Мустанг

Парень устало смотрит в зеркало - из него приветливо и с улыбкой машет рукой Одиночество. Оно давно поселилось с ним по соседству, занимая свободный диван в гостиной и кружку, оставшуюся от прошлого владельца квартиры. Одиночество бродило по кухне, утаскивая карамельки со стола, часами сидело в ванной, закрывшись тонкой шторкой и жалобно пищало, когда Кир уходил из дома. Но даже там, окружённый молодыми саженцами деревьев, солнцем и подстриженным газоном при дворовой территории, парень все ещё ощущал два глаза, неморгающе смотрящие в его спину. Сначала ты смеёшься над людьми, которые говорят, что одиноки, имея десятки друзей, а потом жизнь ставит тебя на место. Он был похож на посуду - белую, сделанную из дешёвого пластика, завёрнутую в полиэтилен. Такую обычно покупают в походы - поесть, выкинуть и забыть. Он был похож на мыло, шампуни в виде тестеров и картонные тапочки - одноразовые атрибуты однодневных отелей. Люди в них тоже одноразовые, гости, наблюдатели, но не жильцы. Все его квартиры были этими «однодневными отелями», а сам он - одноразовый гость, который съедет, как только закончится аренда. Можно уйти от этого. Убежать, хлопнуть дверью, устроить скандал и перебить все тарелки. Сменить квартиру, пакуя вещи, которых с каждым переездом становится всё меньше и меньше. Немая попытка отвязать Это от себя - но Оно своевольно привяжет себя к его новой щётке, купленной только что, и гранатовому соку, так и не открытому, в холодильнике. Всё это бесполезно, остаётся только смириться, бренно неся этот крест по жизни, которая, к счастью, рано или поздно закончится. -Ты где, придурок? - раздаётся в трубке, и голос отчеканивает от холодных стен, растворяя в себе затхлый воздух и эту странную тень в отражении. -Завали ебало, я уже спускаюсь. Громоздкая дверь захлопывается, закрывая Одиночество наедине со своим одиночеством. -Как ни посмотрю на тебя, всё никак понять не могу - что можно так долго собирать? - парень нарочито театрально закатил глаза, поднимая с лавочки пластмассовую корзинку для пикника. -А ты, я смотрю, вообще не готовишься перед встречей с таким замечательным человеком - как я, - Кир щурится от Солнца, невольно широко улыбаясь. Он выглядит точно так же - потрепано, помято. В длинных штанах и висящей, словно на вешалке, футболке. Жара его совсем не смущает, разве что чуть-чуть. Куда приятнее закрыться от чужих взглядов и мыслей, хотя в их случае всё всегда работало наоборот - чем скрытнее они хотели выглядеть, тем больше странных взглядов собирали на себе. -Дебил. Две бабушки, сидящие на лавочке около соседнего подъезда, с причитанием и нескрываемым раздражением обводят парней взглядом. Домашняя одежда - потому что домом давно стала улица. И не потому, что они косят под «плохих» парней, стреляющих одну сигу на компанию, и мирно спящих в прибранной матерью комнате после забива. Просто так вышло, что любой дом был и не домом вовсе, заставляя метаться из стороны в сторону, как слепых котят, в поиске хотя бы уголочка для своего бренного тела. Но в этом мире не было даже сырой картонки, которую парни с радостью назвали бы «домом». Ничего, кроме открытого неба и твёрдого асфальта под ногами. Бездомные, имеющие недвижимость - парадокс современного поколения. Они проходят дальше через толпу людей - те презрительно и насмешливо оборачиваются. Даже дети вешают на них ярлыки, словно они манекены в магазине, обклеенные ценниками со скидкой. Совсем не похожи на то, что люди называют идеальным. Неидеальные волосы, спутавшиеся в паутину, неидеальное тело, вот-вот сломающееся под воздействием ветра. Неидеальные голоса, неидеальные мысли, неидеальные мечты. Неидеальная жизнь. Два неидеальных человека сплелись воедино в своей неидеальности, собственноручно вычёркивая из своих паспортов частицу «не». И, как там говорят - и огонь, и воду, и медные трубы? В их случае это означало - и непонимание, и отторжение, и обречённость. Во дворе дома шумно - дети бегают по площадке, обляпывая всё своими маленькими руками. Старики заняли все скамейки, обмахиваясь утренней газетой - очередная неделя, отпечатанная чёрными буквами на серой бумаге, отсканированная много раз и расплющенная, словно все имена и фотографии в ней не имеют совершенно никакого смысла. Но есть ли вещи в мире, которые вообще имеют смысл? В качестве ответа - вопрос: «Ходил когда-нибудь на пикник?», и небольшой клетчатый плед в подарок. -Падаем? - Сережа бросает корзину на ухоженный газон. За ним явно следят - стригут, ухаживают, обрабатывают от клещей и досаживают вырванные детьми клочки травы, портящие вид своими залысинами. Нередко из окна можно было увидеть людей, расположившихся под солнцем в летние дни: кто с книжкой, кто с ноутбуком - свежий воздух прочищал сознание и позволял сосредоточится, намного лучше, чем нагретые стены картонных домов. -Сюда? -У тебя есть идеи лучше? Курсед озирается по сторонам, осматривая потенциальные места для их привала - кругом лишь забор из домов, детская площадка и несколько скамеек, занятых пенсионерами и любителями загорать в городских условиях. По дорожкам около подъездов бегают спортивные люди, такие типичные, как с обложек журналов или рекламы протеиновых батончиков, с наушниками в ушах и телефоном на руке. Лицо само кривится - лёгкие предупредительно шипят от боли. Спорт - это как секс с женщиной - хорошо, но не всем нравится. Кир падает на газон, приминая его своим весом - бегать по утрам это явно не для него, все мышцы начинают болеть лишь от одного взгляда на данное зрелище. Лучше оградить себя от этой разрушительной природы жадного маркетинга, спорт товаров и БАДов. -Да ты еблан, - Серёжа достаёт плед из корзины, встряхивая его. Немного пыли взмывает в воздух, образуя белое облачко, что тут же растворяется, разлетаясь в разные стороны. - Вот на этом сидеть надо. Ты сейчас грязным станешь, может тут собак выгуливают, а ты уселся, - парень кладёт кусочек ткани на землю и друг тут же перекатывается на него, посмеиваясь с «материнских» причитаний. Да, на пикник это совсем не похоже - из каноничного образа лишь странная корзинка, купленная Акумовым в хозяйственном магазине, совсем не такая, которую публикуют в Инстаграмме под хештегом «лето», да клетчатый плед, похожий на те, что выдают в поездах или водных прогулках - маленький и тонкий. Никакой еды - фруктов и бутербродов, никакого мяса и сухарей. Из напитков только вода, оставшаяся в рюкзаке Кира с прошлой прогулки - наверняка она застоялась и пахнет кислой сыростью. -Сегодня жарко. Курсед хмурится, вспоминая вчерашний день, когда солнце светило с самого утра не переставая. Оно даже не взяло обеденный перерыв, как полагается, испепеляя все вокруг. Если бы не работающий на износ кондиционер, парень сварился бы заживо, прямо там, за компьютером в гостиной: -Вчера было жарче в сто раз. -Сейчас бы дождя, - Серёжа потягивается, зевая. Наверняка опять лёг под утро, если вообще ложился спать. Кир не смел лезть - не давай советы, когда сам тонешь в той же воде. Если в мире и существует человек с идеальным режимом, то он никогда не расскажет окружающим секрет своего успеха - только если за деньги, со стопроцентной наценкой сверху и обязательной предоплатой. -Было бы неплохо, - парень раскидывает ноги в разные стороны, прикрывая глаза - солнечные лучи проходятся по лицу, медленно нагревая его. Можно почувствовать, как кровь начинает закипать, щекоча тонкую бледную кожу.

***

-Уехать? - Серёжа недоверчиво клонит голову, из-за чего волосы падают, рассыпаясь чёрным водопадом на лицо. -Ага, - Кир щурится от солнца, откидываясь на клетчатый плед. Земля под ним твёрже, чем он думал, спиной чувствуются ямки и примятая трава, но ветер приятно щекочет нос, принося запах кофе от палаток на входе. - Меня заебало так жить. Это даже не жизнь. Я просыпаюсь, ем доставку, сплю, играю в комп и снова сплю. Все вещи вокруг меня давно потеряли смысл. - Парень переводит взгляд на растущую ввысь многоэтажку. - Вот смысл окна, например, в чём? Чтобы в него смотреть. А порой смотришь в него, а смотреть там не на что. Ничего интересного. Или вот, какой смысл умываться по утрам? Чтобы быть бодрым? А какой смысл быть бодрым утром? Какой вообще смысл быть по утрам? Непонятно. И непонятно, то ли жизнь всегда была бессмысленной, то ли смысл был, но я его проебал, -Курсед потягивается, чувствуя, как ткань футболки натягивается в области лопаток. Рукой он слегка задевает спину друга, который невесомо вздрагивает. -Моя жизнь - скука, одиночество, бессмысленность. А потом бесконечное ожидание - такой же скуки, одиночества и пустоты. «Обыкновенная жизнь». У каждого наступает момент, когда все вокруг становится тесным. Все решения, которые только можно принять, приняты. Все слова сказаны, все шутки пошучены, всё пиво давно выпито. Остаётся только плестись дальше, по этой пустынной тропке, заросшей сорняками и сухостоем. За это время мы заучиваем себя как теорему в школе - можем предсказать любую свою реакцию, мысли, действия.В этот момент жизнь застывает в цементе, вся в ремнях и подушках безопасности. Мы делаем все что в наших силах, чтобы дойти до этой точки. -Теперь мне до ужаса скучно, - Кир лениво приоткрывает глаза, тут же ловя ими солнечные лучи. Парень неловко прячет лицо в тени друга. В его голове жужжит рой мыслей, но всех их он уже слушал и не раз. Они не приносят ничего нового, кроме боли и напряжения во лбу. - Знаешь, иногда мне трудно понять, жив ли я ещё или давно уже мёртв. Курседу казалось, что когда-то он поставил всю свою жизнь на паузу, но как запустить её обратно он не знал. Да и с прискорбием обнаружил - это онлайн игра, в которую разработчики не добавили сохранения. И вместо извинения, получаешь промокод, словно твоя жизнь - водитель такси, которому так и хочется поставить ноль звёзд. «Эй, тут ваша Жизнь мне грубит, и вообще высадила на обочине посреди дороги. Все едут мимо меня и смеются, пока мне приходится брести в сторону, в какую я даже не знаю». «Мы обязательно разберёмся! Вот Вам код: POшёL NаХYй». -Если бордель перестаёт приносить деньги - нужно менять шлюх, а не переставлять кровати, - парень поднимается на локтях, осматривая что происходит вокруг. Но с момента, как он закрыл глаза, ничего не изменилось. Все осталось таким же одноцветным и кукольно живым. -Это мы типо шлюхи? -Ты, - Курсед смотрит прямо в глаза, что сейчас отливают таким ярким зелёным цветом, замечая, как те часто моргают из-за солнца и улыбается, просто так, от нежданной лёгкости на душе. - Шикарная женщина. -Я сучка, - смеётся в ответ Серёжа, взъерошивая отросшие волосы. Единственное, что парень понял за свою недолгую жизнь - сидя ровно, ничего не исправишь. Ничего не изменишь и лучше не сделаешь. Для отчаянных перемен всегда нужны отчаянные меры - и, раз удалить красный ярлык с монитора он не мог, то оставался только один вариант. -И ты правда хочешь уехать? - Акумов смотрит вдаль, на играющих детей и собак, что бегают за ними по пятам. Из окон многоэтажек головы родителей в пол глаза наблюдали за этим, увлечённо листая ленту ТикТока или Инстаграмма. Им всё равно, по большому счёту, что их ребёнок сейчас заводит друга или строит самый большой куличик из песка. Главное, что он не упал и не съел камень, а остальное пусть протекает мимо них, как новости о приближающемся глобальном потеплении или анонсе новой игры для приставки, которой у них нет. -Да, - Кир выдыхает, рассматривая облака над собой - большие, разные и такие непохожие друг на друга, но и без этого газовые гиганты дружно держатся за руки, проплывая сотни километров друг с другом, оглядывая просторы и заплывая за границы горизонтов, куда не пускают обычных людей. -Тогда я с тобой, - Серёжа падает рядом, ударяясь головой о кочку и неловко шипя. Курсед хочет посмеяться, хочет сказать что-то колкое, но все слова застывают в горле, разбиваясь о незнакомое чувство. Важность? Нужность? Кир не знает, знает лишь, что этот мелкий в пижамных штанах только что уместил весь спектр эмоций в три слова: «я с тобой». Он научился быть полноценным, не безвольной половинкой в мире счастливых людей. Он слился одним целым со своим Одиночеством, что мало помалу сводило его с ума. Он привык разочаровываться во всём. Он полюбил это чувство разочарования. Он сам стал этим разочарованием. Но Серёжа стал единственным, кого Кир готов был пустить в свою голову. Кому был готов показать странную тень, плывущую в коридоре, когда парень страдает от очередной бессоницы. Отдать свою кружку, перевозимую каждый раз с места на место, присвоить полотенце в ванной и даже подарить любимую пару кроссовок. Все это - ничто, по сравнению с чувством, что окутывало парня каждый раз, стоило хрипловатому голосу зазвучать из наушников. Его хотелось отразить, записать на бесконечную дорожку в FL Studio и слушать на повторе, когда липкая ночная тишина проникала в квартиру. Все эмоции, которые оседали в голове и на кончиках пальцев, чувства и мысли - все это необходимо было сохранять, сохранять и ставить на полочку к книгам, презрительно смотря на гостей, тянущих свои руки к ним. Такой же одинокий человек, чьё одиночество смогло разбить чужое. Клин клином, и на душе спокойнее сразу от мысли, что ты кому-то, да нужен, в этом бескрайнем потоке бессмысленного существования. И этот кто-то нужен тебе, так же как кофе по утрам или кондиционер в жару - по бытовому банально, но от этого до безумия необходимо. Кир бросает в сумку только мягкую кофту и вторые кроссовки - все остальные вещи в квартире не его, чужие, купленные чужими руками за его деньги, лишь для фантомного ощущения счастья, ощущения, что он не один. Простое заполнение пространства, словно он в Sims и скупает странные побрякушки из-за смешных названий. Все наши воспоминания, эмоции и чувства, привязанные к родным местам, невозможно снять со стены, как плакат очередной группы, и сложить в трубочку, уместив на дне потрепанной сумки, как бы нам этого ни хотелось. Все хорошее, как плохое, навсегда оседает на привычных нам вещах - будь то кружка, с не оттирающимися пятнами от чая, или поломанный кубик рубика, купленный в сомнительном переходе. Взгляд останавливается на кружке с Леоном - Серёжа подарил её ему, когда они ходили на фестиваль и застряли в торговом центре из-за дождя. -Будешь смотреть на неё и вспоминать, что ящики не открывал ещё, - сказал тогда парень, а Кир и правда смотрел на неё, когда в приступе бессонницы размышлял о пустоте мира. Коротышка в капюшоне наверняка насмехался над ним - у него всё просто, он уже меченный судьбой, любимец миллионов, вызывающий скулёж школьников, прилипших головой к телефону. Но Курсед отнюдь не хотел, чтобы его со всех сторон облизывали малолетки, иногда ему просто хотелось, чтобы все люди забыли о его существовании, да и нелюди тоже. Дверь захлопывается последний раз, оставляя пустое холодное пространство - бетонную коробку, ничем не отличающуюся от остальных, наедине со своим Одиночеством. Перед подъездом на него смотрят два красных глаза - фары его любимого мустанга. Он наконец почувствует вкус дороги, разомнёт колёса и сожжёт несколько десятков литров бензина. От предвкушения пальцы начинают подрагивать. Рюкзак приземляется на заднее сиденье со звоном. Кружка ударяется обо что-то, издавая неприятный звук. Кир обречённо выдыхает - будет обидно, если из-за такой мелочи она разобьётся. Иногда, наши судьбоносные решения, зависят от различных мелочей. Будь то покупка нового вкуса чая в магазине за углом или случайная шаурма на вокзале. Не вкладывая много смысла в свои слова, роняя их на пробу, мы получаем самые неожиданные, искренние ответы. Одна брошенная фраза - целая ночь в трепетном ожидании и радость, переполняющая тело через край. Словно мелкий парень с зелёными глазами смог открыть заржавевший кран, пустив в опустевший и иссохший сосуд спасительную воду, совсем не собираясь её останавливать. Внутри рождается долгожданный трепет, сердце колотится все быстрее, набирая скорость одновременно с машиной. Кир наконец чувствует, что он живёт, совершая повороты вместе с автомобилем, вдыхая его запах. «Выходи», - летит в чат и прочитывается практически моментально. Курсед бы рассмеялся, расплываясь в самодовольной ухмылке, да сам делает точно так же, стоит уведомлению всплыть вверху экрана. Подъездная дверь выплёвывает лохматого парня наружу, всё такого же карманного и немного неуклюжего. Серёжа озирается по сторонам, выискивая глазами друга и выглядит очень потерянно, словно ребёнок, потерявший маму в магазине. Кир не может удержаться от колющего желания - рука настойчиво жмёт на гудок. -Это твоя машина? -Нет, - парень смеётся, внимательно смотря на пассажира, захлопывающего дверь салона. У него в руках всего один рюкзак, и то, примятый - не заполненный и на половину. - Я её украл и теперь за нами гонятся менты, чтобы побить. -Ну знаешь, - Акумов слегка ёрзает на сиденье, немного скатываясь вниз. - Вполне на тебя похоже. У тебя хоть документы на неё есть? -Конечно! - Курсед заводит руку назад, пытаясь нащупать нужный карман. Молния на рюкзаке поддаётся с лёгкостью, не оказывая и малейшего сопротивления. - У меня есть паспорт! Акумов кривит лицо, разглядывая синюю обложку. В голове быстро сходится 2+2, где первая цифра - шанс отсутствия удостоверения, а вторая - Кир. Одно его существование - сплошное шоу интуиция. -А хотя, знаешь, - Кир достаёт потрепанный документ из сумки, обмахивая им лицо. С самого утра Солнце печёт так, что на асфальте с лёгкостью можно пожарить яичницу. Он уже видел такое по телевизору, в одной из сотен передач про путешествие - удивлённый ведущий очень живо размахивал руками, показывая белеющее яйцо. - Нахуй паспорт! -А как ты будешь покупать вино? - Серёжа достаёт из рюкзака одноразку, убирая её в карман штанов, и закидывает сумку на заднее сиденье. Там уже лежат вещи Кира - но и их так ничтожно мало, что ни за что не поверишь, какая дорога предстоит этим двоим. -Так ты купишь. -Мне пятнадцать. Курсед застывает театрально, нервно барабаня пальцами по рулю. «Актёрище!» - сказала бы его бабушка, но на небеса ещё не провели спутниковую связь: -Тогда лучше оставить. Паспорт летит обратно на заднее сиденье, его владелец даже не удосуживается посмотреть не упал ли тот на пол, вместо этого заводя мотор и плавно стартуя с места. -Красиво рычит, - хмыкает Кир, опуская стекло с обеих сторон. Ветер тут же проникает в салон, разнося по нему живительную прохладу, и забирая с собой ноты резвой музыки. Серёжа делает потише, вслушиваясь в звуки машины. Она ему подходит, парень не прогадал: он смотрится за её рулём красиво, идеально, словно специально для него изготовлена. Мустанг - не просто машина. Мустанг - самая настоящая автомобильная порода. Такая машина не прогнётся просто так, под очередного любителя крепкого кальяна и молоденьких девочек в клубе. Её нужно обуздать, затянуть уздечку потуже, натянув поводья. Она будет брыкаться, вставать на дыбы и с жаром дышать через массивные ноздри. Но конники, они на то и конники, что с вызовом смотрят на вздымающуюся гриву и слушают острый шаг копыт. Так и с машиной - твёрдый руль, грубая резина на шинах и неповоротливая коробка передач. Воздух в салоне проникает в лёгкие, словно через капельницу вводясь по капле прямо под кожу. Автомобиль кажется тяжёлым, груда металла опасно блестит на солнце и давит на тебя своим превосходством. А потом происходит момент, момент, когда железный конь успокаивается, дёргает головой и наконец даёт отпустить гриву - момент, когда автомобиль полностью принимает хозяина, сливаясь с потоком его сознания. -С каких пор у тебя есть права? - спрашивает Акумов, ловя пальцами ветер, рассекаемый летящим автомобилем. Он с силой обволакивает пальцы, слегка заламывая их назад. -С тех самых, как у дяди полицейского в кармане появился косарь баксов. -Ты купил их? -Машину может водить любой идиот, это не сложно, - бросает Кир, замечая, как Серёжа недовольно хмурится и пальцами ищет ленту безопасности сбоку. - А тратить время на учёбу - это бред полнейший, - смеётся парень и ремень сбоку щёлкает. Колёса плавно скользят по ровному асфальту, вклиниваясь в поток других машин. За окном мелькают дома, реже - деревья. Всё обнесено низким забором, раскрашенным в различные цвета, словно это хоть как-то спасало ситуацию. Они проехали уже три или четыре одинаковых микрорайона, и, если бы не кричащие названия при въездах, ни Кир, ни Серёжа, так и не поняли бы, что действительно едут, а не наворачивают круги вокруг одного и того же здания. В зеркале заднего вида отражается всё - вся жизнь в маленькой блестяшке сбоку. Как же ничтожно она выглядит - скомканная, несуразная, ломающаяся от изгибов поверхности. На секунду становится не по себе - вся их жизнь уместилась в неполные рюкзаки, не оставляя после себя и петельки - надежды привязать себя к этой планете. Изумруд искусственной травы, усаженной перед домом, никогда не смолкающий шум детских голосов, организм внутри организма - микрорайоны, живущие свою отдельную жизнь, такую разную но в то же время до ужаса похожую, откопированную и одинаковую. Уникальность среди уникальностей выглядит блекло, обыденно и серо, даже с перекрашенными волосами, аниме девочкой на пол спины и разноцветных штанах. Открытый протестный взгляд видит такой же открытый протестный мир, в итоге совсем не замечая, что этот «весь мир» ограничивается шумным шоссе и парком, где пристарелые бабушки кормят голубей. Но есть в этом своя романтика - жить в деревне, так отчаянно пытающейся казаться городом. Настолько отчаянно, что дробится на мелкие районы, где все так же знают друг друга в лицо, ходят в один магазин и детский сад, только живут в небоскрёбе на десять этажей и голову задирают, словно кепка «Gucci» от этого перестанет выглядеть ущербно. -И всё равно это грустно. -Уезжать? -Ага, - хмыкает Серёжа, вновь глядя на парня, расслабленно, будто бы даже лениво, ведущего резвую машину, на спидометре которой стрелка стремительно уходит за сотню. - Тебе нет? Ещё пару месяцев назад, смерть была самым правильным ответом на все вопросы, когда-либо крутившиеся в голове. Потому что после неё человеку уже невозможно ничего возразить. Все запросы и ожидания в миг стираются, остывая быстрее нагого трупа в морге. Лежа на пустой кровати, Кир думал, что его квартира не очень-то и отличалась от сего заведения - так же холодно, временами в коридоре можно услышать эхо, на столе уже давно не было ничего, а свет давала маленькая лампочка, свисающая с потолка. Сюда даже иногда приходят люди - не в прозрачных халатах правда, а с большими квадратными рюкзаками - и приносят новое «мясо», такое же холодное и готовое уйти в мир иной, как человеческие куклы в холодильниках. Именно поэтому, не редко, парень сжимал в руке фантома - собственный билет в исчезновение, который был всегда при нём, как потребность в воздухе или желание выпить вина. Оно - верный ответ на все вопросы, на которые ответить невозможно, но отвечать зачем-то нужно. Но сейчас, когда пальцы крепко обхватывают приятную кожу руля, за окном проносятся давно забытые улицы и магазины, а на соседнем сиденье в такт музыке трясёт головой чёрная метёлка, все призраки прошлого начинают угасать, смерть более не готовый ответ на заготовленные вопросы, теперь она - та самая страшная точка, обозначенная на его карте, куда он непременно прибудет, но позже. Намного позже, заехав перед этим поесть крабов, посмотреть на странные картины на выставках, послушав уличных музыкантов и вкусив все оттенки дорожной пыли. Вдвоём они проедут тысячи километров, словно ковбои в Северной Америке, покорив резвого мустанга. Само Солнце запомнит их сонные лица, а Луна будет освещать хлеб на позднем ужине, отражаясь в стаканах. Не одноразовых, нет - стеклянных, которые они обязательно купят. Где-нибудь на заправке, с надписью «Лучшая бабушка» или «С днём рождения», и будут пить из них всё - вино, воду, такую, которая не доступна запертым в ЖК людям, ходящим в единственный магазин в районе. Всё это будет по-другому, по-новому, не так, как у обычных людей. -Мне? - Курсед обводит взглядом едущую машину, прежде чем уверенно поддать газу и оказаться намного впереди неё. - Нет, не особо. Я верю, что впереди жизнь намного лучше, чем в постоянном застое. Серёжа лишь поджимает губы и кивает пару раз - в глубине души он будет скучать по любимому йогурту, что продавался в магазине напротив его дома. -Я взял планшет, можем посмотреть что-нибудь, - Акумов тянется рукой на задние сиденья, пытаясь нащупать рюкзак. Однотипное звучание музыки ему порядком надоело и парень решает исправить данную ситуацию. Кир немного сбавляет скорость, чтобы тот не наебнулся, ползая по салону во время движения. -Есть что-нибудь интересное? - Курсед наблюдает краем глаза, как друг вытягивает из кармана небольшой серебристый экран, обклеенный различными стикерами сзади. -Мне подарили, - опережает все смешки Серёжа, заранее предчувствуя реакцию друга. Но тот все равно смеётся, наваливаясь немного на руль. -Ну слушай, - говорит он, слегка отдышавшись. - Стикеры с Берсерком я ещё понимаю, но сердечки? Стесняюсь спросить, кто их тебе подарил. -Мама, - Акумов включает планшет, старательно игнорируя издёвки сбоку. На самом деле стикеры шли в подарок к пицце, что он заказал 14 февраля однажды, и, не найдя им применения, наклеил их на серебристую крышку сзади. По сравнению с чёрно-белыми лицами из аниме они смотрелись ущербно, но за время парень научился воспринимать это как своеобразную композицию, абстракцию в его исполнении. - Так что будем смотреть? -Познакомились с ним в компании общих знакомых. Понравилось, что высокий, необычный такой. Весь себе на уме. Живёт один, арендует правда, но когда-нибудь будет и своя квартира, - маленькая девочка вещала с экрана о большой любви, нелишенной последствий. Кир смотрел такую передачу впервые, да ещё и в такой ситуации. Он мог бы увидеть ее на кухне, когда мать готовила бы ужин, или у бабушки, в один из длинных вечеров. Сережа же, казалось, видел не один эпизод, наперёд предугадывая сюжетные повороты. -Потом окажется, что он торчок какой-нибудь, - проговаривает тот, зачёсывая мешающие волосы назад. - Или ещё хуже - рэпер. -Не думал, что смотреть за тем, как ебутся малолетки так интересно, - Кир тормозит на светофоре, пропуская группу людей. - Вот бы ещё поучаствовать в этом. -В ебле малолеток? - Сережа поворачивается к нему, ловя прищур тёмных глаз. В такие моменты не понятно - шутит ли парень, или лишь пытается выдать чистейшую правду за ложь. - Не думаю, что у тебя есть шанс. -Почему? -Как бы сказать, - Акумов хмурит брови, делая вид, что усиленно думает. - Ты нефор. А у нефоров не может быть секса. Особенно с женщиной. -Не думаю, что это проблема, - Кир тянет свободную руку, опуская её на тонкое бедро друга. Она ложится хорошо, точно так же, как на ободок руля - длинные пальцы обвивают ногу, как лапы хищной птицы ветку - чуть ли не впиваясь «когтями» в плоть, оставляя небольше белые полосы. Серёжа тут же дёргается, сдавленно пищит и откидывает чужое запястье, вызывая приступ гортанного смеха. -У него была машина. Чёрная, большая. Все девчонки завидовали, когда он приезжал за мной в колледж, - продолжает свой монолог очередная жертва ранней беременности под кривенькие зарисовки кадров. -Вот видишь, - успокаивается Курсед, щёлкая коробкой передач - на светофоре загорается красный и мотор вновь издаёт приглушённый рык. - У меня даже машина есть. -Смотри лучше на дорогу, - Серёжа прибавляет громкость на планшете, отворачиваясь от довольного парня. В их возрасте шутить подобным образом - норма, гормоны всё такое. Но Акумов все равно проводит своей рукой по тому месту, где его бесстыдно домогались. Киру совсем не обязательно знать, что тонкое бедро под слоем домашних штанов заливается краской и рябит мелкими мурашками. Машина летит как птица, хищно лавируя высоко в небе. За окном пейзажи стираются в пятно - одно большое, невнятное пятно. Скорость смазывала дома, другие машины и людей, совсем обезличивая их. Судьбы, мысли, целые жизни сейчас было не отличить от детских каракуль в альбоме, и только мустанг проносился мимо них, рассекая это пустое пространство, скользя по новой, до этого не исследованной дорожке. Дорожке в никуда по сути, и в то же время в весь этот открытый мир. Словно тропинка в поле, уходящая далеко за пределы горизонта, она скрывалась то за очередным поворотом магистрали, то оказывалась зажата жилыми комплексами, выросшими из ниоткуда всего за год. Они в дороге уже добрых пять часов. А может и больше - после второй серии про беременную няшку парень сбился со счёта. За это время пейзаж сменился с высоток и бетона на бесконечную дорогу, которая только росла в ширине, окружённую скошенными полями и редкими остановками. Из колонки раздавались тихие звуки музыки - неизвестно какой по счёту плейлист с ютуба. Все ноты смешались между собой в кашу неразличимых звуков, создавая эффект колыбели, разливаясь глубоко внутри сознания и оседая там мелкой пылью. «Семейные песни в дорогу», - Курсед сдавленно улыбается, замечая название. Они далеко не пара, да и друзья «с привилегиями» для них слишком громко. Они - два подростка, в чьих венах бурлит адреналин вперемешку с кровью, в лёгких - кислород с привкусом одноразок, а сердце бьётся в ритм очередного хайперпоп трека про девочку в сети. Из привилегии - далеко не банальный секс, безэмоциональный и вынужденный, исходящий от животного голода. Они голодны, да, но совсем по другим вещам - по разговорам неискаженного дискордом голоса, по живой компании при еде, а не плоской картинке на экране. По простой громкой тишине, когда они оставались одни, окутанные собственными мыслями, так хорошо сплетающимися друг с другом. Демоны в их голове подружились, да и они видимо тоже. Только в слух это сказать сложно - одно сухое слово «друг» режет ухо, да и ощущается как удавка на шее, которая обязательно затянется, когда человек решит уйти. А он решит уйти, Кир это прекрасно знает. Это лишь вопрос времени - когда-нибудь их демоны закончат бесконечный разговор и продолжать его будет некому, да и незачем. Курсед дёргается от собственных мыслей, когда слышит странный звук с боку: Сережа уснул, уткнувшись головой в стекло и полностью зарывшись в своём худи. Чёрные волосы закрыли его лицо от попадающего солнца, а сам парень сжимает рукой мягкую ленту ремня безопасности. Кир безвольно улыбается - само как-то вышло - и плавно сбавляет скорость до разрешённых шестидесяти. Может, они и не друзья, а всего лишь жизненные попутчики, но именно в эту секунду перед ними открывается неизведанный горизонт, несущий в неизвестность, как заблудившийся с Гумилевым трамвай.

***

*** -Что это? - Серёжа внимательно осматривает поднос полный различных бумажек. В кафе на заправке почти пусто - кроме них, одинокого мужика с кофе и продавщицы, залипшей в экран телевизора, где шёл повтор «Великолепного века», не было ни души. Пока разгорячённый Форд примерно ждал снаружи, привлекая внимание проезжающих зевак, парни заняли единственный столик в тени, с тремя низкими стульями и наклейкой: «Дистанция» по середине. После, пусть короткого, но, видимо, глубокого сна, лицо Серёжи изрядно помялось и всё ещё сонные глаза с неохотой оглядывали красный поднос. -Еда. -Что-то не очень похоже, - парень тычет пальцем в разогретую булочку бургера, с которой осыпался весь кунжут, видимо ещё в упаковке. На ощупь она была мягкой и слегка сыроватой, словно пролежала в холодильнике не один день. Скорее всего, это так и было. -Ну, чел, - Кир разворачивает поднос, ставая его вдоль стола. - Что есть - то есть. Сейчас я ещё кофе принесу, - и удаляется, сверкая своим смешавшимся сплитом. Есть еду на заправке - не самая приятная вещь. Но есть её в компании человека, не зовущегося холодным «Одиночество» - высшее благо. Порошок «3 в 1» скрипит на зубах, не до конца растворённый в кипятке. Да и кипяток здесь не первого сорта - если принюхаться можно почуять запах труб и ржавого чайника. Но это и не «One love coffee», чтобы подливать миндальное молоко в густую пенку и приветливо на подносе подносить яблочный пирог. -Всё оказалось не настолько плохо, - Серёжа вытирает пальцы, сминая салфетку в комок. Курсед кривит лицо, отодвигая недоеденный бургер. Всё-таки этот спонтанный обед не был самым лучшим в его жизни, даже вчерашний пирожок с вишней, который парень однажды забыл на столе, был в разы вкуснее, чем это подобие еды. -Если в этом мире есть что-то хуже, то я ливаю. Суточный день плавно закатился за горизонт, опуская на город темнеющие тучи, зажигая огоньки фонарных столбов и окна домов. Они запестрили словно жемчуг, росыпанный по атласной ткани темноты, накрывшей всё полушарие. Машина летит, как стрела, как хищная птица, нашедшая жертву, рычит агрессивно, но мелодично, лаская слух её нового владельца. Ни о каких шестидесяти там и речи нет - стрелка спидометра игриво колеблется около отметки сотни, норовя вот-вот перешагнуть её. Мустанг с лёгкостью разрывает пространство, двумя передними фарами разрезая черноту впереди. Они оставили после себя множество километров, приветственно встречая ещё большие просторы. Ночь быстро опускается на землю, даже быстрее, чем на цифры часов, которые нехотя показывают нули. Кир несколько секунд дырявит их взглядом - он и не заметил, как этот день остался под колёсами. -Вот почему наступает, ночь... вот... сколько ночь длится? - произносит парень, задумчиво жмуря глаза. - До четырёх утра? Шесть часов? - он разворачивает голову, ловя на себе два совершенно не заинтересованных глаза. В них так и читается: «отъебись от меня и веди машину, а то на такой скорости мы обязательно врежемся, если не в столб, то в ближайшую тачку точно». Но Курсед игнорирует это, как игнорирует то, что уже с минуту едет не по своей полосе, увеличивая скорость. - Как она может длится шесть часов, если 4 утра есть.. Четыре часа? - он смакует мысли на языке, наконец свернув со встречки. Прохладный воздух из окна обдаёт лицо, принося в салон спасительную прохладу опустившихся сумерек. - Слушай внимательно: если я говорю «сегодня ночью», то ты думаешь про сейчас - двенадцать одиннадцать - или... ты думаешь про следующую ночь? -Бля, чел, - Акумов издаёт усталый вздох, слегка качая головой. - Когда ты говорить начинаешь, особенно подобные вещи, я вообще стараюсь не думать. Кир смеётся, зарываясь лицом в волнистые волосы, что вылезли вперёд. Он обязательно подумает об этом ещё, возможно, когда примет ванну в отеле или отоспится на водяном матрасе. Но парень обязательно убедит Серёжу в том, что в сутках две ночи. Или два дня, он пока не решил, но уже во всех деталях представил лицо Акумова, которое искривится в сложной гримасе ужаса и сочувствия столь огромным умственным способностям друга. Сумерки сгущаются всё сильнее, чернота съедает пространство ложка за ложкой. Особая атмосфера выпускает свои флюиды в воздух и все, даже раздражающие звуки из колонки, становятся на порядок тише, словно слышат все немые разговоры и шелест постельного белья в домах. Длинная магистраль, ушитая по бокам строчками - блестяшками, казалась безграничной. Словно развёрнутое колесо для хомяка, по которому несутся неугомонные машины, прямиком туда, за горизонт, утопая в его цепких лапах. -Остановимся? - спрашивает Курсед, осматривая небольшой съезд впереди, который мелькает пустым местом среди зарослей низкорослых деревьев. Скорее всего это - небольшая тропинка к дачам или полям, находящимся немного поодаль от магистрали, и используется довольно редко. -А мы не торопимся? -Нам теперь некуда торопиться, - парень выворачивает руль и машина сходит с дороги, проезжая по мягкой земле вперемешку с травой и песком. Они выходят наружу, впервые за то время, как покинули заправку. Воздух успел остыть, а город, все ещё светивший своими огоньками им в спину, значительно утихнуть. Люди потихоньку готовятся ко сну - тарелки после ужина давно помыты, пенная губка обсыхает на краю раковины, а постели маняще приоткрывают дневные покрывала, зазывая к себе уставшие тела. Мир был сейчас словно белый лист - ровный и чистый. Он был бесконечным, бескрайним, лишённым каких-либо границ и рамок. Рисуй что угодно: петляющую дорогу, дома с треугольными крышами, колючую траву или полосатую кошку. Всё, что будет угодно душе, какими угодно цветами. Вот она прелесть выбора - не знать, или совершенно не принимать во внимание, все то изломанное стёртое прошлое, смотря лишь на распростёртый горизонт белого листа, на котором то и дело мелькают совсем неизведанные образы. -Как далеко мы уехали? - Сережа потягивается устало, разминая ноги. Глаза уже начали понемногу сонно плыть - всё-таки долгая поездка в одном положении его изрядно утомила. Шея глухо щёлкает и парень хмурится, растирая её. -Не знаю, - Кир обходит машину, проводя рукой по капоту. Он нагрелся и собрал на себе много дорожной пыли - в идеале найти мойку и очистить резвого жеребца, но тогда все следы их своевольности сотрутся, вместе с пеной и струёй воды, словно утреннего рывка никогда и не было, а всё это - не что иное как обычная прогулка за городом. - А это имеет значение? Главное, что мы отъехали достаточно, чтобы перестать чувствовать себя запертыми там. Я надеюсь больше никогда не услышать этих бедняг, спешащих на работу утром и беспечный смех пустоголовых людей. Курсед улыбается, вдыхая холодный воздух полной грудью. Он опирается бёдрами о бок машины, запрокидывая голову наверх. Лёгкий прохладный ветерок освежает и очищает, проникает в каждую частичку тела и выводит домашнюю плесень, въевшуюся под кожу за долгие недели. Акумов мостится рядом, упираясь ногами в сырую землю, что тут же пачкает подошву кроссовок. Жизнь, что протекала вокруг, казалась настолько скучной, что стоило задержать глаза закрытыми немного дольше, как сон ударял в голову получше игристого шампанского на новый год. И так день за днём - часы пролетают быстрее секунд, оставляя после себя целое ничего - даже вспоминать нечего, кроме пустого однообразия. Но разве то, что нам ужасно скучно, не означает, что когда-то нам всё же было весело? -Ты слушаешь? - голос Серёжи выводит парня из задумий, куда он провалился без промедлений. Эта яма, залитая неизвестностью, всегда манила его, шептала на ухо странные фразы, зазывая на дно. И он падал, падал добровольно, приземляясь прямиком на спину, слыша, как позвоночник с каждым разом хрустит всё более болезненно. -Что? - Кир поворачивается в сторону друга, замечая в его глазах родное - «ты еблан», что лежало на поверхности затемнённых глаз. От этого хочется смеяться - до чего же просто привить бездомному коту чувство тепла. Акумов лишь выдыхает слегка раздражённо, встряхивая головой. -Я говорю, нам нужно найти где остановится, - парень проводит рукой по капоту, очерчивая дизайнерскую неровность. - Мы не можем спать здесь. Я попробовал днём, мне не понравилось. Лучше позаботится об этом сейчас, пока даже круглосуточные отели не закрылись. Тем более ты наверно устал сидеть за рулём, - Серёжа переводит взгляд на друга, сталкиваясь с тёмными, неприкрытыми волосами, глазами, внимательно изучающие все его движения. - Я не хочу, чтобы ты уснул за рулём и мы въебались в столб. -Дальше по дороге будет населённый пункт, можно остановится там, - улыбается Кир, хихикая про себя. - В целях экономии предлагаю брать один номер, желательно с одной кроватью. -Тогда тебе придётся спать на коврике, - качает головой Акумов, убивая комара на руке, как только место укуса прокалывает небольшой болью. Мошкары становилось всё больше и больше, она сбивалась в небольшие группки и неприятно пищала, кружа над головами, словно хищные птицы. Все разговоры застряли в горле, всё никак не решаясь вылезти наружу. Да и не надо было. Слушать тишину собственного сердца было приятно - делать это вдвоём приятнее в разы. -Я должен сделать фото, - Курсед отлипает от капота, доставая телефон из кармана тёплой зипки. - На память так сказать. Акумов смотрит как парень подходит к обочине, где горел одинокий фонарь, освещая небольшой участок дороги. Он тоже отлипает от капота, последний раз проводя по нему рукой. Со стороны мустанг теперь не кажется таким страшным, необузданным зверем, каким он предстал перед Сережей у подъезда. Это скорее ручной щенок, покорно ждущий своего хозяина, делающего десятое фото у дороги. Ветер от проезжающих мимо машин разносит его волосы в разные стороны, а сам парень выглядит неимоверно счастливым, стоя вот так - полусидя, с телефоном в руке. -Поехали давай, а то комары не оставят от нас и мокрого места, - парень смахивает насекомое с руки, потирая замёрзшее предплечье. Мелкие мурашки бегали от макушки до самых ног, особенно оседая на голых коленях и спине, под футболку к которой проникает холодный ветерок. Кир пинает ногами сырую траву, наблюдая как Серёжа залезает внутрь, хлопая дверью, и оборачивается, ненадолго устремляя взгляд в небо. Там всё так же звёздно и бездонно. Со временем небесное пространство совсем не меняется - кажется, словно ему до сих пор пять, за спиной не стоит железный конь, а существует только в черно-белой раскраске, он смотрит вверх, сильно задрав голову. А там, далеко-далеко от Земли - миллионы мерцающих звёздочек, подмигивающих ему своими яркими глазками. В такие моменты парень думает, что вся жизнь - усеянное жемчугом тёмное полотно ночного неба. Оно не меняется с годами, сколько бы лет тебе не было, и где бы ты не находился. Из любой точки мира на тебя сверху смотрят гвоздики, не смотря на настроение и обстоятельства. Грустно тебе, весело, одиноко или пусто внутри, точки на небе тянут ручки к земле, лаская лицо тоненькими лучиками. Звёздочки не гаснут, не смотря на дату в календаре и цифру на часах. Они всегда будут так же приветственно мигать своими острыми лапками, с высока вселяя уверенность в завтрашнем дне. -Нам бы поесть, - говорит Серёжа, как только захлопывается водительская дверь. Хоть он и спал большую добрую пути, усталость и темень окутывает его с головой. -У нас по пути должно быть что-то, - машина заводится, сверкает фарами, освещая полянку, на которой они только что топтали траву. Руки вновь обхватывают руль, слегка сжимая его. - Хотя, уже так поздно, что единственное, что я могу тебе предложить, - Кир улыбается, щуря глаза по-лисьи, стоит лицу напротив неприятно скукожится. -Да как ты заебал, чел, - Акумов обречённо вздыхает, щёлкая ремнём безопасности. - Ты бы с таким рвением за дорогой следил, как шутки свои дебильные выдумываешь. Кир смеётся и отворачивается, резко выруливая на автомагистраль, ведущую к следующему населённому пункту, где их точно так же никто не ждёт, как и в оставшемся позади Киеве. От дрифта на высокой скорости шины задымились, образуя за собой белое облако. -Давай без этих твоих, - Серёжа всматривается в несущиеся впереди них машины и отчётливо слышит ревущие моторы задних. В такие моменты его начинает тошнить от скорости, что пронизывает тело, а так же от самодовольного лица Курседа, когда очередной автомобиль остаётся далеко позади. Парень делает резкие повороты и опасно сближается с проезжающими машинами, яростно сигналящими в ответ. Акумов на секунду рефлекторно жмурится и вцепляется в ручку дверцы, сильнее сжимая её бледными пальцами: -Да ты еблан! Но Кир его не слушает, лишь улыбаясь шире и проскальзывая в щель между проезжающими навстречу друг другу иномарками. Своя полоса, объезд по соседней, снова своя и пустая дорога сбоку. Они едут вровень потоку, но на другой стороне, более свободной, почти личной. Кир аккуратно выворачивает руль, когда прямо на них начинает нестись иномарка, ослепляя фарами, пристраивается между двумя другими машинами и выезжает обратно на «личную» полосу, стоит авто со свистом пронестись мимо. -Вот кто тебе машину доверил, - ругается Акумов, каждый раз цепляясь за ручку двери. Курсед на это лишь смеётся - кто-то всего лишь машину, а кто-то - свою жизнь. Они въезжают в другой район, уж очень похожий на тот, откуда их выплеснуло утром. Кто тот безумный архитектор, застроивший окраины города этими яркими высотками? Курсед был готов прописать ему в ебло за это - одинаково некрасивые коробки, словно сложенные на складе обувного, медленно превращались в лабиринты из человейников, делая всё, чтобы жители не покидали их удушающие дворы - детский сад, школа, магазины и спортзал для хипстеров. Бесконечные кофейни и салоны красоты для собак. От их вида тошнило, тошнило сильнее, чем от графики в 1 GTA. В игре хотя бы не пытаются придать жизнь пикселям на экране. В реальности - людские жизни отпечатывали крошечными квадратиками в чьем-то файле на ноутбуке. Они проносятся мимо высоток, однофасадных заведений и множества декоративных заборов. Проскальзывают по узким двухполосным дорогам, которые словно вены, исполосовывают этот несчастный организм, перегоняя «кровь» от спальных квартир до головных офисов. -У них остался только обычный, - Кир прыгает в машину, протягивая Сереже шаурму. Запах от неё тут же наполняет салон, и машина в секунду становится похожа на вагон дальнего следования, нежели на грозный мустанг. -Это лучше чем ничего. Круглосуточная шаурмичная смотрелась слишком привлекательно, чтобы проехать мимо: её огни блистали ярче, чем звёзды на небе и очень выделялись на фоне остального безликого района. О нём вообще нельзя было ничего сказать - точно такой же, какой был до этого и, к сожалению, такой же ждёт их впереди, да не один. Но этот маленький ларёк, почти в самом центре, точно запомнится надолго - своим нелепым дизайном, клубом вонючего дыма горелого масла и двум огромным лавашам, завёрнутым в обычный пергамент. -Ебаные светофоры, - Курсед ругается, осматривая колонну автомобилей позади себя. Они не успели всего чуть-чуть - машина перед ними успела улизнуть в последний момент, заставляя парня обречённо выжидать следующего разрешённого сигнала. -Ты им тоже не особо нравишься, - проговаривает Серёжа, устало зевая. Время на часах давно перевалило за нули, переворачивая календарь на невидимой стене. Незаметно пролетевший день остался под колёсами, намотанный на летнюю резину и смешанный с песком и пылью. Он кажется таким ничтожным и маленьким, словно тоненькая иголочка в огромном стоге точно таких же игл. -Вот в такой пробке и погибают мировые таланты гоночного спорта, - Кир уныло барабанит пальцами по рулю. Друг никак не реагирует на его слова, точно так же лениво смотря в окно, подперев голову рукой. Во всём этом застое минуты тянутся словно вечность. Даже однотипная музыка с колонки больше не приносит такого удовольствия, как в самом начале их пути. Парень устало потирает глаза - всё-таки поездка вымотала и его. Неожиданно, сбоку раздаётся знакомый, до покалывания в сердце, рык мотора стального американца - мустанга. Курсед резко поворачивает голову - в открытом окне появляется чёрный зверь со сверкающими глазами. Сердце на секунду замирает, а пальцы начинает покалывать от прилива эмоций. Усталость тут же растворяется, глаза, до этого слипавшиеся от напряжения, загораются детским нескрытым восторгом. Мужчина в соседней машине лишь улыбается, нетерпеливо прожимая газ, заставляя мотор испустить приветственный рык. Он старше Кира лет на двадцать, с короткой стрижкой и белой рубашкой поло. Но он не смотрит на него так, как бабки на лавке у подъезда, его не цепляет смывшийся сплит и тату на шее. Он смотрит на него как на равного, как на коллегу в этом дорожном офисе. Как на единомышленника скоростей и машинного масла. Этого хватает. Одного взгляда на чужой мустанг хватает, чтобы сердце запылало в груди, чтобы дыхание сбилось в горле и мозг начал плыть, истощаемый от нехватки кислорода. Одна лёгкая улыбка водителя - вот она, синергия, которая проскочила между ними. Вот она - свобода этого ёбаного мира, этой чёртовой жизни! Мустанг, словно дикий разъярённый зверь, рычит в ответ, готовый в любую секунду сорваться с линии «старта». Огонёк светофора загорается предупредительным жёлтым. Курсед перестаёт замечать все вокруг. В ушах эхом отдаётся зов мотора, а глаза фокусируются на бескрайней тьме впереди, с редкими фонарями по бокам. Лишь длинная ночная дорога и крепко сжатые руки на руле. Совсем немного. Терпение лопается, словно туго натянутая струна. Три секунды. Две. Светофор показывает разрешающий зелёный. Один. Машины с визгом шин срываются с места буквально за секунду, оставляя за собой дымящийся след и полосу терпеливых водителей. Все они - мусор, купивший машину ради собственного удобства, ради мнимого благополучия. Среди них, две чёрные лошадки - белые вороны. Но эти белые вороны несутся по автотрассе, разрезая капотом воздух, принося непередаваемое покалывание от кончиков пальцев до самого сердца. Кир жмёт на газ, быстро увеличивая скорость. Взгляд мельком падает на спидометр, стрелка преодолевает шестьдесят почти за полторы секунды. Мустанг летит, как огненная стрела, пейзаж за затемнёнными стёклами смазывается, сливается в одно пятно. Впереди виднеется поворот. Мощность не теряется. Задние колеса мустанга слегка заносит, но парень удерживает равновесие, резко выравнивая машину и почти упираясь носом в задний бампер чьего-то матиза. Агрессивное рычание мощных движков заглушает музыку и голоса поющих её людей. Кир раскручивает двигатель, заставляя мустанг рычать сильнее, громче, давит на педаль, доводя обороты до максимума. Он довольно скалится, глаза сами расширяются, практически рефлекторно, захватывая все большие участки дороги. Из горла неудержительно вырывается возглас «Юху!» и если бы не давление в салоне, он бы точно подпрыгнул на месте от переполняющей радости. Они несутся почти вровень, изредка играясь парой сантиметров. Дразнят друг друга, раз за разом пересекая невидимую черту. Парень на мгновение цепенеет, утыкаясь взглядом в разгорячённый зад вырвавшейся вперёд лошадке, пролетающей мимо. Улыбка зачем-то лезет на лицо - воздух кажется впервые проник так далеко в лёгкие, раскрывая их, словно губки. Руки крепче вцепляются в руль, мозг давно перестал различать недовольный писк с сиденья рядом - Сереже, увы, этого не понять. Кир уступать не намерен. Парень выворачивает руль, плавно давя на педаль тормоза и входя в новый поворот. Они снова находятся напротив друг друга. Колеса дымятся, с визгом скользя по асфальту и оставляя на нем чёрный след от горелой резины. Они снова играют в пятнашки - то перегоняя, то отставая друг от друга. Сначала другая машина вновь вырывается вперёд, теперь мустанг Курседа сверкает бампером с грозными красным фарами. И так почти до конца улицы, что уже вот-вот покажет свой финал, плавный и скрытый в полумраке опустившихся сумерек. Кир не щадит мустанг, выжимая из него по максимуму, вдавливая педаль газа в пол и ловко объезжая редкие машины, чертовски медленные и неуместные в этой дикой ночи. Парень резко дёргает руль вправо при новом резком повороте, контролируемо дрифтуя. Спящий город трясётся - ему не нравится, что кто-то нарушает его тишину. Словно бракованные пазлы, выпавшие из коробки, два несущихся автомобиля мозолят ему глаза, раздражая слух простых обывателей спаленок. Но им не дано понять, не дано ощутить весь этот накал, когда один неудачный поворот и машина с силой врежется в столб или стену дома на обочине, неверный манёвр и тела в стальном монстре раздробит в пыль, точно такую же, которой покрыты все дороги. Одна ошибка будет стоить жизни - вот она, ходьба по острию лезвия! Вот та грань, когда каждое твоё действие реально и по-настоящему имеет смысл! Вот она - жизнь, с извечной борьбой за существование, протекающая в моменте, столь мимолётном, как взмах крыла одинокой бабочки. Сев за руль машины однажды, однажды набрав скорость, выходящую за пределы обычного понимания, - обратно уже не вернуться. Теперь придётся так ездить всегда, ведь на дороге удержаться невозможно, но если всё-таки получилось - остановиться уже нельзя. Он быстро входит во вкус, как на автомате гонит, словно и не существовало той дыры в сознании, что гнила без остановки, подкормленная бредом одиночества. В ней вновь зацвели цветы, да-да, те самые кактусы, выпускающие колючки в мягкую плоть. Они цветут, пьянят, покрывая всё пыльцой, что оседает в лёгких, забивается в нос и проникает даже в костный мозг. По пустынным и безмолвным улицам, погруженным в сон, словно ураганом проносятся два автомобиля, нарушая покой квартала своим жужжанием двигателей на самом пределе. Сама покупка не принесла особого удовольствия - деньги уплыли из его кармана, словно сорвавшаяся с крючка рыба. Но звук горящего мотора, гул ветра в ушах и запах бензина, литрами сжигаемого в данную секунду, приносит такую волну наслаждения, которая накрывает с головой, разом заглушая весь мир снаружи, полностью утаскивая на дно. Но он был готов отдаться стихие полностью. Он до дрожи в коленях желал этого! На спидометре красуется триста. У Курседа сердцебиение бешеное от сумасшедшей скорости, от оглушающего ветра в ушах и совсем не различимых огнях дороги. Адреналин в крови бушует, буквально сводит с ума. Так сладострастно и правильно, совсем не так, как бездушные стены очередной съёмной квартиры. Алкогольный кайф, который уже давно выветрился из организма, иссох в сосудах, ни в какое сравнение не идёт. Он ощущает другое опьянение. В разы приятнее. Настоящий кайф, ни с чем не сравнимый. Это совершенно точно новый уровень - вылет за пределы третьего измерения. Впереди заблистали последние окна многоэтажек - финальная полоса их мысленной гонки. Они за считанные минуты преодолели весь район, который обычные люди проходят годами. Пронеслись, словно мухи, жужжа, и исчезли, словно их никогда здесь и не было. Зелёный свет на светофоре - Курсед с силой жмёт на тормоза, заставляя мустанг скорее побито скулить, нежели рычать, как раньше, и испускать клубы разгорячённого пара. Колёса трутся об асфальт, наверняка оставляя после себя чёрные полосы жжёной резины. Одинокая девушка, стоящая на обочине, лишь меланхолично отрывает голову от телефона, оглядывая пышущего жаром мустанга, прежде чем сделать шаг на зебру. Машина сбоку свистит шинами - успела проскочить в последний момент, оставляя Кира позади. Но его это нисколько не смущает - адреналин под кожей вскипает. Вот оно - то, ради чего он купил эту чёртову машину! -Ты знал, что я тебя ненавижу? - Серёжа выдыхает, наконец отпуская сиденье под собой. Он пытается улыбнуться, думая о том, что парень сейчас похож на большого ребёнка, который впервые встретил своего тёзку. Мужчина в том мустанге, скорее всего, выглядит точно так же - с горящими глазами и искрами радости в лёгких. Вот она - свобода за рулём автомобиля, когда трасса под колёсами стирается, и ты паришь, не замечая ничего вокруг. Но сердце, бешено ревущее в груди, не даёт сделать этого. Тело всё ещё скованно липким слоем лёгкого страха, который он не признает никогда. Всё-таки доверять этому чудику руль - идея не из лучших. -Я тоже тебя люблю, - Кир улыбается во все 32, красный цвет светофора ослепляет его и машина с рыком срывается с места, оставляя позади километры жизни, и открывая бесконечность за лобовым стеклом.