хрупкие создания

Вишневый пирог будто заполнен маленькими человечьими сердцами, замоченными собственной артериальной кровью. Чарли любит вишневый пирог. После того маньяка не остается ни единой раны, возможно, даже ни одной психологической травмы: не достоин такой привилегии, травмироваться еще об его позорную попытку убийства такой красивой, худенькой девушки! Однако, маньяк оставляет после себя приятное знание: вишневый пирог такой вишневый и такой вкусный. Не особо падкая на сладкое (кроме кубиков сахара, которые можно размеренно, медленно рассасывать во рту), Чарли находит в нем отраду и тратит на него карманные деньги (а не только на сигареты). И святыней этого вишневого пирога становится тот самый дайнер с толстой официанткой-жабой. «Несмотря на то, что это помойка, — степенно рассуждает Чарли (она очень умная девушка, читает журналы про кино, психологию и иногда про секс), — здесь определенно вкусная еда. Это как правило индийского или китайского стрит-фуда: чем ужаснее харчевня, ее условия приготовления еды и санитария, тем вкуснее и нажористее еда. И это даже вопреки кислому привкусу муравьиных жопок!» В вишневом пироге, слава Христу, нет кислого привкуса муравьиных жопок. Шарлотта не любит муравьев: презирает за коллективизм, труд, глупость. Конечно, классно, что все эта кодла черных точек подчиняется единственной муравьихе-матке, Чарли любит, когда мужчины подчиняются одной конкретной женщине (например, ей), это называется умным термином моногиния, но со стороны муравейчика-рабочего — это такой отвратительный, унылый уклад жизни. Будь Чарличка таким муравьем, она бы добровольно наелась репеллента, потриповала где-то в кустах и спокойненько сдохла. Сейчас Шарлотта ест вишневый пирог, цедит остывший американо и окидывает безразличным взглядом виды за окном — серые, темно-синие, таких оттенков, будто небо вот-вот расплачется. Парковка почти пустая, стоит только одна огромная фура — американский тягач, насыщенно-вишневого цвета, с хромированными трубами. Машина старая, уставшая, и по «выражению» ее кабины читается большой пробег. В дайнере оказывается, видимо, дальнобойщик. Грузный, в грязных берцах, линялых джинсах и фланелевой рубашке. Держит засаленную кепку в руках, благодаря чему можно увидеть его лысеющую шевелюру: на макушке есть приличных таких размеров «озерцо». Зато усы — сочного медного цвета, как электропровода, — густые, и щеки обсыпает щетина, еще не борода, но уже колкая небритость. Не то чтобы Чарли обращает на него внимание, но мгновенно высказывает про себя маленькое «фи». Шарлотта Эванс, девочка худенькая, хрупкая, сама не очень любит тучных людей. В плане внешнего вида Чарли проявляет шовинистское людоедство на грани нацистской черепомерки, притом что «Mein Kampf» она не читала, только Vogue. Дальнобойщик вместо того, чтобы пройти к прилавку, садится напротив Шарлотты и разваливается на диване так, будто перед ним не трепетная, нежная девушка, а телевизор, показывающий рестлинг. Чарли замирает с насаженным на вилку кусочком пирога, который истекает своими соками, как вырванный из человеческого тела орган. — Извините, знакомы? — спрашивает Эванс, не скрывая раздражения. — Да, — кивает дальнобой. — Чарли, верно? Я очень долго уже ищу тя. Хотелось повидаться. Вновь. — Не понимаю, о чем вы. Это адекватно? То, что вы говорите? — Чарли… Мужчина опирается локтями о стол и придвигается к Шарлотте. Шарлотта отсиживается чуть-чуть назад и кладет вилку на тарелку, так и не съев кусочек пирога. — Я твой клиент, Чарли, — говорит дальнобойщик. Ужасно, думает Шарлотта. Это просто ужасно. Ее никогда не заботят последствия поступков, в том числе последствия своей «мясной» проституции, в которой ее красивое женское тело — материал для картин, скульптур, фотосессий — предстает не более чем забойной свиньей. Это приносит деньги, и всякие фрики и гики готовы платить за такое удовольствие большие суммы (после первоначального шока от осознания, что регенерация существует и ее носят не достойные люди или дети, умирающие от рака, а «поздний подросток» и мелкая сучка). И вот оно — одно из последствий. И, конечно же, это воняющий по́том, спиртом и дешевым дезодорантом дальнобойщик за сорок. Иногда нужно платить за свои деяния. — Я вырвал у тебя семь зубов двадцать долларов каждый. Отрезал тебе два пальца — оба за тридцатку. Твою прекрасную левую ножку за двести долларов. Он показывает на свои зубы. Он показывает на свои пальцы. Он хлопает себя по ляжке, затем его рука удивительным образом оказывается на коленке Чарли. Скривив лицо, Шарлотта впивается ногтями в жилистую кисть этого мужика и сбрасывает, как грязную тряпку. — Да мне то что. У меня этих зубов каждую неделю целая горсть, все молочные. Если бы зубная фея существовала, я бы была самой богатой мелкой дрянью. Дальнобойщик усмехается, обнажая щербатую улыбку с золотым верхним правым резцом. — Ты любишь деньги, девочка? Не стесняясь стервозного выражения лица, Чарли отвечает: — Ты кем работаешь? — Дальнобойщиком. Видишь мою малышку на парковке? У нее морда больше, чем у медведя. Зверь. — И ты баранку крутишь за какую-то идею, я не знаю, может, за нашу конституцию и свободу слова — или потому что деньги нужны? — Язва. Дурно воспитанная ты девочка. — Дай-ка угадаю. У тебя есть дочка моего возраста, я удивительным образом похожа на нее, и сейчас ты будешь меня учить жизни, воспитывать, а может, даже пропустишь все эти ненужные прелюдии и сразу попытаешься мне вставить? — Бесовка. Много слов, мало дела. Я холост. Толстая официантка косо поглядывает на них. Никто этого не смущается. — Чарли, я хочу тебе предложить такую темку… — Дальнобойщик цокает языком. — И хорошо озеленить тебя, к’нешн. — Спасибо, что не осеменить, мистер надоедливый дальнобой. — Попридержи свой язвительный язычок за зубами, иначе я тебе мордаху набью мимо кассы, бесплатно. — Это уголовно наказуемо, — дуется Чарли и скрещивает руки на груди, взирая в окно. «Как и проституция, деточка». Дальнобойщик искривляет губы в омерзительном подобии улыбки, почесывает свои волосатые, испещренные шрамами и зажившими ожогами руки, а после оглашает: — Я предлагаю тебе дать часть своего тела для приготовления бургера. — Ч… че? — Мне нужно твое мясо, малая. — Я, бля, не понимаю. Я по-твоему кебаб или еще чего такое? Меня типа можно насадить на вертел и?.. Чарли недоумевает. В ее голове каруселью проносятся образы, и все они вызывают противные ощущения. Сначала она вспоминает, что такое кебаб, как бесконечно вращается вертел с мясом — и мозг блокирует фантазию перед самым моментом, когда должно возникнуть сопоставление хрупкого девичьего тела и мяса на вертеле. Рекламу кебабов сменяют порнографические кадры, урывки увиденных фильмов для взрослых, фотографии из похабных журналов, попавшие на глаза сцены жизни и собственные фантазии: Эванс представляет, как соскальзывает вниз по члену в позе наездницы, и подобные кадры не вызывают ни эрекции, ни отвращения, просто гулкая пустота в голове и груди, а трусы сухие. Если дорисовать к вымышленному члену образ этого лысеющего чмошника, то в горле вспыхивает отчетливый приступ тошноты. Чарли не так противны мужские гениталии, как определенные их носители, вроде дальнобойщика или маньяка. Тот же Уэйн кажется более приятным кандидатом на еблю, если не всматриваться в самодовольное лицо сумрачного деликвента из школьной курилки. Бургер. Из Чарли. Чарли-стейк — по аналогии с бифштексом. — Я девственница, — говорит она. — Никому не позволительно меня насаживать ни на вертел, ни на что-то еще. — Мне твоя пилотка не нужна. — Я сейчас блевану. Подбор лексики впечатляет своей отвратностью — но чего ожидать от дубового мужика, только соскочившего в самое дерьмо цивилизации со ступеньки своей фуры? Слово какое противное. Гордая леди Эванс ни за что не признает свою промежность пилоткой — скорее, нежной орхидеей из крови, плоти и слизистых. Дальнобойщик говорит: — В твоих же интересах согласиться со мной. Тебя ждут хорошие деньги. — Сколько? — Полтыщи. Наличными, естественно. «Мне потребуется только филе с твоих рук и ног. У тебя тоненькие конечности, мало кушаешь, но, думаю, на две-три котлеты хватит». Перебарывая омерзение, Чарли говорит, что ей не интересно соотношение ее мышечной массы и среднестатистической котлеты для бургера. Пятьсот долларов, напоминает дальнобойщик. Шарлотта говорит: «Этих денег хватит только на идиотскую приставку. Девятьсот. Триста за каждый… за каждый бургер, старикан». Ее вычисления проходят очень просто: она вспоминает, за сколько продавался последний увиденный ею бургер (это был какой-то «большой Чак» за три доллара), и просто умножает на сто. Потому что она девочка — на все сто! из десяти. Дальнобойщик качает головой и говорит: шестьсот — и Шарлотта лишится бо́льшей части проблем. Уныло глядя на развалившиеся внутренности вишневого пирога, Чарли соглашается. Небо разрожается громом и сопливым дождем. К сожалению, у всего есть свои последствия.

*

У нее удивительная способность наживать неприятности — вдовесок к сверхъестественной силе регенерации тела. Дальнобойщик останавливается у drive-in ресторана быстрого питания, выходит, берет пакет с фастфудом из рук темнокожего рабочего и возвращается в кабину фуры. Возможно, стоило воспользоваться замешательством и сбежать, но Эванс была слишком занята тем, что наводила на себя стервозный, недовольный вид. — Будешь? — спрашивает водила. — Я не ем хрючево. Конечно, это ложь. После регенерации, затратной, изматывающей (к примеру, отращивание ноги), Чарличка всегда рада сытной, жирной еде. Но — правда: в обычном состоянии она в плане питания столь избирательна, что держит ротик на замке, никак не выйдет вставить в нее что-то лишнее, какой-нибудь бифштекс или соломинку картошки из фритюра. — Ты тощая. Надо жрать нормально, а то у тя ухватиться не за что. — Я не для того, чтобы за меня хвататься, урод. — Ты у нас што, этсамая — нимфа? — Муза. В кабине воняет ароматизатором-елочкой для автосалонов, фаст-фудом и тяжелым человеческим по́том. Отвратительно. Тонкие цветочные ноты духов, исходящие от кожи Чарли, просто задыхаются в таких условиях. Шарлотта дуется некоторое время, механически перебирая ремешок сумочки-клатча. Дальнобойщик громко чавкает едой, шумно втягивает в себя колу через трубочку. — Я красивая, — оскорбленно отвечает Чарли. — И не нужно ни за что у меня ухватываться. Я прекрасная худенькая девочка, а не какая-то негритянка на MTV, с жопой как эта фура. — Нагенц будешь? — Нет! В обескровленные губы Шарлотты утыкается жирный куриный наггетс, и, вскрикнув, девушка отталкивает толстую мужскую руку и рявкает, что не потерпит кормежки против ее желания. Дальнобойщик пожимает плечами и съедает наггетс, кажется, с крапинками ее слюны на кляре. Придурок. Они приезжают в соседний небольшой городок и останавливается неподалеку от пошарпанного грязно-кремового дуплекса с плоской крышей. Невзрачное жилье. Дом Эванс не то чтобы выглядит сильно лучше, зато — он одноместный, на одну семью, а не на две. — За стенкой живет семья, мать-диабетик, жирная кобыла, и ее безработная дочка, — говорит дальнобойщик, когда они входят в дом. — Я за гроши арендую у них хату, пока ишачу в штате, как проклятый. Не обращай на них внимание. В немытом зеркале, покрытом разводами и засохшими брызгами, Шарлотта любуется собой: ее плечи обтягивает серый кардиган, чопорно застегнутый на все пуговицы, под самую грудь; бледная гладь живота, будто крем между коржами, разделяет кружевной черный топ на тонких бретельках (надетый под кардиган) — от черных шорт с рюшами, прикрывающих самое сладкое и заветное место; и ломкие своды стоп увенчаны туфельками-лодочками. Дальнобойщик проходит в комнату, которая, видимо, играет роль кухни и звенит кухонными ящичками. Скоро начнется самая унылая часть вечера. Чарли садится на засаленный диван и кладет сумочку на колени. Сковорода. Нож. Еще два ножа, побольше и поменьше. Разделочная доска. Бесчисленное количество плошек, тарелок, супниц, уже грязных настолько, будто из них кормили то ли свинью, то ли семью каннибалов. Мясорубка. Чувствуя, к чему все ведет, Шарлотта снимает кардиган и топ, оставшись в одном бюстгальтере, чтобы не залить дорогую (себе и кошельку) одежду кровью, а пах и низ живота обматывает попавшимся под руку пледом, потому что раздеваться до трусов себе она уже позволить не может — рядом с такой бородатой дальнобойной мордой. Срезают мясо с Чарли на кухне, усадив на стол. И не постелил даже клеенки на пол. «Филе» берут с икры левой ноги, бедра левой ноги, а с рук брать, оказывается, нечего, слишком уж — девочка-веточка. Кафель заливает кровью Шарлотты. Больно, неприятно, но весьма скоро боль заглушается внутренними эндорфинами, до состояния на грани эйфорического. Пока Чарли ловит тупняки, дальнобойщик занимается адской кулинарией. Вскоре раздается шипение жарящегося мяса — и комнату заполоняет не особо приятный запах подгорающей человечины. Оклемавшись, Чарли доходит до ванной и моет регенировавшие конечности, от крови, кухонной антисанитарии и неприятных воспоминаний. В теле все еще расплывается слабость, и новая плоть, пока не «подключившаяся» к нервам, ощущается онемевшей и бесчувственной. Чарли надевает топ и кардиган, обувает туфельки. На кухне становится тише. Пора за деньгами. — Давай сразу наличными — и я проваливаю, — говорит Эванс, приложившись плечом к дверному косяку. — Мне уже скучно. Никакого по́нта в твоих кулинарных рецептах нет. — Хочешь попробовать себя? — Эм… это адекватно? Я не знаю, как будто «попробовать себя» это больше ваша, мужицкая тема. Аутофелляция, удаление нижней пары ребер, всякое такое. Дальнобойщик подходит с насаженным на вилку бифштексом — точнее, Чарли-стейком. Шарлотта безразлично взирает на него. Регенерация забирает много сил, требует огромные числа калорий, как для настоящего спортсмена-бодибилдера, и это все еще речь про хрупкую девочку, городскую нимфу, но даже вопреки сильному голоду, Чарли не горит желанием есть себя. У нее нет наклонностей к аутофагии. Даже заусенцы не ест. — Я не голодная. — Попробуй. Надоеда. Закатив глаза, Чарли касается губами жирной котлеты и откусывает считанные миллиграммы, чтобы перебрать их на языке, обсосать, как леденец, и сплюнуть на пол. — Лучше тебе всю жизнь есть в харчевнях. У тебя скверные кулинарные таланты. Ее вердикт суров, но — будучи непосредственно обладательницей мяса, пошедшего на готовку, — она имеет право быть строгим критиком, настоящей стервой. Дальнобой кладет котлету в тарелку, вытирает руки о черное от грязи, но изначально лимонно-желтое полотенце, затем отходит за деньгами. Чарли встает возле стола и рассматривает уже парочку готовых гамбургеров, а также две не тронутые кривенькие котлеты, брошенные на тарелке с рисунком прекрасных цветков ириса. Одна из котлет еле видимо надкусана. Дело зубов Шарлотты Эванс. В комнату возвращается дальнобойщик с перетянутой резинкой «котлетой» — вот ирония — купюр и бросает в руки Чарли: — Пересчитай. Шарлотта ловит деньги и снимает резинку. Дальнобой подходит ближе и обдает спиртозной вонью даже на расстоянии полуметра. — Надеюсь, больше никогда тебя не увидеть, — говорит Чарли, пересчитывая купюры. Как назло, только две сотенные, остальные мелкие, считать сложно. — Тогда это будет очень печально… Рука дальнобойщика скользит между ног Чарли и размашисто проводит ладонью по промежности, поверх пуговиц шорт. Шарлотта испуганно замирает на середине счета. Мужик кладет вторую ладонь сбоку кардигана, большим пальцем на грудь Чарли. — Прекрати, — говорит Эванс. — Мне не нравится, когда меня трогают. — Что? — Я не соглашусь ни за какие деньги. Мне не нравится такое. Прекрати. — То есть делать из тебя котлеты для бургеров можно, а пизду мацать — нет? Чарли врет: мне пятнадцать. Остановись, пока не наломал дров на пожизненные утехи с сокамерниками. Он толкает Шарлотту так, что она задом упирается в острую столешницу и наполовину садится на нее, как пришпиленная, и роняет деньги, пытаясь опереться о стол. Толстые пальцы пытаются расстегнуть пуговицы на шортах. Сначала среднюю — она дается легко, но образовавшегося окошка хватит только, чтобы проскользнуть тонкой кисти Чарлички, а для такого борова пространства не хватает. Он начинает расстегивать верхнюю пуговицу и случайно касается подушечкой пальца девичьего нижнего белья. В груди Чарли все холодеет. Все проходит в пугающей тишине. — Не трогай меня, — говорит Шарлотта. Без ответа. — Урод старый, иди на хуй. — Знаешь… а ведь в разы выгоднее приковать тебя в подвале. Как шавку. — Он стискивает ее левую грудь и говорит: — …чтобы использовать как вечный кусок мяса. — Хватит! Чарли берет первый попавшийся предмет и бьет дальнобойщика по голове. Повсюду разлетаются искры керамики. Мужик орет и хватается ладонями за бедра жертвы. Чарли берет второй попавшийся предмет и ударяет вслепую. Острый клинок ножа проскальзывает вдоль шеи, зацепив сонную артерию. На лицо и грудь Шарлотты брызгает горячая кровь. Дальнобойщик падает на пол и извивается, как в эпилептическом припадке. Красные брызги орошают брошенные деньги. Чарли молча наблюдает за его агонией. Дальнобойщик замирает. Кажется, это конец. В последний путь — на горящей фуре в самые дебри ада. Глубинами сознания, в самом дальнем углу затылка мозга, Шарлотта понимает: она впервые убила человека. Принесла кому-то вред — она, а не ей. Каких-то сильных эмоций, кроме омерзения, пережитое домогательство не вызывает. Будто сколопендра с потолка упала на лицо — ах, папочка, только не на лицо… И убийство этой сколопендры сильных раскаяний не вызывает также. Застегнув пуговицы на шортах, Чарли собирает деньги, как может скручивает их в бэнк-ролл и фиксирует резинкой, затем хватает сумку, оставленную на диване, прячет в нее деньги и покидает здание дуплекса. Это идиотский день. Нужны влажные салфетки.