Дьявол в форме гестапо

      День у Шошанны не задался с самого начала: не успела она войти в кинотеатр, как на пороге объявился тот, кого она меньше всего хотела бы видеть, — Фредерик Цоллер. Молодой герой СС вызывал восхищение у многих юных и глупых донельзя особ, расплывающихся в приторных улыбках при одном только взгляде на них рядового. Сам Фредерик, казалось, и не понимал до конца, чем заслужил такое внимание. Точнее, делал вид, что не понимал. Но Шошанна, несмотря на то, что Цоллер продолжал строить из себя простака, была уверена, что он не так прост, как кажется.       Как бы странно это ни звучало, но Фредерик Цоллер казался Шошанне ещё более лицемерным и лживым человеком, чем штурмбаннфюрер Дитер Хельштром. Тот хотя бы не скрывал свою гнилую сущность. Рядовой же выглядел и вёл себя так, что можно было подумать, что он неплохой человек и добрый малый, которого просто одурачили ложными идеями. Но это было отнюдь не так… Несмотря на свою внешность и обходительное поведение, Цоллер оставался хладнокровным убийцей и своего рода зверем. И сколько бы он ни улыбался и ни пытался произвести благоприятное впечатление, Шошанна видела сокрытую в глубине его души гниль.       Шошанна встретила Цоллера суровым и недовольным взглядом, который тот будто бы и не заметил. А может, и заметил, но не придал ему значения. Как бы то ни было, Шошанна считала, что его неожиданный визит был более чем неуместен.       — Доброе утро, Эммануэль… — с улыбкой ребёнка начал было Фредерик, однако Шошанна прервала его, нисколько не заботясь о том, как это выглядит со стороны.       — Что вам нужно, Фредерик? — сухо спросила Дрейфус, нахмурившись и скрестив руки на груди.       — Просто захотелось повидаться, — неопределённо пожав плечами, ответил Цоллер и, секунду подумав, добавил: — Завтра у вас важный день.       «Ты даже не представляешь, насколько…» — подумала Шошанна, но вслух произнесла другое:       — Я всего лишь предоставила кинотеатр… Это на вас будут устремлены все взгляды завтра вечером.       В словах Шошанны не было фальши или иронии — она не врала, говоря о том, что следующим вечером всё внимание присутствующих будет приковано к молодому герою СС. На неё же если кто и посмотрит, то только по двум причинам: мужчины — чтобы оценить внешний вид незнакомой им владелицы кинотеатра, а женщины — чтобы убедиться, что она не затмевает их. Шошанну сей факт нисколько не удручал, наоборот, радовал. Ведь, оставаясь тенью, она не будет привлекать к своей персоне лишнее внимание.       — Да, завтра важный день… — задумчиво и, казалось, несколько смущённо ответил Цоллер, и Шошанна едва сдержалась, чтобы не закатить глаза.       — Конечно, — растянув губы в неестественной улыбке, ответила Шошанна и, нетерпеливо осмотревшись по сторонам, добавила: — Извините, Фредерик, но мне нужно готовиться к завтрашнему вечеру. Всё-таки сюда прибудут важные люди — я хочу быть во всеоружии.       — О, само собой, — растерянно улыбнувшись и неуклюже отступив от Шошанны, задев при этом дверь, произнёс Цоллер. — У вас, должно быть, много дел…       — Это так, — сухо ответила Шошанна, вновь не дав рядовому договорить.       Фредерик Цоллер раздражал Дрейфус до зубовного скрежета. Его неуклюжее поведение, неловкие движения, несобранная и скованная речь — всё это она ненавидела в равной степени. Шошанна нисколько не верила в его искренность. Но меньше всего она верила в то, что такой, как Фредерик Цоллер, способен испытывать даже симпатию, не говоря уже о любви. Ведь, каким бы доброжелательным и обаятельным ни выглядел этот человек, в душе его скрывался настоящий монстр — безжалостный и жестокий. Немцы называли Цоллера героем, своим достоянием, Шошанна же видела в нём лишь убийцу.       — Значит, мне стоит уйти? — неуверенно спросил Фредерик, всем видом показывая, насколько претит ему подобная мысль.       Однако Шошанна была непреклонна: уступать такому, как Цоллер, хоть в чём-нибудь она не желала. В отличие от Дитера Хельштрома, умевшего брать всё, что привлекло его внимание, рядовой не отличался ни уверенностью, ни хитростью, ни твёрдостью. В глубине души он был настоящим трусом. И только случай возвёл его на пьедестал, сделав знаменитостью среди нацистов.       — Какой вы догадливый, — голос Шошанны прозвучал куда саркастичнее и язвительнее, чем она хотела, однако Фредерик, казалось, этого не заметил.       «Либо ты слишком туп, либо действительно влюблён…» — мысленно произнесла Шошанна, смерив фигуру рядового равнодушным взглядом.       — Ну что ж, до встречи, Эммануэль… — неловко помявшись на месте, произнёс Цоллер, удивляясь тому, насколько робким и зажатым он становился в присутствии этой девушки.       — До встречи, — ответила Шошанна, растянув губы в слабой улыбке, — вынужденном проявлении вежливости.       Когда же Фредерик Цоллер наконец покинул кинотеатр, Шошанна облегчённо выдохнула, потерев ладонью лоб. Ей необходимо было готовиться… Оставалось совсем немного — несколько штрихов, и уже завтра её долгожданная месть обретёт вес и форму, перестав быть лишь бесплотной фантазией воспалённого разума.       Шошанна Дрейфус с трепетом и одновременно страхом ждала завтрашнего вечера. Однако ни сомнений, ни мыслей о побеге у неё не возникло — она точно знала, что сделает это и даже глазом не моргнёт. Она не будет милостива, жалостлива и снисходительна к этим зверям. Они сполна вкусят плоды заслуженного возмездия, ответив за все свои грехи.       До самого вечера Шошанна не позволяла себе думать об отдыхе. Марсель, ходивший за ней по пятам и выполнявший все поручения, несколько раз интересовался у неё, не хочет ли она немного отдохнуть или хотя бы перекусить, на что всегда получал один и тот же ответ: «Отдохну, когда закончу».       — С такими темпами отдохнём мы только на том свете… — недовольно пробубнил Марсель, бросив на Дрейфус через плечо многозначительный взгляд.       — Загробного мира не существует, — безапелляционно заявила Шошанна, нахмурив брови и чуть ли не до хруста стиснув челюсть.       — Ты не веришь в любовь, не веришь в искреннюю дружбу, не веришь в счастье, не веришь в загробный мир… — полностью развернувшись к девушке, начал Марсель, смерив её внимательным взглядом. — А во что ты тогда вообще веришь? — поинтересовался он, выразительно изогнув бровь.       — Я верю, что человек сам творит свою судьбу. Я верю, что расплата за преступления неизбежна. Я верю в кровавую руку мести, — холодно произнесла Шошанна, устремив бесцветный взгляд в пустоту.       Марсель ничего не ответил на её слова — лишь натянуто усмехнулся, опустив нечитаемый взгляд на пол. Перед ним стояла девятнадцатилетняя девушка, но он видел лишь суровую и опасную воительницу, готовую умереть ради мести обидчикам. Шошанна Дрейфус слишком рано повзрослела, слишком рано узнала истинное обличие жизни. Она не должна была стать такой… Марсель был уверен: не будь войны, не вторгнись к ним фашисты, Шошанну ждала бы совершенно иная жизнь — светлая, прекрасная и размеренная.       Она вышла бы замуж, поселилась бы вместе с супругом в небольшом домике недалеко от озера. Спустя пару-тройку лет в их семье родился бы первый малыш, которого Шошанна полюбила бы всем сердцем… А умерла бы она в глубокой старости, окружённая любящей семьёй.       Однако этому было не суждено свершиться: счастливое и светлое будущее Шошанны Дрейфус перечеркнула война, полностью изменив саму девушку. Не было больше доброй и милой девочки — любящей сестры и послушной дочери. На её место пришла Шошанна Дрейфус — твёрдая, решительная, гордая и сильная девушка, готовая положить жизнь на кровавый алтарь мести.       — Надеюсь, ты не передумал… — вывел Марселя из раздумий бесцветный голос Шошанны.       Обернувшись к Шошанне, Марсель поймал на себе её цепкий взгляд. Он хорошо знал этот взгляд… Порой ему казалось, что иначе смотреть она просто не умеет, только так — строго, пронзительно, твёрдо.       — Никогда и ни за что, — не поколебавшись ни секунды, коротко ответил Марсель, вызвав на лице Дрейфус скупую улыбку.       Неосознанно прикусив нижнюю губу, Шошанна подошла к Марселю ближе и, встав на цыпочки, коснулась его губ своими, прижав ладонь к щетинистой щеке. Мужчина, не ожидая подобного, даже опешил поначалу, однако уже через считанные секунды ответил на поцелуй, уверенно сжав Дрейфус в своих объятиях.       Шошанна не знала, что на неё нашло… Подобного рода сентиментальные порывы были ей несвойственны — она просто не видела в них смысла, считая, что существует множество других способов выразить любовь и признательность. Однако в этот момент всё было иначе.       Шошанне было необходимо, чтобы кто-то нежно целовал её, сжимал в горячих объятиях, благоговейно шептал на ухо милые и полные восхищения глупости. В этот момент Шошанне не хотелось быть сильной, уверенной и решительной мстительницей — в этот момент она жаждала почувствовать что-то, кроме ненависти и злобы.       Сокрытая в глубине души Шошанны Дрейфус юная девушка жаждала любви и нежности. Сокрытая в глубине души еврейская девочка желала забыться в ласковых и чувственных прикосновениях преданного и влюблённого в неё друга.       Смелая же мстительница думала о завтрашнем вечере, во всех подробностях представляя пожирающее и нещадное пламя, в котором будут гореть нацисты. И языки пламени сотрут всю мерзость их, и не останется ничего — ни людей, ни знамён. И последнее, что увидят звери перед смертью, будет лицо еврейки, отомстившей сполна своим обидчикам.

***

      Шошанна возвратилась в свою маленькую квартиру поздно вечером, уставшая, голодная, но довольная и даже несколько взволнованная. Быстро поднявшись по грязным ступеням, девушка чуть ли не на цыпочках подошла к хорошо знакомой двери, помедлив лишь мгновения перед тем, как открыть её.       Зайдя в тёмную квартиру и закрыв за собой дверь, Шошанна устало прислонилась головой к стене и потёрла ладонями глаза, сгоняя отголоски дремоты. Когда же она, разомкнув веки, включила свет, то мгновенно напряглась всем телом, нахмурившись и плотно сжав губы. Что-то было не так… И хотя Шошанна, стоя у входной двери, не могла видеть другие комнаты, однако выработанный за годы войны инстинкт самосохранения подсказывал ей, что в квартире она не одна.       Конечно, Дрейфус догадывалась, кто именно пожаловал к ней так поздно, наплевав на все условности и существующие правила, однако смелости или же уверенности это не прибавило.       Глубоко вздохнув и на мгновения прикрыв глаза, Шошанна уверенно прошла в соседнюю комнату, в которой тускло горел один-единственный светильник, стоящий на небольшом столике рядом с диваном. На самом же диване вальяжно восседал штурмбаннфюрер Дитер Хельштром, буравя пол задумчивым взглядом и прокручивая в пальцах почти пустой бокал. А на столике стояли ещё один бокал и начатая бутылка дорогого виски, которой — Шошанна точно помнила — у неё отродясь не было. Меж зубов Хельштрома была зажата сигарета, а первые две пуговицы на его кителе были расстёгнуты. Выглядел штурмбаннфюрер абсолютно расслабленным.       — Поздно же вы домой возвращаетесь, — с иронией заметил Хельштром, прервав напряжённую тишину, и опрокинул в себя оставшееся в стакане виски.       — Кто вас впустил? — проигнорировав комментарий майора, спросила Шошанна, немало раздражённая не имеющей границ наглостью Хельштрома.       — Сам зашёл… через окно, — исподлобья посмотрев на девушку, ответил Хельштром и приглушённо усмехнулся, развеселённый собственной шуткой.       Шошанна в ответ только повела бровью, сжав губы в тонкую линию.       — И сколько же вы, интересно, ждали моего возвращения? — с плохо скрываемой насмешкой спросила Шошанна и подошла к Хельштрому, сев на диван, — как можно дальше от него.       Взгляд Шошанны невольно скользнул по бутылке, и она презрительно поморщилась. Заметив это, Дитер Хельштром криво ухмыльнулся и, придвинувшись к столику, наполнил два бокала алкоголем, протянув один из них девушке. Поколебавшись, Дрейфус приняла из рук штурмбаннфюрера бокал, однако пить из него не торопилась.       — Какая, к чёрту, разница? — спустя несколько секунд произнёс Хельштром, бросив на Шошанну нечитаемый взгляд.       Дрейфус не нашла, что ответить.       Действительно, какая разница? Разве это что-то изменит? Разве ответ штурмбаннфюрера хоть как-нибудь изменит её отношение к нему? Разве он умалит питаемую к Хельштрому ненависть? Нет…       Неслышно вздохнув и бросив брезгливый взгляд на бокал, Шошанна сделала большой глоток, чуть не поперхнувшись. Горло в ту же секунду окутало приятное тепло, а на языке остался насыщенный сладковатый вкус. Невольно облизнув тонкие губы, Шошанна опустила взгляд на зажатый в ладони бокал, стараясь не замечать цепкого взгляда штурмбаннфюрера, прикованного к ней.       Хельштром ничего не говорил, не домогался, даже не предпринимал попыток прикоснуться к ней — он просто смотрел на неё. Но смотрел так, что Шошанна готова была сама прижать его к стене, только бы он отвёл взгляд. А ещё Хельштром молчал… И это тягучее и напряжённое молчание было сродни пытке. Потому что Шошанна не знала, чего стоит ожидать от штурмбаннфюрера.       Может быть, он прямо сейчас думает, как пустит пулю ей в лоб. А молчит только для того, чтобы пощекотать подольше нервишки, пробудить дремлющий в груди страх.       — Будем просто сидеть и пить? — недоумённо приподняв бровь, спросила Шошанна, первой нарушив затянувшееся молчание.       — А вы так хотите сразу перейти к основной части? — растянув губы в лукавой ухмылке, вопросом на вопрос ответил Хельштром, смерив Шошанну хищным взглядом.       — Не сказала бы… — нахмурившись, протянула Шошанна, однако мысленно ответила утвердительно на вопрос майора.       Да, она бы предпочла сразу перейти к «основной части», если это избавит её от необходимости сидеть рядом с Хельштромом и вести с ним задушевные беседы, попивая дорогое виски.       — А я думал, что тебе будет интересно узнать что-нибудь обо мне, — неожиданно произнёс Дитер, и Шошанна чуть не подавилась виски от его слов.       Чего Дрейфус точно не ожидала, так это того, что Хельштром решит обнажить перед ней душу, посвятив её в историю своей жизни. Она была готова к чему угодно, но только не к этому…       — Что, например? — вперив в лицо Хельштрома недоумённый взгляд, спросила Шошанна, сделав новый глоток.       — Ну, не знаю… О моём детстве, о первой любви, о том, как я решил пойти в гестапо, — совершая ладонью в воздухе какие-то странные пируэты, насмешливо произнёс Хельштром. — Я бы рассказал что-нибудь о себе, ты — о себе. Насколько мне известно, именно так люди узнают друг друга — через беседу.       Шошанна смотрела на немца недоверчиво и вместе с тем непонимающе. Хельштром вёл себя странно, и девушка никак не могла понять, что стало причиной подобной перемены. Неужто так сказался на нём алкоголь? Но штурмбаннфюрер выпил не так много. Впрочем, у каждого своя мера. И может, Хельштром, как и она, совсем не умел пить.       — Я-то думала, в гестапо идут те, кто желают самоутвердиться и отыграться за детские обиды и унижения. Слабые и ничтожные мужчины рвутся к власти, и им плевать, что другие их ненавидят. Им нравится ощущать человеческий страх. Он придаёт им уверенности, помогает почувствовать себя менее ничтожными, чем они есть на самом деле.       Шошанна говорила негромко и холодно, но каждое её слово было пропитано горечью и злобой. Она знала, что может поплатиться за сказанное, но промолчать не могла. Выпитый алкоголь ударил в голову и совсем развязал язык. К тому же Хельштром сам хотел откровенного разговора, хотел узнать её лучше. Что ж, она предоставит ему эту возможность.       — Чтобы добиться высот, одного лишь желания самоутвердиться мало… — цинично усмехнувшись и растянув губы в неестественно широкой улыбке, произнёс Хельштром. Однако глаза его не улыбались… — В человеке должны быть страсть, приверженность идее, — добавил он спустя несколько секунд с задумчивым видом и, наполнив свой бокал, резко опрокинул содержимое в рот, почти сразу затянувшись сигаретой.       — Вы такой себе приверженец идей нацизма, скажу я вам, — съязвила Шошанна, намекая на то, что Хельштром, несмотря на занимаемую должность, продолжает ухлёстывать за еврейкой.       Однако немец не оценил её острот: он остался задумчив, даже серьёзен. Это немало изумило Шошанну, которая привыкла к их небольшим словесным дуэлям, привыкла к тому, что Хельштром не упускал возможности указать ей на её место.       — Поэтому я лишь штурмбаннфюрер, — вперив в неё тяжёлый взгляд, бесстрастно ответил Дитер Хельштром, вынудив Шошанну почувствовать себя некомфортно.       Поведение штурмбаннфюрера совсем не вписывалось в уже устоявшиеся у Дрейфус представления о нём, а потому она упорно пыталась отыскать в словах и действиях Хельштрома хоть какую-нибудь лазейку, которая позволила бы ей понять, что за игру он затеял на этот раз. Но тот, казалось, был так же пьян, как и она, а потому не мог мыслить здраво.       — Зачем вы на самом деле пришли ко мне, майор? — Вопрос вырвался сам собой, и Шошанна даже вздрогнула, наградив себя хорошей оплеухой.       Она ненавидела и презирала Хельштрома настолько, насколько это было возможно, не видя в нём ничего, кроме лжи, коварства, жестокости и подлости. Он не раз доказывал своими действиями, что способен на гнилые и недостойные поступки, не раз демонстрировал силу и использовал её в своих целях… В конце-то концов, он был гестаповцем, нацистом, что не считал за людей таких, как она. Но почему-то в этот момент Шошанне не хотелось перерезать ему горло, выпустить в его черепушку обойму патронов или же выцарапать ему глаза.       Шошанна даже не могла сказать точно, чего же она хотела в этот момент…       — Затем, Эммануэль, чтобы осушить с вами эту бутылку во время непринуждённой беседы. Не пойму, что вас так напрягает, — сдержанно усмехнувшись, произнёс Хельштром, изучая лицо Шошанны сосредоточенным взглядом.       — Скажу прямо, когда вы не угрожаете, не бьëте и не пытаетесь изнасиловать, вы меня пугаете куда сильнее, — стараясь, чтобы голос звучал уверенно и твёрдо, ответила Шошанна, ни на мгновение не отводя взгляда от лица штурмбаннфюрера.       — Я тебя умоляю… — Наконец-то лицо Хельштрома прояснилось, а на губах заиграла весёлая, развязная ухмылка. — У этого есть простое объяснение: я пьян.       — Считается, что, пьянея, человек раскрывает свою истинную сущность. Возможно, глубоко внутри вы не такая мерзкая скотина…       Шошанна не могла поверить, что произнесла эти слова. Кажется, алкоголь подействовал на неё куда сильнее, чем она думала, и теперь подталкивал её говорить то, что при любых других обстоятельствах из неё нельзя было бы и клещами вырвать. Будь Шошанна в трезвом уме, ни за что на свете не сказала бы подобного.       Дитер внезапно помрачнел, а его взгляд, устремлённый на неё исподлобья, стал тяжелее и напряжённее.       Наклонившись корпусом вперёд, навстречу Дрейфус, он резко сжал ладонью её лицо, с силой — даже болезненно — надавив пальцами на щëки. Шошанна несдержанно прошипела в ответ на подобную грубую выходку, однако приказала себе не отводить взгляд.       — В глубине души я ещë отвратительнее, грязнее и опаснее. И, если ты вздумаешь провести меня, я самолично задушу тебя, — чуть ли не прошипел Хельштром, удивив — даже напугав — Шошанну столь резкой переменой в настроении.       Ей казалось, что алкоголь сильно ударил в голову штурмбаннфюреру, вынудив того стать мягче, но это была лишь ошибочная иллюзия. Хельштром — даже после трёх бокалов виски — оставался жестоким и опасным человеком.       На секунду Шошанне даже показалось, что она перешла черту, которую не следовало переходить, и теперь Хельштром не будет с ней столь сдержан и милостив. Внутренне девушка приготовилась к скорой расплате за собственную неосторожность, однако… Однако её не последовало.       Вместо удара Шошанна ощутила прикосновение губ штурмбаннфюрера к своим губам, а затем и его пальцы, впившиеся ей в щёку, ослабили хватку.       Шошанна была сбита с толку… Если бы Хельштром ударил её или предпринял попытку взять её силой, то она бы смогла дать ему отпор. Хотя бы попыталась. Однако он не совершал никаких насильственных действий, даже не кричал на неё, а потому Шошанна была обезоружена.       Привыкшая к насилию и жестокости со стороны немцев, Дрейфус не могла даже предположить, что руки, истязающие пленных, увечащие беззащитных женщин и детей, приносящие столько боли и мучений, могут касаться так нежно, так аккуратно — почти чувственно… Никогда бы девушка не подумала, что губы, из которых вырываются грубые ругательства, грязные оскорбления, нацистские лозунги и бесчеловечные приказы, могут приносить такое наслаждение, вынуждая теряться в ощущениях и отвечать на поцелуй.       Хельштром целовал уверенно и страстно, чуть прикусывая и оттягивая нижнюю губу девушки, чтобы в следующую секунду скользнуть по ней языком. Ладони его хаотично блуждали по телу Шошанны, не грубо, но медленно и аккуратно касаясь кожи через ткань одежды. Словно Хельштром действительно стремился принести ей наслаждение, а не боль. Словно это не он несколько дней назад насиловал её на этом самом диване…       Нехотя разорвав поцелуй, Хельштром заскользил чуть приоткрытыми губами по тонкой шее Шошанны, острым ключицам, ложбинке между грудей, едва касаясь бледной кожи кончиком языка. Пальцы мужчины следовали за прикосновениями его губ, очерчивая контур челюсти, линию плеч, миниатюрную грудь с призывно торчащими сосками.       Хельштром действовал на удивление аккуратно и нежно, уделяя особое внимание наиболее чувствительным участкам тела, вынуждая Шошанну горячо и часто дышать ему на ухо, вплетая пальцы в его тёмные волосы, сжимая их не грубо и резко, как раньше, а сдержанно, почти безболезненно.       Неверные пальцы Хельштрома никак не могли справиться с пуговицами на рубашке девушки, и он, раздражённый собственной беспомощностью, щедро сыпал ругательствами, проклиная всё, на чëм свет стоит. Шошанна, наблюдая за столь необычной и интересной картиной, не могла сдержать насмешливой улыбки. Видеть, как всегда собранный и безупречный в исполнении своих обязанностей штурмбаннфюрер Дитер Хельштром не может справиться с несколькими пуговицами, потому что перебрал с алкоголем, было забавно, даже очень.       Наконец, кое-как справившись с последними двумя пуговицами, Хельштром распахнул рубашку, с удивлением, но при этом не без удовольствия обнаружив, что маленькая грудь девушки не была сокрыта бюстгальтером.       Бросив на Шошанну исподлобья многозначительный взгляд, немец припал губами к бледному холмику и, обведя горячим языком ареолу, вобрал в рот твёрдый сосок, принявшись медленно и чувственно посасывать его, ни на секунду не отводя взгляда от лица девушки.       Шошанна же, ощутив настойчивое и откровенное прикосновение к своей груди, невольно прикусила губу, откинувшись головой на спинку дивана. Ей было хорошо, действительно хорошо. И впервые за дни их знакомства (если это вообще можно было назвать подобным образом) Шошанна могла сказать, что хочет этого немца…       Дрейфус не знала, что именно повлияло на неё, но ей хотелось думать, что всему виной — выпитый алкоголь, а вовсе не её изменившееся отношение к Хельштрому.       Штурмбаннфюрер же тем временем, опустившись на колени между разведённых ног Шошанны, медленно снял с неё штаны вместе с бельём, оставив её в одной лишь распахнутой рубашке. Девушка тут же вздрогнула, почувствовав, как кожу покрыли мурашки, однако закрыться или свести ноги даже не попыталась. Вместо этого она продолжала смотреть на стоящего на коленях Хельштрома сквозь полуприкрытые веки, вздыхая каждый раз, когда он чуть сжимал зубами напряжённую вершину, медленно скользя по ней языком.       Когда же Дитер оторвался от груди девушки и, проложив поцелуями дорожку к её животу и ниже, к разведённым бёдрам, надавил кончиком языка на клитор, Шошанна дёрнулась на диване, болезненно — до крови — прикусив губу. Заметив столь красноречивую реакцию на его «ласку», штурмбаннфюрер лукаво ухмыльнулся и, пробежав жадным взглядом по лицу девушки, примкнул губами к влажным и горячим складкам плоти, толкнувшись языком во влагалище.       Шошанна вновь дёрнулась ему навстречу, впившись ладонями в спинку дивана. Хельштром же, закинув её ноги себе на плечи и сжав пальцами худые бёдра, настойчиво и упоенно ласкал её, то скользя языком внутрь по чувствительным стенкам, то горячо посасывая тёмно-розовые складки, что были влажными от слюны и выделений, то чуть царапая их зубами.       Горячие прикосновения губ и языка Хельштрома вынуждали Шошанну самозабвенно и бесстыдно подаваться бёдрами ему навстречу, лихорадочно цепляясь ладонью за волосы немца, словно желая контролировать каждое его движение. Штурмбаннфюрер же не останавливался. Проникая языком как можно глубже в неё, он через считанные секунды скользил им вверх по чувствительным и горячим стенкам, вынуждая Дрейфус чуть ли не до хруста сжимать челюсть, из последних сил сдерживая откровенные и громкие стоны.       Пальцы немца болезненно впивались в бёдра Шошанны, контролируя, удерживая её на месте, не позволяя совершать резких движений, пока его язык доводил девушку до беспамятства, вынуждая часто дышать и сдавленно мычать, — только бы ни один стон не вырвался из груди.       Понимая, что девушка находится на грани, Хельштром медленно, словно нехотя, отстранился от неё и, поднявшись на ноги, провёл языком по своим губам, слизывая оставшуюся на них смазку. Он смотрел на Шошанну тяжело и жадно. Грудь его вздымалась от поверхностных и частых вдохов-выдохов, а вся фигура была напряжена, словно струна.       Напряжённо сглотнув, Хельштром потянулся дрожащими ладонями к пуговицам на кителе и, с трудом справившись с ними, снял его с себя. Затем избавился и от накрахмаленной рубашки, оставшись в одних только тёмных штанах и высоких сапогах. Впрочем, снимать их Хельштром уже не стал — просто приспустил штаны до коленей. Навалившись на Шошанну всем своим телом, он прижался членом между её разведённых бёдер.       Скользнув по лицу Дрейфус цепким взглядом, Хельштром впился в её губы жадным поцелуем, резким толчком войдя в горячее и влажное влагалище. Два стона — мужской и женский — потонули в поцелуе, и слышны были лишь частое и загнанное дыхание и влажные шлепки, сопровождающие каждый уверенный и глубокий толчок, каждое соприкосновение их тел.       Хельштром двигался уверенно и быстро, но ни резкости, ни грубости, ни жёсткости, ни властности в его движениях не было. Не отрываясь от губ Шошанны, он скользил свободной рукой по её груди, лаская, массируя умелыми пальцами нежную кожу, потирая подушечками пальцев соски. От столь чувственных и приятных прикосновений девушка приглушённо постанывала, углубляя поцелуй, хватая губами язык Хельштрома и осторожно посасывая его…       Оргазм настиг их почти одновременно. Сильнее сжав в объятиях Хельштрома, Шошанна глухо простонала ему во влажное от пота плечо, едва сомкнув губы на бледной коже. Он же, уткнувшись лицом ей в шею, часто и прерывисто задышал, с силой смежив веки, чувствуя нестерпимую сухость во рту.       Когда же Хельштром, приподнявшись на локте, опустил рассеянный взгляд на Шошанну, то заметил странную смесь эмоций на её лице. Она смотрела на него внимательно, даже задумчиво, словно пыталась что-то понять, отыскать в его глазах ответ на терзающий её вопрос. Дитер хотел было отшутиться: сказать девушке какую-нибудь колкость, сыронизировать, вызвав тем самым ответную реакцию. Но все придуманные фразы застряли в горле, а мысли, роящиеся в голове, превратились в вязкую и несуразную кашу.       Нахмурившись и плотно сжав и без того тонкие губы, Хельштром коснулся ладонью лица Шошанны, лаская её раскрасневшуюся щеку кончиками пальцев. Он был почти уверен, что девушка, сочтя подобное прикосновение неуместным, оттолкнёт его руку. Однако этого не произошло… Вместо этого Шошанна, потянувшись немцу навстречу, коснулась его губ своими, оставив на них долгий нежный поцелуй.       Поражённый столь неожиданным порывом еврейки, Хельштром неуверенно ответил на поцелуй, аккуратно сомкнув ладонь на её щеке. Когда же она медленно, словно нехотя, отстранилась от него, то заметила на его губах улыбку — довольную, светлую, почти ребяческую. Поколебавшись лишь считанные мгновения, штурмбаннфюрер прижался лбом к её лбу, блаженно прикрыв веки.       Этой ночью Хельштром изменил своей традиции и не отправился домой сразу после того, как получил желаемое. Эту ночь он решил провести в квартире «ненавистной» ему еврейки. Этой ночью Шошанна впервые за несколько лет спала не в одиночестве…