Дьявол в форме гестапо

      Этого дня Шошанна ждала непозволительно долго, и вот он настал. В глубине души девушка ожидала, что почувствует нечто особенное, однако внутри было пусто. Казалось, ожидание высосало из неё все эмоции, оставив лишь ледяное безразличие, словно не акт мщения совершала она, а обыденную работу. Шошанну даже забавлял факт того, что жестокое убийство немецкой элиты из чего-то невозможного и нереального превратилось в один из пунктов в длинном списке запланированных на день дел. Впрочем, это уже не имело никакого значения. Поворачивать назад Шошанна не собиралась. Не собиралась она и давать отсрочку монстрам, заслужившим самое жестокое наказание.       До премьеры оставалось не больше двух часов… Совсем немного, как можно было подумать. Однако для Шошанны каждая минута тянулась нестерпимо медленно, словно вязкая субстанция, стекающая по стеклянной поверхности. Девушка даже сбилась со счёта, сколько сигарет она выкурила только в первой половине дня, прохаживаясь из угла в угол.       Дрейфус хотелось бы сказать, что она нисколько не волновалась, наоборот, чувствовала себя как никогда уверенно и бодро, однако это было не совсем так. Конечно, страх не беспокоил её, не терзал сердце, не путал мысли, вынуждая сомневаться в собственном решении, однако потаённое беспокойство всё же давало о себе знать.       Всё складывалось как нельзя лучше — никто так и не догадался о её замысле, никто не решился на проверку кинотеатра, никто не подверг сомнению безопасность проведения премьеры именно в этом здании. Столь удачное стечение обстоятельств не могло не напрягать, сея в душе ростки сомнений и беспокойства.       Везучей себя Шошанна никогда не считала, даже несмотря на то, что вот уже несколько лет ей удавалось избегать смерти. Казалось, знакомство с штурмбаннфюрером Дитером Хельштромом было наилучшим из возможных вариантов развития событий. Конечно, немца не стоило списывать со счетов, умаляя тем самым уровень опасности, которую он представлял, однако, Шошанна была почти уверена, будь на его месте Ганс Ланда, для неё всё бы закончилось плачевно. И откупиться от того своим телом она бы уже не смогла.       Глубоко вздохнув, Шошанна неверными пальцами полезла в почти пустую пачку из-под сигарет. Марсель, стоявший неподалёку, делал вид, что не обращает внимания на её странное поведение, однако взгляд его то и дело скользил в сторону чуть ссутулившейся девушки, зажигающей сигарету и вдыхающей табачный дым.       — Это десятая за последние два часа… — с показным равнодушием протянул Марсель, даже не поднимая взгляда на Шошанну, которая, услышав его замечание, только хмыкнула, скривив губы в слабой усмешке.       — Всего десятая, — выдохнув табачный дым, поправила Шошанна, устремив взгляд на противоположную стену, на которой висело несколько киноафиш. — Время тянется безумно медленно… — цокнув языком, задумчиво добавила она, заметив, как Марсель неопределённо пожал плечами в ответ.       — Волнуешься? — наконец отвлекшись от своего занятия, поинтересовался Марсель, внутренне желая услышать положительный ответ.       — Нет, — только и ответила Шошанна, отойдя от стены, и приблизилась к Марселю, сев на край стола.       — Оно и видно, — фыркнув, пробубнил Марсель, поймав на себе строгий взгляд Дрейфус. — Не бойся, Шошанна, сейчас тебе не надо никого играть. Со мной ты можешь быть честной.       Шошанна, услышав его слова, лишь выразительно изогнула бровь. Признаваться Марселю в том, что она, несмотря на показную холодность и напускное бесстрашие, испытывала волнение, девушка не хотела. Конечно, ему было бы куда спокойнее, если бы он знал, что не только им овладевали изредка сомнения, страхи или же трусливые порывы, однако Шошанна не желала демонстрировать перед ним истинные чувства и эмоции, которые переполняли её в этот момент. Даже в качестве своеобразной эмоциональной поддержки.       — Мне пора готовиться к премьере, — проигнорировав слова Марселя, произнесла Шошанна, получив в ответ лишь натянутый смешок.       Не дожидаясь, пока Марсель скажет ещё что-нибудь, Шошанна медленным и уверенным шагом направилась в сторону своего кабинета. На секунду в голове её промелькнула мысль о том, чтобы обернуться, одарив мужчину беглым взглядом, однако она поборола в себе это сентиментальное желание, посчитав его неуместным.       Марсель же продолжил стоять возле стола, неотрывно смотря вслед удаляющейся Шошанне. На губах его играла печальная полуулыбка, а в глазах теплились нежность и благоговение. Он был восхищён этой девушкой. Он был влюблён в неё. Он был готов пойти ради неё даже на смерть…

***

      Красное платье, купленное специально для этого вечера, подчёркивало миниатюрную фигуру своей владелицы, не отвлекая, однако ж, внимания от самой девушки. Пшеничного цвета волосы были уложены в аккуратную причёску и сокрыты под чёрной вуалью, что сетчатым козырьком спускалась на лицо, пряча под собой выразительные глаза, в которых горел огонь.       Стоя перед зеркалом и смотря на своё отражение, Шошанна не могла не поражаться тому, насколько сильно в этот момент она была похожа на киногероиню. Дерзкая, загадочная, сексуальная и невероятно опасная. Казалось, сам образ придал ей уверенности и твёрдости, стал заключительным штрихом, что подчеркнул её мстительную, сильную и гордую натуру.       Подобные мысли вызвали сдержанную улыбку на губах Шошанны, и она, поддавшись странному порыву, провела испачканными в помаде пальцами по щекам, оставив две полосы. В ту же секунду глаза её опасно блеснули в темноте, как у самой настоящей хищницы, — чёрной пантеры, что сидит в засаде, выжидая ничего не подозревающую жертву, чтобы в следующее мгновение напасть на неё, впившись острыми зубами в шею.       В этот вечер роль хищницы была отведена именно ей — еврейке Шошанне Дрейфус. Кинотеатр же должен был стать смертельной ловушкой для тех, кто привык стоять на вершине пищевой цепи. Какая злая и одновременно прекрасная ирония. Воистину триумфальный и великолепный момент, достойный того, чтобы его запечатлели в фильме.       Что ж, кульминация этой истории станет воистину легендарной.       — Это будет последнее кино в вашей жизни, фашистские ублюдки, — с ненавистью процедила Шошанна, вперив горящий взгляд в отражение.

***

      Когда к кинотеатру стали съезжаться дорогие чёрные автомобили, Шошанна была полностью готова. Сжав холодными ладонями перила, она смотрела с высоты второго этажа на прибывших гостей, обводя их бесцветным взглядом, наслаждаясь осознанием того, что именно она смотрит на них сверху вниз, а не наоборот. Подобный нюанс — казалось бы, незначительный и нестоящий внимания — придавал уверенности и сил, позволял почувствовать себя хозяином положения.       Нацистская верхушка привыкла смотреть на всех свысока, ощущать себя богами, что вынуждены ходить среди ничтожных и недостойных букашек, одно существование которых кажется им настоящим наказанием. Однако в этот вечер все собравшиеся были во власти Шошанны Дрейфус, и только она могла решать, какой приговор будет вынесен каждому из них.       Шошанна улыбнулась этой мысли — жестокой, дьявольской улыбкой. Как удачно, что сетчатая вуаль закрывала половину её лица, иначе даже собравшиеся в кинотеатре монстры, облачённые в смокинги и мундиры, испугались бы выражения лица владелицы кинотеатра, сочтя его безумным.       Впрочем, Шошанну нисколько не волновало то, как она выглядела со стороны. Главное — держаться уверенно и непринуждённо до последнего. В противном же случае весь её план может пойти коту под хвост. Тогда у Шошанны не будет больше возможности осуществить задуманное. А самое лучшее, на что она сможет надеяться, если операция провалится, — быстрая смерть от рук нацистского зверья. Хотя Дрейфус сильно сомневалась, что немецкая элита снизойдёт до столь щедрого жеста.       Неосознанно сглотнув, Шошанна вновь посмотрела сверху вниз на собравшихся гостей премьеры, в ту же секунду встретившись взглядами с Гансом Ландой. Тот, казалось, наблюдал за ней уже продолжительное время, словно пытался отыскать в её поведении хоть какую-нибудь зацепку, которая позволит поймать девушку на лжи, раскусить её истинное нутро. Однако, осознав, что молодая владелица кинотеатра, будто почувствовав что-то неладное, посмотрела на него из-под вуали, Ланда в то же мгновение растянул губы в притворно-очаровательной улыбке, подняв над головой бокал с шампанским, — в знак приветствия.       Сдержанно кивнув в ответ на театральный и неуместный (как показалось девушке) жест, Шошанна решила спуститься к собравшимся, дабы не привлекать своим ярким образом внимания гостей.       Слушать разговоры и откровенно фальшивый смех фашистов Дрейфус не хотелось, однако она успокаивала себя мыслью, что терпеть осталось совсем недолго… Через минут двадцать собравшиеся рассядутся по местам — тогда-то и начнётся кульминационная часть воистину прекрасного в своей жестокости замысла. Осталось немного, осталось совсем чуть-чуть, и гибель её родных наконец будет отмщена.       — Эммануэль… — позвал девушку идущий ей навстречу Фредерик, лицо которого сияло, подобно начищенному стёклышку. — Вы просто изумительны, Эммануэль! — по-мальчишески восторженно воскликнул рядовой, одарив Шошанну широкой улыбкой.       — Благодарю, Фредерик, — одарив Цоллера скупой улыбкой, ответила Шошанна, мысленно приказывая себе держаться приветливо, не сея в головах собравшихся лишних подозрений. — Вы тоже, как я погляжу, при параде.       — А, это… — растерянно оборонил Цоллер, принявшись скользить довольным взглядом по своему белому кителю. — Сегодня важный день, и я решил, что и выглядеть надо соответственно, — собравшись, уже увереннее произнёс рядовой, как бы невзначай выпрямив спину и расправив плечи.       — Наверное, вы наслаждаетесь минутой долгожданной славы? — с притворным кокетством в голосе спросила девушка, вынудив рядового потерять дар речи, удивлённо уставившись на неё.       «Ну и идиот… Стоит только интонацию голоса сменить, как он уже готов прыгать на задних лапках, подобно псу», — мысленно произнесла Шошанна, заметив реакцию Цоллера на её вопрос.       — Не знаю даже… — растерявшись в первые секунды, неуверенно ответил Цоллер, словно бы невзначай опустив взгляд. — Быть в центре внимания, безусловно, приятно, но я не особо привык к подобного рода мероприятиям. У меня смешанные чувства…       — Не скромничайте, Цоллер, вы заслужили признание собравшихся, — с потаённой насмешкой произнёс взявшийся из ниоткуда Дитер Хельштром, вынудив Шошанну вздрогнуть, вперив в него пронзительный взгляд. — Вы же наш герой. Не правда ли, мадемуазель Мимьё?       Рядовой в ответ лишь улыбнулся, однако улыбка его показалась Шошанне до безобразия наивной и глупой. Окинув Хельштрома безразличным взглядом, она вновь переключила всё своё внимание на Цоллера, продолжая, однако ж, чувствовать на себе пристальный взгляд штурмбаннфюрера.       — Само собой, штурмбаннфюрер, — только и ответила Шошанна, боковым зрением заметив признательную улыбку на лице Цоллера.       Между ними воцарилось напряжённое молчание. Казалось, Хельштром намеренно вклинился в разговор, зная, что при нём Цоллер не будет столь сговорчив. И в некотором роде Шошанна была даже признательна ему за это, хоть и понимала, что всё, что немец делал, он делал для себя и только для себя. Даже сейчас, вклинившись в разговор и тем самым избавив Дрейфус от необходимости любезничать с Цоллером, штурмбаннфюрер руководствовался личными соображениями. Главной же причиной подобного поступка, как полагала Шошанна, была ревность. А если точнее, то её эквивалент, носящий довольно простое название, — собственничество.       Шошанна не сомневалась, что штурмбаннфюрер спустя несколько их встреч начал относиться к ней, как к личной и неприкосновенной собственности. Привыкший к власти, вседозволенности и безнаказанности своих деяний, Хельштром ненавидел, когда кто-то преграждал ему дорогу или посягал на то, что принадлежало ему. В таких людях он видел соперников, можно сказать, потенциальных врагов. И именно к этой группе Хельштром относил выскочку Цоллера.       Рядовой раздражал его до зубовного скрежета, и дело было не только в поведении и речи Цоллера, но и в том, что тот столь явно демонстрировал своё расположение — даже симпатию — к молодой владелице кинотеатра. Хельштром не привык делиться, а уж отдавать такую драгоценность, как мадемуазель Мимьё, он тем более не желал.       — А вот и наш дорогой Фредерик Цоллер! — раскинув руки в стороны, словно намереваясь обнять рядового, воскликнул подошедший Йозеф Геббельс.       Заметив одного из вернейших последователей Гитлера, Шошанна невольно сглотнула, скривив тонкие губы, — Геббельс вызывал в ней лишь ненависть и презрение. Она была удивлена, как её вообще не стошнило от мерзкой рожи этого немца. Благо, добрую половину лица девушки скрывала вуаль, иначе ей бы пришлось несладко…       — Мне нужно забрать у вас нашего юного героя, — растянув губы в кривой улыбке, произнёс Геббельс, похлопав по спине Цоллера, который в этот момент выглядел ещё более жалким, чем когда-либо.       Шошанна в ответ только кивнула — как будто кто-то спрашивал её дозволения, как будто от неё вообще что-то зависело. Неловко улыбнувшись и виновато пожав плечами, Цоллер отошёл вместе с Геббельсом к другим гостям, которые всей душой жаждали увидеть молодого героя СС. Оставшись вместе с Хельштромом, Дрейфус — что её немало изумило — почувствовала себя куда спокойнее и свободнее. Возможно, потому, что при штурмбаннфюрере ей не надо было никого играть и никем притворяться. А возможно, потому, что за последнюю неделю Шошанна свыклась с его обществом, которое в первые дни казалось ей, мягко говоря, неприятным.       — Выглядишь довольно… роскошно, — окинув фигуру девушки оценивающим взглядом, произнёс Хельштром, нарушив установившееся молчание, и Шошанна немало изумилась тому, что сказал он это без насмешки.       — Не могу сказать о вас то же самое, — решив отплатить штурмбаннфюреру честностью за честность, проговорила Дрейфус, одарив его коротким взглядом, в котором, однако, трудно было что-то прочитать.       — Ты, наверное, чувствуешь себя сейчас овцой среди волков? — перейдя на неуместные (в данном случае уж точно) метафоры, спросил Хельштром, ни на секунду не отводя от девушки цепкого взгляда.       — Скорее львицей в окружении гиен, — в тон ему ответила Шошанна, сорвав с его губ короткий смешок.       — Любая из этих, как ты выразилась, гиен разорвёт тебя на куски, если узнает, кто ты на самом деле, — склонившись к самому уху девушки и обдав её шею горячим дыханием, насквозь пропитанным табачным дымом, прошептал Хельштром.       — Любая, кроме вас, надо полагать, — не сдержавшись, пустила шпильку Дрейфус, с особым удовольствием наблюдая за тем, как меняется выражение лица штурмбаннфюрера.       Шошанна была уверена, что немец обязательно бросит в ответ что-нибудь едкое, острое, колкое, однако, к её превеликому удивлению, он не проронил ни слова. Казалось, слова девушки заставили Хельштрома задуматься о чём-то, натолкнули его на определённые мысли, которые он прежде игнорировал или не воспринимал всерьёз. Взгляд штурмбаннфюрера наполнился задумчивостью, а по лицу скользнула хмурая тень, и Шошанна, улучив момент, решила покинуть его общество и вернуться в свою маленькую каморку.       — Мне нужно отойти, майор, — дела ждут меня, — серьёзным, важным тоном произнесла Шошанна, стряхивая с рукава невидимую пыль.       — Не смею задерживать, мадемуазель, — вернувшись к свойственной ему насмешливой манере, ответил Хельштром, и во взгляде его вспыхнул лукавый огонёк.       Проигнорировав взгляд немца и не сказав ни слова, Шошанна неспешным шагом направилась в сторону ступеней, чувствуя на себе внимательный взгляд Хельштрома.       Вскоре все собравшиеся стали рассаживаться по своим местам. В вестибюле было пусто и удивительно тихо, хотя только недавно его оглашали десятки голосов, смех, чоканье бокалов и стук каблуков. Всё смолкло, оставив место лишь странной и какой-то неестественной тишине.       Всё складывалось так, как и должно было. Даже Адольф Гитлер не побоялся пожаловать на премьеру, и это не могло не радовать Шошанну. Вся нацистская гниль собралась в одном месте, и никто из «многоуважаемых» гостей, казалось, даже предположить не мог, что хотя бы одна живая душа решится на поджог кинотеатра.       Отправив Марселя дожидаться сигнала, Шошанна расположилась в своей небольшой каморке. Фильм тянулся невыносимо медленно, и девушка то и дело принималась нетерпеливо постукивать пальцами по колену, отбивая смутно знакомый ритм. Грудь её часто вздымалась, а горло что-то неприятно сдавливало изнутри, вызывая тошноту. Однако душевно Шошанна чувствовала себя как нельзя более уверенно и решительно.       Краем уха девушка слышала некоторые отрывки из фильма: слова, крики, взрывы, выстрелы. Но в целом она была равнодушна к показываемой картине. Более того, сейчас, в этот самый момент, Шошанна не могла думать ни о чём другом, кроме как о приближающейся кульминации, которая должна была поставить жирную точку в прекрасно проработанной картине.       Ожидание несколько напрягало Шошанну, но не выводило её из равновесия. Она стояла рядом с проектором, обняв себя за плечи, вперив нечитаемый взгляд в экран. Курить хотелось безумно, но Шошанна терпела, про себя отсчитывая оставшееся время… В проекторе прокручивалась последняя бобина, и девушка с некоторым нетерпением ожидала, когда фильм подойдёт к своей развязке. Однако неожиданный стук в дверь вынудил Шошанну вздрогнуть, рефлекторно обернувшись в сторону шума.       — Кто там? — нахмурившись, спросила Шошанна, стараясь держать себя в руках и не предаваться панике.       — Фредерик, — коротко ответил голос за дверью, и Шошанна тихо выругалась, про себя проклиная настырного рядового.       Сделав глубокий вдох, Шошанна подошла к двери и, поколебавшись лишь секунду, открыла её, встретившись взглядами с рядовым Цоллером.       — Это вы хозяйка кинотеатра? — состроив недовольную мину, спросил Цоллер, едва сдерживаясь, чтобы не засмеяться. — Верните деньги: актёр в этом фильме — бездарь, — театрально всплеснув руками, произнёс рядовой и улыбнулся, желая подобным образом, как показалось Шошанне, развеселить её.       Однако Шошанне было не до смеха.       — Что вы здесь делаете? — с плохо скрываемым раздражением в голосе спросила Шошанна, смотря на Фредерика исподлобья, — недовольно и строго.       — Я пришёл к вам, — несколько растерявшись, ответил Цоллер, пожав плечами, подобно ребёнку.       — Вы видите, что я занята? — бегло обернувшись в сторону проектора, поинтересовалась Шошанна, уповая на то, что Цоллер поймёт её явные намёки и уберётся прочь.       — Да. Позвольте вам помочь? — не придав значения тону девушки, простодушно ответил рядовой, вызвав у неё раздражённый вздох.       — Фредерик, это не смешно. Вам сюда нельзя, — строго произнесла Шошанна, однако, чуть подумав, добавила уже более сдержанным и приятным тоном: — Это ваша премьера, и вы должны быть в зале.       — Вообще-то, вы правы, — оперевшись на дверной косяк, произнёс Цоллер с потаённой грустью в голосе. — Я досматриваю все фильмы. Я терпеливо, собравшись с духом, высиживаю до конца сеанса. Но всё дело в том, что этот фильм основан на моём подвиге. А всё геройство лишь в том, что я убил много людей. — Фредерик на секунды замолчал, принявшись растерянно потирать пальцами лоб, словно пытаясь собраться с мыслями.       — И ту часть, которая сейчас на экране, мне не хочется смотреть, — собравшись с духом, произнёс Цоллер, неосознанно мотая головой из стороны в сторону.       — Извините, Фредерик, но…       — Вот я и решил заглянуть сюда и развлечься немного, досаждая вам, — перебив Шошанну, произнёс рядовой озорным тоном, растянув губы в весёлой улыбке. — И, судя по вашему лицу, я ещё не потерял хватку.       — Привыкли к тому, что вам лижут зад и забыли, что значит «нет»? — не выдержав наглости Фредерика, вспылила Шошанна, злобно сверкнув глазами. — Нет! Вам сюда нельзя, так что убирайтесь отсюда, — приказала девушка и попыталась закрыть дверь прямо перед носом рядового, однако тот не позволил ей осуществить задуманное.       — Фредерик, мне больно! — потерев пальцами ушибленную ладонь, воскликнула Шошанна, с ужасом осознав, что рядовой сорвался с цепи.       — Отлично, значит, вы хоть что-то чувствуете… Хотя бы физическую боль, — сквозь зубы процедил Цоллер, глубоко дыша в попытке сдержать рвущийся наружу гнев. — Я не из тех, кому говорят «убирайся». Три сотни трупов по всей Италии это бы подтвердили, если бы могли, — чеканя каждое слово, говорил Фредерик, наступая на Шошанну, вынуждая её пятиться назад, вглубь каморки.       Впервые Цоллер поступил несдержанно и грубо. Впервые не пошёл на поводу у Шошанны, решив, что с него хватит оскорблений и унижений. И теперь девушке было действительно страшно. Страшно от мысли, что из этой западни она вряд ли сумеет выбраться. Только если успеет вынуть из сумочки заряженный пистолет и выстрелить в кипящего от злобы рядового…       — После всего, что я для вас сделал, — продолжал Цоллер, приближаясь к Шошанне, словно пытаясь вдавить её в стену, — отвергать меня очень опасно.       После этих слов Цоллер, подобно обезумевшему псу, набросился на Шошанну, грубо повалив её на пол. От неожиданности девушка даже опешила, не в силах совладать с собственным телом. Перед глазами поплыло, словно её ударили по голове, а сердце забилось так сильно, что стук его заглушал все другие звуки, отдаваясь барабанной дробью в ушах.       Осознание происходящего пришло чуть позже, когда Фредерик набросился на неё, придавив тяжестью своего тела к полу, принявшись резко и грубо рвать на ней чулки, задирая длинную красную юбку платья. Почувствовав руки рядового на своих бёдрах, Шошанна, презрительно скривив лицо, с силой ударила коленом в его живот, высвободившись из-под мужского тела.       Грязно выругавшись под нос, Цоллер невольно схватился ладонью за живот, и Шошанна, не медля ни секунды, бросилась к своей сумочке, вцепившись в неё двумя руками. Однако, стоило ей это сделать, как рядовой вновь набросился на неё сзади, грубо повалив на пол, отчего девушка больно ударилась лицом, до крови прикусив язык.       Резко перевернув Шошанну на спину, Цоллер вперил в её лицо полный ярости и гнева взгляд. Ноздри его широко и часто раздувались, словно у разъярённого быка, глаза налились кровью, а на шее проступили вены. В этот момент Цоллер был опасен, страшен, безумен. И Шошанне понадобилась огромная выдержка, чтобы не закричать и не забиться в истерике.       Девушка вновь попыталась ударить Цоллера, однако он, предвидя подобное, схватил её за ногу, с силой вцепившись в кожу. Несдержанно прошипев, Шошанна потянулась к прижатой собственным бедром к полу сумочке и, достав пистолет, хотела было пустить пулю в обезумевшего рядового, но не успела… Фредерик вцепился в ладонь Шошанны мёртвой хваткой, до хруста сжав ей пальцы, вынудив её скривить лицо в болезненной гримасе. Однако пистолет из рук она не выпустила, наоборот, сильнее сжала его, намереваясь завершить начатое.       Брыкаясь, ударяя Цоллера по животу, бокам, ногам — всему, до чего могла дотянуться — Шошанна пыталась сбить его с толку, вынудив отпустить её руку. Однако Цоллер держался уверенно, игнорируя все попытки девушки повалить его на пол, дезориентировав хотя бы на несколько секунд. Одной ладонью продолжая сжимать ладонь Шошанны, другой он пытался задрать подол её платья, рвано и резко дёргая его вверх.       Наконец, собравшись с силами и сделав над собой усилие, Шошанна резко боднула головой в лицо Фредерика, вынудив его ослабить хватку, несдержанно прошипев сквозь стиснутые зубы и отстранившись от неё. Воспользовавшись подаренными ей секундами форы, девушка нажала на курок. Послышался выстрел, и, открыв глаза, Шошанна увидела перед собой застывшее лицо рядового, во лбу которого зияло пулевое отверстие. Вот только целилась она не в лоб, а в грудь…       Справившись с испугом, Шошанна сбросила с себя тело Цоллера, в ту же секунду встретившись взглядами со стоявшим в коридоре, недалеко от распахнутой двери, штурмбаннфюрером Дитером Хельштромом, что сжимал в руке Вальтер. Взгляд его был холодным, почти мёртвым, а лицо — болезненно бледным. Шошанна впервые видела штурмбаннфюрера в таком виде.

***

      Смотреть на Цоллера было для Хельштрома той ещё мукой. Видеть же его лицо на огромном экране казалось настоящей пыткой. Штурмбаннфюрер едва сдерживался, чтобы не заснуть прямо в кинотеатре, прямо на этой чёртовой премьере, которую он ждал меньше всего на свете и которую уже ненавидел всей душой.       Фильм тянулся до невозможности медленно, и Хельштрому всё труднее было сдерживать ленивые и скучающие зевки. Курить хотелось безумно, но ещё сильнее штурмбаннфюреру хотелось повидаться с владелицей кинотеатра…       Хельштром сам не мог до конца понять, что с ним творилось, однако предполагал, что существенную роль в происходящих в нём изменениях сыграла именно еврейка, столь умело скрывающаяся за личиной француженки Эммануэль Мимьё.       Удивительно, он даже имени настоящего её не знал, хотя был знаком с ней не один день.       И тем не менее, псевдо-Эммануэль играла в его жизни довольно существенную роль. По крайней мере, последнюю неделю уж точно.       Конечно, первое время Хельштром видел в ней лишь способ развлечься — скоротать время за приятным (для него уж точно) занятием. Но чем чаще он виделся с ней, тем сильнее жаждал новых встреч. Казалось бы, новые «свидания» должны были утолить его жажду, однако они только усиливали её, делая почти нестерпимой. И Хельштрому, чтобы подавить навязчивое желание, приходилось выкурить не один десяток сигарет. А порой и вовсе прибегнуть к рукоблудию…       Возвращаясь от Шошанны, Хельштром принимался нетерпеливо расхаживать по своей просторной квартире, изредка садясь в высокое кресло и почти сразу же вставая с него. Создавалось ощущение, что штурмбаннфюрер не находил себе места. И в некотором роде так и было.       Вначале, только встретившись с еврейкой, Хельштром не нашёл её ни красивой, ни обаятельной, ни тем более роскошной. Наоборот, она показалась ему неинтересной и невзрачной — серой мышью, на которую он бы ни за что не обратил внимания, если бы обстоятельства сложились иначе. Однако, проведя в её обществе некоторое время, Хельштром начал замечать то, что раньше от него было сокрыто.       Наблюдая за поведением девушки, ловя её взгляды, подмечая малейшие изменения мимики и жестов, штурмбаннфюрер понял, что Эммануэль Мимьё — куда более интересный экземпляр, чем может показаться на первый взгляд. Молодая — даже слишком — владелица кинотеатра старалась вести себя сдержанно и непринуждённо, однако очень скоро истинная сущность её дала о себе знать.       Псевдо-Эммануэль выдала себя с потрохами в тот момент, когда в зале, где они обедали, появился Ганс Ланда. Театральная маска была сброшена с девушки, и перед внимательным и изучающим взглядом Хельштрома предстала напуганная до дрожи серая мышь, что боялась даже посмотреть в сторону Охотника на евреев. Тогда-то штурмбаннфюрер её и раскусил.       Конечно, вначале ему хотелось выдать её с потрохами, тем самым хорошенько щёлкнув по носу гордого и самодовольного Ганса Ланду, что считал себя лучшим из лучших. Однако потом, немного поразмыслив, Хельштром отказался от первоначальной задумки, решив использовать известную только ему правду в своих целях.       Сперва всё происходящее было для Хельштрома одной большой игрой — изощрённой, опасной, бесчестной, извращённой. Однако потом он начал замечать творящиеся в нём изменения, которые напугали его, сбили с толку, обезоружили… А игра, в которой ему изначально была отведена роль того, кто устанавливал правила и управлял игроками, ополчилась против него. И Хельштром, сам того не заметив, поменялся местами с еврейкой. И теперь не он, но она решала, какой ход будет следующим.       Сама того не понимая, Эммануэль Мимьё заполучила власть над штурмбаннфюрером, вынудив его плясать под её дудку, — в том смысле, в каком сам Хельштром понимал это выражение.       Не привыкший подчиняться и делить с кем-то власть, он тем не менее позволял еврейке вновь и вновь переходить черту дозволенного. Конечно, штурмбаннфюрер держал её в узде с помощью угроз и шантажа, но лишь в качестве своеобразного «гаранта безопасности». Претворять свои угрозы в жизнь Хельштром не намеревался, по крайней мере, до тех пор, пока еврейка ему не наскучит.       Однако, к удивлению Хельштрома, даже спустя неделю он не потерял интереса к ней, наоборот, почувствовал, как тот возрастает с каждым днём, превращаясь в нечто иное, — более противоречивое, глубокое, запутанное и необъяснимое.       Штурмбаннфюрер упорно избегал понятия «любовь», убеждённый в том, что питаемые к еврейке чувства не имеют ничего общего с любовью. Похоть, желание обладать, собственничество, увлечённость — что угодно, но только не любовь. В глубине души Хельштром даже сомневался, что способен испытывать столь сильное чувство, особенно по отношению к той, которую должен был презирать и ненавидеть всей душой.       Однако сказать, что Эммануэль ему безразлична, Дитер Хельштром тоже не мог, ведь это было бы самой настоящей ложью. К тому же сентиментальный порыв, которому он поддался прошлой ночью, красноречивее любых слов говорил о том, что девушка ему отнюдь не безразлична.       Нет, она не была ему безразлична. И будь Хельштром сентиментальнее и наивнее, он бы, наверное, даже сказал, что полюбил её. Однако штурмбаннфюрерам не пристало питать нежные чувства к еврейскому сброду, и Хельштром, преданный идеалам Третьего рейха, вновь и вновь повторял про себя эту мысль, пытаясь вбить её, подобно строительному гвоздю, в свой разум. И вместе с тем хотел послать ко всем чертям и Гиммлера, и Гитлера, и весь Третий рейх.       Неслышно вздохнув и потерев пальцами лоб, Хельштром едва сдержался от натянутого смешка. Когда же он вновь поднял взгляд, то заметил, что место Цоллера пустовало. Напрягшись всем телом, штурмбаннфюрер принялся как можно незаметнее оглядываться по сторонам в поисках рядового. Однако того в зале не было. И Хельштром, догадавшись, куда именно направился проныра Цоллер, почувствовал неожиданный прилив гнева.       «Что, Цоллер, почувствовал себя увереннее с медалью героя на лбу?» — пронеслась в голове Хельштрома полная желчи и ненависти мысль, и он, встав с кресла, направился к выходу из зала, до конца не понимая, с какой целью делает это.       На задворках разума пронеслась мысль о том, что движут им ревность и эгоистичное желание уберечь своё. Однако Хельштром тут же осёк себя вполне закономерным вопросом: «Когда уже еврейка успела стать моей?»       Только недавно он уверял себя, что не любит Эммануэль, и уже через минуту, осознав, что Цоллер направился к ней, наплевал на собственные уверения и последовал за рядовым, подобно эмоциональному и вспыльчивому юнцу. Хельштром даже не знал, что скажет или сделает, когда увидит этого расфуфыренного героя Третьего рейха. Конечно, применять физическую силу он не планировал. Да и зачем?       У Хельштрома было оружие куда более действенное, поражающее не в бровь, а в глаз. И оружием этим он считал свой острый язык, что ранил людей получше любого ножа. И в случае с Цоллером Хельштром намеревался воспользоваться своим «оружием», раз и навсегда лишив рядового желания любезничать с мадемуазель Мимьё.       Однако дипломатический — как называл его сам Хельштром — способ договориться потерял всякий смысл, стоило только штурмбаннфюреру увидеть, как рядовой, прижав своим весом к полу брыкающуюся еврейку, задирает красную юбку её платья…       Не думая ни секунды, Дитер буквально вырвал из кобуры пистолет, направив дуло в сторону Цоллера. Грудь штурмбаннфюрера рвано и часто вздымалась, губы были сжаты в тонкую линию, на скулах играли желваки, а в глазах горели необузданные ярость и гнев. Нисколько не колеблясь, он нажал на курок, выстрелив прямо в затылок рядовому Цоллеру…       — Майор… — одними губами прошептала Шошанна, выбравшись из-под тела рядового и, бросив взволнованный взгляд в сторону проектора, дрожащими ладонями потянулась к пистолету, намереваясь выстрелить в Хельштрома, воспользовавшись его заминкой.       — Убери руку, иначе выстрелю, — приказал Хельштром и поднял свой Вальтер, в этот раз направив дуло в сторону Шошанны. — Живо!       Понимая, что штурмбаннфюрер не шутит, Шошанна убрала руку от пистолета, сглотнув подступивший к горлу ком и напрягшись всем телом. Осознание собственной беспомощности вынуждало её из последних сил сдерживать подступающие слёзы, не отводя взгляда от лица Хельштрома, в глазах которого не отражалось ничего, кроме льда. Шошанна была почти уверена, что он выстрелит в неё, а потому сидела на полу, напрягшись всем телом, внутренне готовясь к скорой гибели. Однако штурмбаннфюрер не торопился расправляться с ней. Создавалось ощущение, что её убийство вовсе не входило в планы Хельштрома.       — Надо же… А я почти поверил, что ты ничего не задумала, — процедил сквозь зубы Хельштром, делая несколько шагов навстречу Шошанне. — Как часто вы носите с собой оружие, мадемуазель Мимьё? — скривив губы, поинтересовался немец, не отводя пристального взгляда от лица девушки.       — Это для самообороны, — облизнув сухие губы, соврала Шошанна, вновь бросив нетерпеливый и взволнованный взгляд через плечо.       — Какая глупая и неправдоподобная ложь, — поморщив нос, произнёс штурмбаннфюрер и, заметив брошенный в сторону проектора взгляд девушки, спросил: — Что ты задумала? Отвечай живо!       — Нам надо уходить, — понимая, что солгать не удастся, произнесла Шошанна и, заметив вопросительный взгляд штурмбаннфюрера, добавила: — Совсем скоро этот кинотеатр будет объят огнём, и если мы не покинем его, то тоже сгорим.       Услышав слова девушки, Хельштром поражённо замер на месте, неосознанно сильнее сжав ладонью рукоятку пистолета. Осознание того, что за всё время, проведённое с еврейкой, он так и не догадался о её плане, выбило его из колеи. И Хельштром наконец понял, насколько же слепым и наивным идиотом он стал за последнюю неделю. Лже-Эммануэль заставила штурмбаннфюрера потерять бдительность, превратила его в ослеплённого чувствами идиота.       — Ну ты и дрянь… — прошипел Хельштром и, сделав ещё один шаг, направил дуло пистолета прямо в лоб Шошанне, вынудив её судорожно сглотнуть, отведя взгляд в сторону.       — Бежим со мной… Дитер. Те, кто сидят в зале, уже обречены, но мы можем спастись, — используя последний метод, который у неё остался, произнесла Шошанна, пытаясь подобным образом выторговать свою жизнь и не позволить Хельштрому разрушить её планы.       — Я не предам Германию из-за какой-то еврейки! — яростно прорычал Хельштром, едва сдерживаясь, чтобы не нажать на курок.       Хельштром нагло лгал, говоря это. И осознание собственной лжи вызывало в нём ярость. Ярость, подпитанную и взращенную таившимся в глубине души бессилием. Хельштром чётко знал, что ему надо сделать в этой ситуации, — прикончить наглую еврейку и броситься к собравшимся в зале, чтобы предупредить их об опасности, предотвратив тем самым гибель самых значимых людей Германии. Он знал, что от него требует данная Гитлеру присяга. Но выполнить этого не мог. Интересы собственные Хельштром поставил выше интересов Третьего рейха, а чувства, питаемые к лживой еврейке, поставил выше преданности собственной стране…       — Поздно, вы уже её предали, — расхрабрившись, уверенно и твёрдо произнесла Шошанна, в глубине души надеясь, что штурмбаннфюрер всё же не станет стрелять. — В тот самый момент, когда связались с еврейкой… А теперь вы предали Германию во второй раз, убив из-за этой самой еврейки героя СС.       Каждое слово, подобно хлёсткой пощёчине, ударяло Хельштрома, вынуждая его рвано и часто дышать, сжимая и разжимая ладонь на рукоятке пистолета. Каждое слово еврейки было правдой. И как бы ни хотел штурмбаннфюрер оспорить сказанное ею, назвав это чистой воды бредом, он не мог этого сделать. Потому что перед собой Хельштром был честен.       — Ведь ты и меня хотела сжечь с остальными… — неожиданно для Шошанны произнёс немец, вынудив её ещё сильнее задрожать, вперив в него растерянный взгляд. — Ты считала меня фашистской свиньёй, достойной лишь мучительной смерти. А теперь предлагаешь мне сбежать с тобой? — На этих словах Хельштром едко усмехнулся, скривив рот. — Готова предать собственные убеждения ради фашистской свиньи? Или ты их предала, когда легла под эту фашистскую свинью?       — Мы оба изменили себе… — рефлекторно сглотнув, тихо, почти шёпотом ответила Шошанна, бросив взгляд в сторону проектора.       Совсем скоро должна была быть произнесена финальная речь, её речь, и Шошанна понимала, что если не покинет кинотеатр сейчас, то будет погребена под его завалами с десятками фашистов. И тогда финал этой картины получится воистину интересным, ведь, по злой иронии судьбы, мстительная героиня будет убита и погребена вместе со своими обидчиками.       — Сколько осталось? — заметив волнение Шошанны, бесцветно спросил Хельштром, скользнув тяжёлым взглядом по проектору.       — Меньше минуты… — поколебавшись лишь несколько секунд, глухо ответила Шошанна, теребя пальцами рукав платья. — Прошу, Хельштром, идём со мной… Пока не поздно.       — Я уйду, но не с тобой… А тебе лучше убираться, пока ещё есть шанс, — пугающе спокойно — почти безэмоционально — произнёс Хельштром и, опустив пистолет, кивком указал Шошанне на дверь.       Однако Шошанна не торопилась. Сомневалась ли в честности Хельштрома или же не хотела оставлять его одного — не знал никто, даже она сама. Но что-то действительно удерживало её на месте…       Вчера Хельштром заявил ей, что в глубине души он ещё отвратительнее… Но теперь Шошанна могла с уверенностью сказать, что те слова были ложью. Штурмбаннфюрер открылся ей с совершенно иной стороны, о которой, казалось, не знал никто, даже он сам. И Шошанна в глубине души — в самой потаённой её части — даже жалела, что у них было так мало времени, чтобы узнать друг друга.        — Убирайся, пока я не передумал! — рявкнул Хельштром, пытаясь за показной злобой и притворной ненавистью скрыть, насколько тяжело ему далось решение отпустить её восвояси.       Быстро поднявшись на ноги, Шошанна хотела было выскочить из каморки и броситься в сторону выхода, однако что-то удержало её. Глубоко вздохнув и на секунду прикрыв глаза, она остановилась возле двери, через плечо посмотрев на чуть ссутулившуюся фигуру майора.       — Моё имя Шошанна… Шошанна Дрейфус, — сглотнув, произнесла девушка вместо «прощай», заметив, как вздрогнул Хельштром от её слов, как напрягся всем телом, бросив на неё нечитаемый взгляд.       — Надеюсь, когда-нибудь свидимся, Шошанна Дрейфус, — с печальной полуулыбкой произнёс штурмбаннфюрер, вызвав на губах девушки ответную улыбку, сдержанную, почти скупую.       Когда кинотеатр загорелся, ни Шошанны Дрейфус, ни Дитера Хельштрома в нём уже не было…       Спустя день чёрный автомобиль штурмбаннфюрера Дитера Хельштрома покинул пределы Франции, после чего его и след простыл. Что удивительно, Эммануэль Мимьë также покинула квартиру, которую снимала у мадам Жабо. Та потом ещё долго рассказывала всем своим соседкам и знакомым о внезапном отъезде квартирантки, что так «неожиданно» совпал с днём поджога кинотеатра «Le Gamaar».       Что произошло с Шошанной Дрейфус потом, никому не известно. Но поговаривают, что спустя восемь лет после окончания Второй мировой войны, в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году, она открыла собственный кинотеатр под названием «Le Gamaar», а ещё спустя четыре года вышла замуж за немца, имя которого не уточняется.