хрупкие создания

Газета «Спруслейр Таймс», выпуск от 22 мая, стр. 2

БЕЗЛИКИЙ МЯСНИК ПРОДОЛЖАЕТ РЕЗНЮ

Неизвестный маньяк разрушает привычный покой нашего маленького тихого городка. Полицией найдена уже третья жертва — молодая девушка по имени Лизи Диксон. Убийство произошло на заднем дворе закусочной «Доллис Дайнер». Как и в случае прошлых двух жертв, на Лизи напали с ножом, нанесли семь ударов и срезали лицо. Один из ударов оказался фатальный и пронзил сердце. Полиция утверждает, что почерк соответствует стилю «безликого мясника», одержимого идеей срезать лица молодых привлекательных девушек. Первое предположение экспертов гласит, что это действия помешанного мужчины-фетишиста…

*

Вечер. Томительный сумрак. Привлекательная блондинка Линда Робертсон сбрасывает белый полупрозрачный халат, оставляя его призрак лежать на подлокотнике дивана. Босоногой поступью она направляется в ванную: после тяжелого дня работы в колл-центре она знатно пропотела, эти глупые клиенты наводят такую духоту, что даже кондиционер в офисе не спасает. От Линды пахнет по́том — так сильно и густо, что это одурманивает. Тяжелая телесность. Для кого-то этот аромат будет изысканнее духов с запахом морского бриза, лактонных ноток и сандала. Белый фаянс душевой раковины обдает пятки холодом. Линда закрывается шторкой нежного бежевого цвета. В лицо ударяет холодная вода, но она постепенно нагревается. Линда берет розовую мочалку и выдавливает на нее густые брызги геля — текстура йогурта, запах сладкого мороженого. После нее бледная кожа пахнет так вкусно, что неотличима от пломбира. Линда намыливается. От теплой воды, под душевым дождем, она тает от удовольствия: в такие моменты чувствуется, что давние предки людей вышли из воды, и хороший душ (и тем более наполненная пенистая ванная) ощущаются комфортнее любых мест внешнего мира. За шторкой возрастает тень: длинные волосы до плеч, смазанные очертания хрупкой фигуры, острый предмет в тонкой руке — как силуэт хищной птицы с клювом-стилетом. Все предвещает беду. Линда замечает тень. Не торопясь, смывает с себя мыльную пену, вешает лейку душа и — один порыв — сама распахивает шторку. Расправив плечи и вобрав влажного воздуха в грудь. За шторкой оказывается худенькая, симпатичной комплекции девушка с русыми волосами и белой театральной маской на лице. Эта маска придает образу изысканность и некую кукольность: идеальная фальшивая гладь, лишенная изъянов естественной кожи, курносый нос, отточенные скулы, выразительные губы, которые невозможно поцеловать. Прекрасный лебедь, но — с клювом цапли: именно так выглядит нож в руке. И в этой пантомиме Линда — препарируемая лягушка. — Ты и за мной пришла, уродка. Теперь и ее время стать участницей новостного репортажа. Линда читала на досуге газету про убийство некой старшеклассницы Джуди: бедную малышку и зарезали, и «обезличили», отделив тонким слоем кожу лица от мышц. Нет! Линда слишком красивая для того, чтобы быть подопытной жабой. — Интересно, мы знакомы? Не могу узнать тебя, Мишель Майерс. Нападение-разбой превращается в сценическую мистерию. Убийца склоняет голову набок. Линда хватается за маникюрные ножнички, лежащие на полке рядом с щипчиками для ногтей и педикюрной пилкой. — Кажется, виделись, — говорит убийца мягким, «бархатным» голосом. — Но ты провалила кастинг, и теперь чешешь язычком в службе поддержки. Так прискорбно… — Ты сука. — Зачем тебе ножницы? Ты хочешь состричь эти уродливые ногти со своих пальцев-сосисок на ногах? — Никчемная шлюха! Линда в порыве ненависти сама набрасывается на убийцу в маске, но поскальзывается на влажной поверхности и ушибается коленом — ойч! — а ничтожный «клинок» — даже клиночек — ножниц разрезает воздух в считанных дюймах от короткой плиссированной юбки убийцы. Очень неловкая ситуация. И не особо соотносится с фильмом «Психо», на который она, бесстыдно говоря, похожа. Убийца молча хватает Линду за волосы и проводит лезвием ножа по горлу. Линда издает короткий, квакающий крик. Изо рта выпадает сгусток крови, и следом — из шеи брызгает красный фонтан, заливая всю душевую раковину и кафель рядом с ней. Воняет кровью и смертью. Атмосфера как на бойне. Предсмертные конвульсии. Убийца в маске спокойно держит Линду за волосы, намотав их на кулак, и наблюдает, как жизнь — и кровь — постепенно покидает тело жертвы. Часть красных капель окропляют колени и ступни убийцы — похоже на волчанку. Маска всматривается в глаза жертвы — ореховые зрачки тускнеют, становятся обесцвеченными, как ее волосы. Материал готов. Можно приступать к маленькому сеансу любительской хирургии. Убийца бросает тело в ванной и отходит в гостиную. На журнальном столике среди кипы глянцевых журналов оказывается ежедневник, исписанный номерами и прочими неизвестными числами, и — естественно, рядом лежит ручка. Убийца берет ручку, возвращается в ванную и поднимает голову трупа Линды Робертсон, так, чтобы свет с потолка комнаты падал на ее лицо. — Теперь самое сложное, — не шевеля губами искусственной маски, говорит убийца. — И у меня руки трясутся… Шарик ручки касается еле теплого лба трупа Линды Робертсон. Крупный план: грустные зеленые глаза в ловушке пластиковых глазниц театральной маски. В кадр бросается капля крови на белом фальшивом подбородке. Картинка размывается. Конец сцены.

*

Папа устраивает очередной облом: Шарлотте грозит домашний арест. И уже предначертан комендантский час — да-да, теперь нельзя гулять после девяти вечера, будто тебе не двадцать, а двенадцать. Причина? Очередная чушь в газетах. Очередной маньяк. Какой-то похотливый мужик убивает молодых красивых девушек (как Чарли, только похуже) и срезает их молодые красивые лица (как у Чарли, только похуже). Шарлотта Эванс для такого героя новостных репортажей — лакомый кусочек. Восхитительный десерт после бесчисленных постных вермишелей без сыра и томатной пасты. Потому что эти девчонки — трупы — да, Чарли на них смотрела — такие пресные макароны без изюминки, без соуса… Неважно. Шарлотта вновь взялась за старое: глумиться над мертвыми, над обычными людьми, не наделенными ее дарованным проклятьем и проклятым даром. Как же раздражают эти маньяки. Скучая в комнате с книгой под боком, Чарли кидает взгляд на незашторенное окно и видит под тяжелыми, вот-вот готовыми разразиться дождем тучами. За забором оказывается девушка в белой маске. Шарлотта задумчиво нахмуривается: «У нас что, сейчас какой-то праздник Арлекина? Маскарад? И без меня… сучьи дети». Чарли любит наряжаться и любит различные празднества, но какие маскарады во время очередного комендантского часа? — Чарли! — кричит отец из кухни. — Я приготовил пасту с креветками, как ты любишь! Давай вместе кушать! Чарли кричит в ответ: сейчас, па. Она даже почти не отводит взгляд, но мимолетно цепляется за содержимое своей книги — «заляпав лобовое стекло мозгами, кровью и костной шрапнелью…» — и фигура в маске пропадает. — Вот гадость, — морщится Шарлотта. — Неужто снова фанат-преследователь?

*

Проходит пара дней. Убийца пока отмалчивается. Три покойницы за две недели в таком маленьком городке — это пугает, но полиция активно прочесывает территорию. Последнее время их округу, можно сказать, не везет… Весной кэмп подростков возле озера завершился пугающей бойней, в которой выжили только две девочки — Кристина Роджерс и Шарлотта Эванс. Последняя до этого появлялась в небольших газетах и была известна как жертва Чарльза Рейнольдса — местечкового маньяка, на которого, к счастью, не пал взор крупных СМИ. Его даже по телевизору не показывали ни разу. И это хорошо — никакого лишнего внимания. Тогда же, в следующем месяце той же весны, произошел несчастный случай на аттракционах, и было много крови. Конечно, катастрофа в луна-парке — это не бесчинства маньяка в балахоне и маске, как было в лесу Черный Ельник. Но имиджу такого маленького города это на пользу не идет, и центре округа были вопросы. Не говоря уже о спонтанных потасовках (иногда и поножовщинах) между обдолбанными и пьяными подростками: даже единичные случаи в таком маленьком сообществе — причина для беспокойства, а когда это становится тенденцией… Кажется, что это место проклято.

*

Шарлотта Эванс тушит сигарету о собственную щеку, стряхивая пепел, и этот ожог за считанные мгновения заживает, не оставляя после себя даже покраснения. Подобные маленькие шалости не приносят Чарли боли. Можно сказать, это такой томный жест на «покривляться» — жаль, после него приходится оттирать щеку влажной салфеткой. Шарлотта как раз достает пачку таких из своей сумочки, обитой пострекавшей искусственной кожей и покрытую сигаретными ожогами, порезами, потертостями — и прочими повреждениями, которые может ощутить искусственная кожа, но не кожа Чарли. Уэйн сегодня звонил, пока папа был дома. Придурок… «Чарличка, малыха, ты где?» — ласково интересовался этот потный любитель позерской готики. «Уэйни-Уэйн, ты не зн', что я под домашним арестом?» — закатив глаза, спросила Чарли. Она тогда была только в нижнем белье — прикрытая розовыми треугольниками бюстгальтера грудь и такой же треугольник на промежности, между тонких ножек. Коварная троица троиц углов — в газетах пишут, что пирамиды скрывают неведомые удовольствия, нечто на уровне сладострастных истезаний из «Восставшего из ада», и розовые треугольники нижнего белья Чарлички тоже прячут под собой недоступные телесные наслаждения. Шарлотта тогда только проснулась и собиралась почистить зубки, чтобы папа не ругался. Господи… зачем ей чистить зубы? На улицу она не выходит, так что можно вонять, а кариес ей вообще не страшен: Эванс-младшая, на минуточку, за всю жизнь ни разу не переболела ни единой инфекцией или вирусом. Глупости какие… «Мы с пацанами решили отыскать того мудилу, — продолжил Уэйн, — ну, ты рассказывала. Он тебя расчленил в молле, пока папы не было. Я пасу поросенка где-то уже дня три… прикидываем, как его кокнуть быстро и без палева». «Вы боитесь?» «Пха, ну, вообще нет. Точнее, я побаиваюсь лишнего шухера, а остальные… ладно, не будем об этих придурках». Если бы Уэйн видел Шарлотту тогда — в одном нижнее белье (розовые лоскуты на худощавом бледном теле), — то захлебнулся бы слюной. Увы… он лишен таких плодов сладострастия. Телефоны не могут воспроизводить видеосвязь, как телевизоры, — и никогда не будут. «Ну-ну, ваша затея звучит надежнее, чем швейцарские часы, — язвит Чарли. — Держите в курсе. Но если что-то выгорит… ну, не знаю, я вам пирог испеку». «Заметано. Ловлю на слове. У меня под рукой диктофон». «Да-да, круто, давай». «Я вообще надеялся на минет, но так тоже хорошо. Меня ни разу не кормила какая-либо женщина своей выпечкой… кроме мамы…» Шарлотта говорит, что это очень душевно и она почтит за честь оказаться его первой кашеваркой, после чего, услышав голос отца, без прощаний кладет трубку. Сейчас папа ненадолго уехал в магазин, и Чарли, воспользовавшись ситуацией, курит на заднем дворе какие-то невкусные сигареты, доставшиеся то ли от Калеба, то ли от самого Уэйна. С кухни раздается голос радио: «…а теперь свежий выпуск новостей: маленький город Спруслейр, штат …, потрясен бесчеловечной серией убийств…» Кажется, информация дошла до федерального центра — и журналисты-стервятники уже налетают на свежую добычу, на самую гурманскую падаль. Раздается визг тормозов спереди дома, со стороны дороги. Видимо, папочка. Чарли прячет истлевшую сигарету в кулак, стряхивает пепел в траву и бежит до мусорки на кухне, чтобы зарыть в склизких пищевых отходах и упаковках из-под еды свой позорный окурок. Хлопает дверь в коридоре, и папа кричит: — Чарли! не выходи из дома! Шарлотта запихивает окурок в смятую банку из-под колы и встряхивает мусорное ведро. В ноздри ударяет запах тухлятины. Папа кричит: — Произошло еще одно убийство! О Господи, и это снова девочка твоего возраста… Не всем дано пережить сладкие двадцать.

*

Труп находят в мусорке, за дайнером. Среди пищевых отходов и вырванных кишок. Лора Палмер, оскверненная и униженная до уровня протухших наггетсов.

*

Лезвие режет по живому: кожа, противясь, отходит от мышечных волокон. Жертва кричит, но со сломанной ногой и перерезанными сухожилиями дать отпор не получается. Маньяк в маске — роковая, разбитая женщина — терпеть не может крики, но анестетиков у нее нет; ей самой ввели не то чтобы много анестетика в свое время; так что это теперь очередь других людей — страдать без местного наркоза, ощущая каждый момент резни, бесчеловечной операции. Пришло время перескочить свой болевой порог — в поисках новых рекордов. Да, эта девушка красива… и на два года младше… ее кожа лица свежее и нежнее, чем старая, испорченная кожа убийцы. Лишь бы не помять. Не испортить. Любой лишний порез — это катастрофа. Будто плеснуть краску на шедевр импрессионизма или извергнуть рвоту на экспрессионистское полотно. — З-зачем? — еле шепчет обезличенная девушка. Убийца кладет срезанное лицо в баночку формалина, украденную из кабинета биологии местной школы. Личико, освежеванное на живую, должно сохраниться в лучшем виде. Маньяк в маске закрывает свою добычу крышечкой — и этот кусок кожи выглядит теперь так забавно, будто закрутка. Запас на случай ядерной зимы. Смысла отвечать на глупые вопросы нет. Убийца наматывает волосы своей добычи на кулак, мягкие, насыщенно шоколадного цвета, — можно обзавидоваться, мало того, что лицом хороша, так еще природа не обделила шелковистыми прядями, — и это кровожадное существо пронзает клинком самое сердце жертвы, между ребер, сквозь пушап бюстгальтера и тонкую ткань блузы. Ножу тесно в казематах плоти, настоящего человеческого мяса, — и поэтому он погружается глубже, все глубже, изуверски расширяя себе жизненное пространство. Ее лицо принадлежит убийце, но тело принадлежит острому лезвию. Кровь заливает невесомые белые кружева одежды. Убийца отпускает волосы. Обезличенная, с разбитым сердцем, Лиза валится на грязный асфальт, как оскверненная героиня романтической новеллы, и в агонической судороге доживает свои последние секунды. Труп убийца сбрасывает в мусорный бак среди тухлых бургеров и пустых упаковок из-под молочных коктейлей. Готика фастфуда.

*

Папа говорит: — Я не могу… я видел эту девочку в газетах. Чарли лениво разламывает ложечкой кусок пломбира в чашечке и ест. Холодная белая масса тает на языке и отдает приятный молочный, сахарный привкус. Перекатывая пломбир на языке, Шарлотта стреляет глазками в окно: серые тучи гонятся по небу, как дикие кролики. — Она до пугающего похожа на тебя, — говорит отец. — Тебе точно лучше не выходить. Микроволновка раздражающе пищит — заметь меня! заметь меня! Лазанья разогрета. — У этого поехавшего… извращенца, маньяка… определенно твой типаж! точнее, типаж твоей внешности, — говорит папа и открывает микроволновку. В кухне проникает тяжелый запах жира и непонятных специй, часто исходящий от полуфабрикатов. Чарли черпает еще одну ложечку мороженого отправляет в рот. — Хорошо, малышечка? — говорит отец, доставая в прихватках пластиковый лоток лазаньи. Он такой трусишка: боится обжечься о полуфабрикат из микроволновки… это даже не газовая плита. — Хорошо. — Ух-х, горячая! — восклицает отец и ставит лазанью на стол. — Пожалуйста, Чарли, слушайся меня, я беспокоюсь о тебе и твоей жизни… это серьезно… — Да, папа, я определенно горячая, — кивает Чарли и кладет в рот холодный комочек пломбира, не отрывая взгляда от окна. За забором вновь мелькает белая маска. Карнавал продолжается.

*

Нелепая игра. Фарс с претензией на мистерию. Чарли сразу понимает, что это Кристина. Своим сучьим чутьем. Подружка-сайдкик всегда пользуется одними и теми же духами — разлитыми глубоко в недрах Китая «Шанель 22», — и ее запах можно узнать даже сквозь белую театральную маску. Шарлотта Эванс стервозно поджимает губки, покрытые глянцевым глоссом, и говорит: — Сними эту мерзость. Что за позорище в стиле дешевых слэшеров? Кристина склоняет голову на плечо. Ее руки пусты и чисты. Через плечо накинута маленькая сумочка-клатч. — Ты типа Гостфейс? — фыркает Чарли. — Не можешь забыть наш неудачный кэмп? Опустив свои зеленые глаза, Кристина говорит: — Мне изуродовали лицо, Чарли. Это звучит так стыдливо. И оправданно — это хуже, чем обмочиться на публике или попасть на первые полосы газет с постыдным компроматом, со слитым секс-тейпом, с неловкой фотографией, где у тебя обвисшая грудь или из-за сколиоза на животе образовались неприличные складки, даже несмотря на вес сто фунтов. Позорница. Лицо Чарли не выражает ни единой эмоции, лишь холодное стервозное безразличие. — Моя жизнь сломана и разбита, — говорит Кристина. — Я лишь… понимаешь, я лишь собираю осколки и режусь о них… — Значит, это ты убийца? — Да. Убийца этой недели — я. Мне стыдно. Прогулка за сигаретами (вопреки воли папочки-зануды) оканчивается драматической сценой между двумя подружками. — Я уродлива, — говорит Кристина. Ее глаза сверкают влагой в прорезях театральной маски. — Это не кокетство, я не напрашиваюсь на комплименты, — щебечет Крис. — Моя… моя пластическая операция пошла не по плану… произошли до того абсурдные и страшные вещи… и мне сломали мою личность. — Как жаль, что у тебя нет регенерации. — Да. Я искренне рыдала по ночам, думая об этом. Чарли… я всегда тебе немного завидовала, но сейчас я задыхаюсь от зависти. — Мне теперь завидуют даже модели? — Чарли… Кристина выдерживает паузу и говорит: — Я со школы мечтала попасть в модельный бизнес, с тех самых пор, как я стала любить и ненавидеть свое лицо. И мне стоило больших усилий и многих унизительных действий достигнуть этого. Ты сама меня… стебешь за то, что я спала с фотографом или продюсером. — Тебя это обидело? Я вообще беззлобно шутила. — Не суть в том, что это обидно или нет. Я про то, что ты тоже могла бы стать моделью. Но ты не захотела. Ты просто бездельница, героиня какого-то независимого фильма про крутых подростков из провинции… — Крис опускает взгляд. Ее зеленые глаза в прорезях белой маски магическим образом притягивают внимание. — Тебе не нужно становиться моделью, чтобы что-то доказать. У тебя нет комплексов. Ты красива, самодостаточна и самодостаточно красива. Да, ей никогда не приходилось унижаться или надругаться над своим телом ради каких-то сомнительных целей и благ… Чарли ни с кем не спала, чтобы попасть в модельный бизнес. И ей не приходилось делать… вещи?.. боже, что у нее в голове происходит? Это задевает Шарлотту, но она старается не подавать вида: — М, приятно, что я произвожу впечатление человека без комплексов… …пусть это и наглая ложь, правда? — …мне бы никогда не пришла идея изменить свое тело пластической операцией… …пусть это и наглая ложь, правда? помнит ли Кристина короткий период, когда у Чарли внезапно выросла грудь и затем также внезапно сдулась? Не помнит. Всем на всех плевать, чтобы так долго помнить такие мелкие события. — Чарли… Чарличка… — дрожащим от слез голосом говорит Кристина. — Мне ума не хватило не делать таких ошибок. Она кладет ладони на щеки, прикрытые краями маски и волосами. Нащупывает пальцами защелки на затылке одной рукой и другой, осторожно придерживая, снимает маску. Шарлотта старается не подавать вида, но — она по-настоящему взволнована. Хочется курить. Срочно. Рот полнится слюной, и легкие сжимаются без никотина. Психологическая зависимость. Маска снята. Чарли прикрывает глаза и сглатывает ком слюны. Кристина не врала. Ее лицо изуродовали. Сейчас оно выглядит как кусок свежего мяса со сморщенными ошметками эпидермиса. Восставшая из ада жертва палача и погорелица. Только веки остались, за счет фрагментов своей (или чужой?) кожи. — И что ты собираешься делать? — спрашивает Чарли. Не ответив ни слова, Кристина прижимает к груди сумку-клатч и достает оттуда скальпель. Теперь не нож с кухни. Для особой девушки Шарлотты Эванс — особое оружие. — Я хочу твое лицо, Чарли. По щекам Кристины льются слезы. Есть ощущение, что ей физически больно плакать.

*

Она красива, но изуродована опухолью дисморфофобии. Глубоко внутри кукольного, хрупкого тела Кристины растет новообразование, поглощающее мозг. Мало ей было анорексии. Так еще эта больная голова на плечах помешалась на неровности и ассиметричных линиях лица. Это подтянуть. Это поправить. Нос, уши, уголки рта, нос, скулы, линия подбородка, нос, нос, нос с кривой перегородкой, из-за которой иногда сложно дышать, особенно на нервах или после выпивки. Опухоль дает метастазы. Даже работая в модельном агентстве (сперва на должности «принеси–подай», теперь как полноценная манекенщица), Кристина планирует операцию. Перекроить свои лицо до нужного идеала. Целые полгода работы, где ты торгуешь лицом, которое ты ненавидишь. Но деньги появляются. Лица мертвых президентов помогут обрести новое лицо — для себя. Кривая дорожка приводит Крис не в дорогие клиники федерального уровня, а на черный рынок пластической хирургии. Во-первых, денег не то чтобы много для нормальных специалистов, готовых и лицо перешить, и бразильскую подтяжку жопы сделать. Во-вторых… в этом есть какой-то скрытый аспект саморазрушения.

*

Возможно, это божья кара за тщеславие.

*

Кристина шаг за шагом приближается к Чарли. Та не двигается. — Крис. Белая маска брошена на грязный тротуар. Сердце в мясных глубинах тела Чарли — оно сжимается, будто его ошпарили кислотой. — Кристина, дай мне скальпель. Таинственный маньяк в маске, роковая женщина и убийца молодых девушек, надвигается на Шарлотту, но она не чувствует страха. — Я тебе помогу, — говорит Чарли. Дернувшись, Кристина набрасывается на Эванс, кричит сквозь зубы и набрасывается, но в последний момент валится на колени, возле юбки Чарли, и прижимает к груди кулак со стиснутым скальпелем. Шарлотта кладет руку на плечо плачущей подруге — ей же больно плакать, да? больно? — и говорит: — Я сама отдам тебе свое лицо. Мне кажется, ты достойна иметь красивый внешний вид. Крис задирает голову и дрожит от переполняющихся эмоций. Чарли нагибается и мягкими касаниями забирает скальпель из ее рук и выпрямляется. — Ты же моя подруга, Крис. Я… я спасу тебя. Это жест моей широкой души, понимаешь? Шарлотта Эванс улыбается змеиной улыбкой — уголки губ острые как лезвия, язык как кинжал стилета. Такая стерва. — Зря ты так много убивала, если могла попросить о помощи меня, глупышка. Но было весело. Ты такая макиавеллистка, Крисси! Главное, не попадись. Рокировка. Кристина в моменте думает, что Шарлотта воспользуется моментом и перережет ей горло, плакать, больно плакать, и душу тешит мысль о том, что все вот-вот кончится, — боже, прекрати страдания! — да, ей точно перережут горло, покарают за уродство и глупость, это сделает ее подруга, красивая подруга, та, которая раньше была типа лучшая, но. …Чарли проводит скальпель по своей скуле. Разрезает себя как торт красный бархат. Кровь заливает платье и асфальт. В конце концов, они подруги. И обе суки, маленькие дряни. И теперь у них одно лицо на двоих. Настоящие близняшки.