вскинув глаза на Егора, Михаил с Сёмой нахмурились и напряглись: вот же понадобилось ему вне очереди речь толкать. Клоун. Лена протяжно выдохнула и отвела глаза, а затерянная в толпе Маша уже чувствовала своё собственное сердце где-то в пятках.       — Я благодарю Вас за оказанное доверие, но сообщаю, что отказываюсь подписывать контракт на выполнение работ. — Жадно глотнув сухого шампанского, заявил Свиридов.        — Это как понимать? — Едва слышно зашипел Агапов, цепляясь за тонкие женские пальцы. — Что он задумал?       — Совсем с катушек слетел. — Процедил сквозь зубы обескураженный Семён.       — И теперь приоритетное право на осуществление проекта переходит к Михаилу Агапову. — Егор светился болезненной улыбкой, так что дышать удавалось через раз. — Прошу решать все последующие вопросы с ним или его давним и добрым партнёром Семёном Беркович.       Ошарашенная толпа загудела непонимающим гоготом, оглушая и без того подавленную Машу. Смотреть на такого в хлам разбитого Егора было очень горько, но и не смотреть она тоже не могла. Не могла сбежать, оставив его одного против всех. Не могла. От Гоши бежать было некуда. От себя — вообще утопия. Свиридов чувствовал её даже в толпе. Такую родную Машку, которая и после стольких пережитых страданий всё ещё здесь. Молчаливая, тревожная и уставшая, она стояла и смотрела на этот акт почти-самосожжения.       — Ну что, Мишка, горько… — Обронил напоследок, улыбнувшись совершенно счастливой улыбкой, наблюдая как Лена порывисто выдохнула, вдруг почти упав в объятия Агапова. — Совет вам да любовь.

***

      Быстро-беспорядочные шаги по длинному коридору: только бы никого больше не видеть здесь. Наткнувшись на разъяренную Кристину, он протяжно выдохнул и нехотя притормозил почти у самой лестницы на выход.       — Гога, что за цирк? — Кроме звонкой пощечины ему в лицо ударил её резко-сладкий парфюм. — Что ты устроил?       — То, что должен был сделать тогда, два года назад. — Егор бросал словами совершенно отрешенно, будто глядя сквозь её точенный силуэт. — Но Ты своим враньём…       — Да сам ты — идиот неуверенный в себе. Я наплела ереси, а ты повёлся как ребёнок. — Девушка нелицеприятно скривилась, гордо подаваясь вперед. — А знаешь, как говорят: мы ищем в близких то, что есть в нас самих. Так, что это ты — предатель и трус.       — Я и не отрицаю. — Он истерически ухмыльнулся. — Просто я до последнего не мог поверить, что это ты так Машке мстила.       — Чем эта малолетняя дрянь лучше меня? — Истошно завопила Кристина, хватая мужчину за ворот пиджака. — Почему вы втроём её боготворить готовы? Стерва ведь первостатейная…       — Ты правда хочешь это знать? — Свиридов издевательски усмехнулся, скинув с себя её цепкие пальцы. — Машка за своих удавит: за Мишку, за Лёшку за Сёму. А там и трава не расти. А ты своих быстрее утопишь. Потому что нет в тебе ничего, ты пустая и холодная. Сына своего, и того на бабки променяла, а про мужа я и вовсе промолчу.

***

      — Ты вообще с головой поссорился, да?! –Она как всегда — вихрем и ураганом. Ворвалась в реанимационную палату в такой поздний час. — Какого чёрта ты пьяным за руль сел?! — Разъяренная и взволнованная Маша прожигала Егора взглядом.       Дышать ему с переломанными ребрами и так было весьма затруднительно, а от раскатов молнии в её глубоких серых Егор и вовсе всех сил лишился.       — А собственно, кому до этого должно быть дело… — Он усмехнулся и выдохнул сдавленным хрипом. — Может я сдохнуть хотел, да вот не получилось. У меня никогда и ничего не получается.       — Придурок совсем? — Безжалостно звонкой пощёчиной, задевая открытую рану чуть выше брови. — Что ты с собой делаешь?       — Я устал, Маша, понимаешь? — Его холодная ладонь скользнула по её волосам, всё ещё низко склонившимся над лицом. — Они не простят меня и будут правы. А то, что я сотворил вообще никак не исправишь.       — Пока живой, всё можно исправить, понял? — Уж это Маша знала теперь наверняка. — Тонкими пальцами в его густых волосах. — Если жалеть перестанешь себя.       — Любишь? — Из последних сил притянув катастрофически близко.       — А будто не видно. — Её губы теплые и родные и запах горячего лета в спутанных волосах.

***

      Им обоим до конца не хотелось признавать, что после всего пережитого, когда, казалось бы, Егор — свободный ветер с крупными финансовыми проблемами, им было именно горько. До зубного скрежета и душащего жара за рёбрами. Столь важная экономическая победа почему- то так и не принесла желаемого облегчения. Только хуже сделалось. И напиться бы Сёме с Михаилом вдвоём, как в старые добрые, да только: едва ли поможет. Старые добрые были втроём. А когда позвонила Машка, все мыслимые и немыслимые планки слетели к чертям. Стало страшно. Дико. Инстинктивно. Потерять Гошу, уже так плотно вшитого в подкорку, ни Семён, ни Михаил оказались не готовы. Гоша должен быть. Как родственник. Как брат. Как неотъемлемо-базовая часть их самих.        — И где этот Шумахер чёртов?! — В унисон. Разъяренным рыком.

***

      Когда Михаил и Семён помчались сломя голову в больницу к Егору, Лена наконец смогла расслабиться, затаив стойкую надежду, на то что эта никому не нужная вражда между друзьями детства наконец сойдёт на нет, и жить станет всем уютно и спокойно. Конечно, Баранова волновалась за состояние Гоши, но учитывая тот факт, что рядом с ним была и Маша и лучшие врачи, беспокойство скоро улеглось в глубины подсознания. Уложив Лёшку спать, девушка спустилась на первый этаж и устроилась в гостиной на диване, под мягким пледом, с кружкой горячего чая. Несмотря на очевидную несбыточность затеи, ей очень хотелось дождаться Михаила. Прямо-таки жизненная необходимость какая-то. Соскучилась ужасно. Хотелось к нему: в крепкие объятия, чтобы вместе в тёплую постель, чтобы навсегда избавиться от груза прошлого.       — Алло…– Слегка расторможенная неглубокой дремотой Баранова ответила на телефонный звонок не глядя. Но от прохладно-незнакомого мужского голоса на том конце провода, подскочила с подушки в ту же секунду. — Да, это я. — Сглотнув протяжный выдох, девушка сильнее прижала трубку к щеке. — Это моя сестра, а что происходит? — От одного только этого имени Лену уже передернуло до зубного скрежета. — Куда подъехать?!       Час от часу не легче. Сбросив вызов Елена вскочила на ноги и наспех набросив сапоги и пальто, вышла на улицу. Дежурный охранник её, конечно, прекрасно видел, но остановить не решился: уж слишком девушка была взвинчена, да и потом: особых распоряжений на её счет от Агапова не поступало. В такси Лену трясло от злости и волнения. А в висках стучал лишь один вопрос. Вопрос о её будущем, об их будущем, ну или уже не их.

***

      В палате Егора наконец стихли голоса, а пациент уснул самым невинным сном. Пришлось им втроём, конечно, и покричать и поругаться, а Сёма с Михаилом даже пообещали накостылять Гоше, как только того выпишут из больницы. Дескать, больного перебитого и хромого они его трогать не станут, а вот когда окрепнет — получит по первое число. За своё столь легкомысленное отношение к собственной жизни. Без обид, как родному. А довольный и счастливый Свиридов и не возражал вовсе.       — Что стряслось у вас там? — Оба вышли в коридор, собравшись-таки разъезжаться по домам. — Лена сына успокоить не может? Это — новенькое что-то. — Агапов растянул губы в недоверчивой усмешке. — В каком смысле: уехала? — А вот тут Михаилу стало уже не до издёвок. — И давно? — Судорожный выдох и кивок. — Почему вы отпустили её одну, я за что вам деньги плачу?! — Рявкнул мужчина, за что тут же получил тычком в бок от Семёна: «всех болезных же перебудишь, идиот!» — Я буду скоро. Слушай, а она с вещами уехала? — От последнего «нет» стало разительно легче.       Вызов сброшен, подобно остаткам нервных клеток Агапова. Ну когда же всё это уже закончится, ведь невозможно всё время жить на пороховой бочке. И что могло произойти с Леной за каких-то пару часов его отсутствия, Агапов не понимал. Ведь с утра же говорила, что с ним останется, чем бы это ни обернулось.       — Ты понял, Сёма, хоть что-то? — Мужчина рассмеялся сдавленно и сумбурно, и столкнувшись с отрешенным непониманием в глазах друга, глухо выдохнул. — Вот и я ни черта не понимаю, что с ней происходит.       — Да подожди ты волну гнать. — Весьма убедительно начал Семён, схватив друга за плечо. — Сейчас я наберу ребятам, и они её пробьют, делов-то. — Режим бывшего сотрудника Органов сработал моментально, и мужчина уже полез в пиджак за мобильным. — Может, кстати, она у матери?       — Вряд ли. — Хмуро отрезал Михаил. — У них там в прошлый раз такой скандал вышел, что я думаю, Лена туда добровольно ещё долго не явится. Поехали давай быстрее!       — Знать бы ещё: куда ехать…

***

      Жгучие слёзы душили её с каждой минутой всё сильнее. И совершенно неважно, что рыдать в три часов ночи в родильном отделении одной из больниц — идея не самая подходящая. Ей плевать. Плевать и на медперсонал в отделении, хотя все здесь смотрели на Лену не с осуждением, а скорее — с сочувствием. Плевать на сотрудников Органов внутренних дел, заполняющих протокол о пропаже наркосодержащих препаратов из процедурного кабинета. Наплевать на непутевую младшую сестру, которая через два часа после родов сбежала, оставив своего новорождённого ребенка и записку на оторванном клочке бумаги. Не плевать Лене было только на одного единственного человека — новорождённую крошку, что лежала в детском отделении. Девочка-ангелочек, с глазами в пол-лица. И как можно было вот так оставить её на произвол судьбы. Баранова и не заметила, как все снующие и сопереживающие куда-то разом растеклись. Пропали даже лейтенанты с протоколом.       Лене страшно. До дрожи. До внутреннего озноба. До мушек перед глазами, в которых стояли слёзы. Страшно даже подумать о том, что будет дальше, и что будет с ней самой. Но сквозь этот парализующий страх она с каждой секундой всё четче понимала: эту маленькую девочку она не отдаст никому.       Девушка вздрогнула от касаний его тёплых ладоней и терпкого аромата одеколона. Агапов с шумом выдохнул, накинув на её плечи свой пиджак, сел рядом и молча схватил её в охапку.       — Давай договоримся, что если тебе опять захочется погулять ночью, то ты будешь звонить мне и предупреждать. — Без издевок и упреков. Тихим и серьезным полушепотом в её спутанных волосах. — Чтобы мне не пришлось пробивать местонахождение твоего телефона.       Лена судорожно кивнула, зарыдав пуще прежнего. Теперь можно было спрятать голову на груди любимого мужчины и наплакаться вдоволь. Агапов только обнимал, гладил и молчал, ждал пока девушка наконец с мыслями соберется.       — Миша, это всё просто ужасно…– Полустон ему в грудь. — Она оставила ребёнка как игрушку и сбежала…       — Успокойся, Моя девочка…– Поцелуями по мокрым щекам. — Не плачь.       — Миша, мне страшно, что дальше будет? Ну что?       — Мне сказали: девочка родилась… — Совершенно невозмутимо произнес Агапов, всё также крепко обнимая Елену за плечи. — Значит дальше будут сказки про принцесс, длинные косы и надоедливые ухажёры. И у Лёшки сестра появится.       Елена зажмурилась, ощущая, как сердце пропустило пару ударов, встрепенулась из последних сил, чтобы взглянуть ему в глаза. Спокойные, уверенные и до дрожи родные.

— Ты не шутишь? — Я всегда мечтал о девочке.

      — Ну что ты так смотришь на меня? — Агапов вытер соленые дорожки слёз с её красных щек. — Пойдем с дочкой меня знакомить будешь. — Бесцеремонно схватил за руку и утянул в одну из палат детского отделения.       — Как там Лёшка? — Обеспокоенно нахмурилась Лена, когда они оба уже стояли на улице. Утро наступило незаметно.       — Лёшка по дому тыняется и маму ждет, а мама тут в партизанку играла сколько времени. Поедем домой хотя бы ненадолго, а то он там с ума сойдет.       — Конечно, поедем. — Лена виновато потупила взгляд и заспешила к машине. — Кстати, Миш, а документы на ребенка?       — На Ксюху? Ой, Лена, я тебя умоляю: с Сёмиными связями в Органах и с моим чертовским обаянием…       — Спасибо тебе, Миша. — В её глазах — первый проблеск счастливой жизни. — Спасибо. — У него в глазах — знакомо-яркие огоньки без единого чёрта.       Лена порывисто поцеловала столь желанные губы, крепко обнимая мужские плечи. И для счастья оказалось больше ничего и не нужно. Обоим.

***