Поводок

      Лора кутается в большой шерстяной шарф в красную клетку. Заправляет язычок с бахромой за пазуху тонкого пальто, топчется на месте и прижимает небольшую коробку в яркой зеленой оберточной бумаге к груди как самое ценное, что есть в этой жизни.       Господи, какая же глупость. Ее ведь там никто не ждет.       Девушка рассматривает светящиеся приглушенным желтым окна участка и ощущает, как к горлу подступает ком.       Врач говорил ей, что ехать нужно, но обязательно не одной. Что возвращение может быть болезненным, но иначе отпустить, попрощаться с собственными призраками не выйдет.       Кирни чувствует, как пальцы дрожат, выбивая на дне коробки ритм.       Призраки прощаться не намерены.       Забавно: за несколько месяцев так легко привыкнуть к кошмарам. К бешено бьющемуся посреди ночи сердцу, испарине на лбу и долгому взгляду в потолок в пустой тишине ее маленькой квартиры.       А вот к не-тому-человеку рядом привыкнуть заново не удалось.       Они правда пытались. Ходили в кино на пятый ряд, середина, как прежде,       заказывали пиццу в пятницу вечером, как прежде,       обнимались с родителями при встрече и вместе громко смеялись, как прежде,       но так и не могли взглянуть друг другу в глаза.       Макс ее не простил. Лора оправдываться не стала.       Они разошлись за неделю до Рождества, сумев даже улыбнуться друг другу на прощание.       За восемь часов до Рождества Лора неслась по трассе 919 в занесенный сугробами Норт-Килл и пыталась убедить себя, что не окончательно отчаялась.       Женщина в магазине в центре маленького выбеленного городка сказала, что в этом году канун праздника пока что выдался тихим. Посмотрела долго и пристально, услышав фамилию Хэккет, фыркнула тихо — чертовы журналюги — и только головой покачала.       Конечно, он на работе сейчас.       Конечно, будет допоздна, дай бог, если вернется к полуночи — шериф участок покидает последним, это знают все.       Конечно, им стоит занести продукты к празднику, ведь Калеб только вернулся с учебы на каникулы к деду, а из Бобби кулинар так себе — это знает уже Мия, столько лет проработавшая в магазине на кассе.       У Лоры на заднем сидении ее крошечного матиса два пакета съестного и заранее замаринованная курица, покрытая сладким апельсиновым соусом.       Она даже не уверена, что ни у кого из Хэккетов нет аллергии на цитрусовые.       Желтый свет в окошках участка напоминает ей о собственном хищном взгляде, пойманном когда-то в осколке зеркала в чужой руке. Призывно подмигивает из-за скачков электричества — нагрузка на сеть в Рождество выше обычного, все обвесились гирляндами — будто в нервной улыбке: ну же, смелая маленькая мисс Кирни, ты уже приехала.       Мисс Кирни страшно, будто монстр может подняться из глубин проклятой земли — или из-под кожи, вновь отдавая шорохом голоса:       ты все еще зверь, и этого не изменит даже он.       Мисс Кирни ждет, когда последний человек переступит порог участка, погасив за собой желтоглазое бездушное здание.       Ждет, когда в задумчивости замрет, рассматривая запертую только что дверь участка, после чего засунет сигарету в зубы, прикусив ее кончиком клыка, не решаясь сразу поджечь, после убирая обратно в пачку.       Ждет, когда он, застегнув форменную куртку, — боже, он ведь простудится, наверняка она тонкая и совсем не греет — поднимет глаза от связки ключей в своей ладони.       Через стоянку играть в гляделки неудобно. Между ними метров тридцать, и натянутая нить пойманного взгляда звенит, когда стеклянный шарик их маленького мира встряхивают, третий раз за день пуская снегопад.       Когда девушка смотрит шерифу в глаза, ей кажется, что земля действительно уходит из-под ног.       Ей не страшно. Не горько, не стыдно, не мерзко, не сотня-другая эпитетов, которые подбирал врач, если вдруг Лора вновь увидит мужчину.       Голубые глаза через медленно набирающую силу пургу всматриваются в черную пропасть взгляда Хэккета, и Кирни чувствует, как сердце проваливается под землю, катится в Ад, бьется с бешеной скоростью и оглушающим шумом в ушах, выбивая на кончике языка:       Я Так Рада Тебя Видеть.       Замечает, как он хмурится. Вглядывается в фигуру через темноту приближающейся ночи и белые хлопья. Делает шаг.       Второй. Третий.       Он узнал ее? Он узнал ее.       Сердце подскакивает к глотке, а после снова неожиданно исчезает в глубине, когда шериф отворачивается и твердой походкой уходит к своей машине.       Он даже не подойдет? Не скажет катиться к черту? Сделает вид, что ему действительно плевать?       Как тогда, сделает выбор за двоих?       Замерзшие пальцы стискивают коробочку судорожно, впиваются в бумажную упаковку, едва не разрывая: Хэккет отходит от полицейского автомобиля, забрав что-то из бардачка.       Привычный шепот трогает ее разложенные на плечах волосы: а представь, у него в руке пистолет.       А представь, он все-таки ненавидит.       А представь…       — Мэм, — слышит Лора через снегопад и собственные едкие мысли: шериф говорит издалека, действительно сжимая что-то в ладони. — Почти ночь, буря грозит разыграться — на дороге оставаться небезопасно. Нужна помощь?       Кирни хочет по-дурацки рассмеяться.       Свет фонарика — тусклого, но достаточного, чтобы рассмотреть веснушки на порозовевшем от мороза лице — едва подрагивает, стоит лучу коснуться пшеничных волос.       Точнее, дрожит рука у Трэвиса.       — Да, сэр, — тихо говорит девушка, растянув губы в неловкой улыбке. — Мне нужна Ваша помощь.       Хэккет не говорит. Отводит свет фонаря на колеса, проверяет и, ничего не обнаружив, возвращает его к лицу девушки.       — Так ты все-таки узнал меня.       — Узнал. Но надеялся, что ошибся.       Кирни продолжает сжимать коробочку, совершенно о ней забыв. Смотрит в бесконечную ночь чужих глаз и не понимает, как трактовать сжатые в одну линию губы.       Лора думает, что в его праве накричать и прогнать, вовсе посадить снова под замок — проклятье, она ведь хотела бы этого: оказаться в стенах ее маленькой камеры, где все просто и сложно одновременно, на этот раз — один на один с ним.       Трэвис думает, что появление Кирни сказывается на его сердце губительнее питания одним лишь кофеином.       У Трэвиса руки дрожат с каждым мгновением все сильнее. Чувствует себя идиотом, продолжая светить девушке в лицо: уличный фонарь над их головой мигает, треща, но и этого хватает, чтобы цепляться за голубой свет.       Чувствует себя разбитым вдребезги: вот она, здесь, совсем близко — протяни руку и прикоснись, привлеки, утвердись, что это не очередной сон твоего извращенного старого мозга.       Чувствует, что не должен быть так рад ее приезду, но зверь, едва задремавший в ленивом спокойствии одиночества, уже навострил уши и тычется носом в сердце: вот она, смотри, смотри, твоя, моя, наша! здесь, смотри, она здесь!       — Мы… можем поговорить? — Лора растерянно кивает на машину за своей спиной.       Лоре кажется это дурью, отчаянной и сумасшедшей, которую она все же доведет до конца.       Трэвису кажется это сном, и он тянется к нему, тянется к девушке; кивает с задержкой, не сразу понимая даже, что Кирни ему говорит.       В машине тесно. Она маленькая, как раз для Лоры и ее сумок; этот желтый жестяной комок принимает шерифа со скрипом отъезжающего в глубину салона кресла.       Слова не идут, но и тишина впервые за столько месяцев не давит на плечи.       Лора вспоминает, как мониторила каждый день новости Норт-Килла. Следила за расследованием, из которого их имена вычеркнули слишком быстро. Проверяла, нет ли заголовка, которого она с опаской ждала: арестован шериф Норт-Килла.       Его было, за какие преступления сажать. Смешнее только, что на такой расклад у нее были идеи, как добиться с ним свиданий в тюрьме, найти нормального адвоката — даже с ее-то минимумом денег.       Но Трэвиса не посадили. Его даже не отстранили, ведь кому-то нужно нести за Норт-Килл ответственность.       Кому-то нужно, в случае чего, подставлять свою голову под пули и ребра под удары, и на эту роль коп с мертвым взглядом и привычкой быть в ответе подходит как нельзя лучше.       И Лора рада, что за пару месяцев ничего не изменилось:       в октябре стало невыносимо обновлять новости, раз за разом натыкаясь на пустые окна новых уведомлений.       Они смотрят в лобовое на то, как снег кружится, заметая неспешно работающие дворники. Те поскрипывают тихо, резина скользит по стеклу только для того, чтобы то вновь через мгновение оказалось припорошено белыми хлопьями.       Трэвис вспоминает, сколько пил после похорон. Удивительно, но проклятый город словно сжалился, дал передышку: кроме пары хулиганов в ту неделю никто не решился беспокоить покой Норт-Килла.       Ну, журналисты разве что. Сраные журналисты.       Через месяц он устал с ними воевать. Устал срывать бумаги с лицами вожатых со стен.       Устал натыкаться на черно-белый взгляд голубых глаз, пристально смотрящий на него из папки с делом.       Работа в полиции оказывается полезнее подкастов для подростков, когда нужно узнать данные медицинской карты, адрес и номер телефона.       Сколько раз рука тянулась написать спросить, как поступила?       Как студенческая жизнь?       Как дела с, черт его подери, Максом?       Хэккет рад, потому что уверен — с первыми двумя пунктами все хорошо, и лишь третий вынуждает задыхаться:       в октябре стало невыносимо просыпаться от очередного сна, напоминавшего касания ее мягких губ.       Поворачиваются одновременно — снова смотрят друг на друга, и едва сформировавшаяся мысль, одна на двоих, застревает костью в горле. я так соскучилась

мне так не хватало тебя

эти полгода были пыткой

без тебя так пусто

нам не стоило так исчезать из жизни друг друга

      Ему следовало бы думать о лежащих в земле родственниках и семье, празднующей Рождество отдельно, ведь у него много работы, а не о ее покрасневших на морозе изящных руках.       Ей следовало бы думать о проработке травмы и постоянном шепоте, сросшемся с внутренним голосом, а не о его бездонных глазах.       Как хорошо, что у них обоих не получается.       — Ты к нам надолго? — первым прерывает тишину Трэвис, и Лора благодарна ему. Он переводит взгляд на кривовато висящую под зеркалом заднего вида елочку, машинально поправляет.       «Ты хотела бы остаться на праздники?»       — Как пойдет, — Кирни хмыкает едва уловимо, невидяще глядя на коробочку в своих руках.       «Если ты позволишь.»       Сердце бьется слишком громко. Стыдно будет, наверное, если Трэвис услышит, но девушка и так с трудом заставляет себя дышать спокойно.       Он не прогнал ее. Согласился даже перекинуться парой слов.       Она цепляется за усталость на чужом лице, залегшие под глазами тени.       У него есть хоть какие-то помощники в участке или он снова работает за десятерых?       У него дома все хорошо?       У него появился кто-нибудь за эти месяцы?       Мысли путаются в хаотичном потоке; взгляд черных глаз цепляется за коробочку в ее пальцах, но Кирни игнорирует его.       Не так, не сейчас. Еще немного, прежде чем она опозорится.       — Ты хотела о чем-то поговорить, — вновь осторожно нарушает тишину Трэвис.       Ему нужно говорить самому или, что лучше, слышать ее голос, потому что иначе зверь в грудной клетке прорвётся, возьмёт под контроль судорожный остаток воли.       Хэккету хочется взять чужие руки в свои, согреть дыханием замерзшие пальцы.       — Да, я… в общем-то, я хотела поздравить тебя с Рождеством.       — И для этого ехала из Нью-Йорка?       — А мне не стоило?       В отличие от Трэвиса, у Лоры в запасе был только плавающий в общем доступе телефон участка, и вряд ли дежурный ответит на вьющееся между висками: простите, я хотела бы узнать номер шерифа Трэвиса Хэккета, чтобы признаться ему в чувствах, не подскажете?       А что, она могла бы. С Кирни сталось бы. Она вообще охотна до выдумок, как показывает опыт.       — Рождество проводят с семьёй, — говорит шериф с мягким нажимом, оглядываясь на темные окна участка за стеклом машины. — С любимым человеком. Зачем тебе встречать праздник в Норт-Килле?       Чувствует, как голубой свет путается в темных прядях на его затылке, как прожигает в нем очередной след имени ее.       — Родители заграницей, приедут после Нового Года, — стоит ли ей звучать грустно? Вероятно, но кроме облегчения тон ничего не передает. — Друзья разъехались. Мне не с кем встречать Рождество.       — А как же Макс? Ваше «долго и счастливо»?       — Это была только твоя выдумка.       Какая досада.       Зверь за темнотой глаз рычит довольно. Скалится, несколько раз рявкает на самое ухо: наша, наша, наша!       Кусает изнутри губу до боли, пытаясь заставить себя не улыбаться.       Наша, наша, наша — помнит, как сжимал в объятиях талию,       как вдыхал терпкий запах весны на краю лета,       как целовал ее слезы и просил с нее обещание, которое, как надеялся, девушка не выполнит.       Не выполнила. Теперь сидит, вертит небольшую коробочку в руках — видимо, подарок для него, и одному лишь любопытному Дьяволу может быть известно, что там — и делает вид, будто не замечает, не понимает, не видит:       обсессия. Вот, что они друг для друга.       Поток навязчивых мыслей, который способен как утащить на дно, так и поднять с него — сможешь ли оттолкнуться?       И Дьявол знает, что в коробке.       И Дьявол смеется ему волчьим смехом, когда дрожь проходит по кончикам пальцев: Лора касается их своими, холодными и такими же нежными, как раньше.       И Дьявол шепчет, с издевкой будоражит кровь одним лишь осознанием:       наша.       — А ты, — начинает Лора тихо, когда молчание со стороны шерифа затягивается. — Тебя… ждут?       Трэвис смотрит перед собой в лобовое. Провожает взглядом дворник два полных раза.       Калеб с Бобби у отца. Скорее всего, с ними Райан — мальчишка старается не отходить от друга ни на шаг после произошедшего, помогает вернуться в общество и поддерживает, когда кошмары становятся невыносимыми.       Трэвис сказал, что, если работы будет не очень много, то, возможно, приедет после ужина.       Трэвис вспоминает, как стучала кровь в ушах, когда Лора перерезала веревку в его колодце.       Трэвис смотрит в ее глаза и чувствует, как не распитый еще сегодня алкоголь разливается по языку терпким:       — Нет, меня не ждут.       В голубом взгляде Лоры все тот же свет. Сейчас он ярче, и шериф назвал бы его неоновым, если бы не тени, гуляющие по радужке, стоит девушке прищуриться, внимательно вцепляясь в него словно когтями.       Золото плещется где-то там, в глубине. Хищное, жестокое, голодное.       Зверь под ребрами рвется к этому золоту словно покрытая чешуей и гордыней тварь, продолжает рявкать на ухо — моя, моя, моя — и не боится обжечься.       Кирни сама сожгла все его мосты.       Пепел Хэккеты частенько использовали как удобрения для яблонь.       Лора протягивает коробочку. Молча. У Трэвиса на кончиках пальцев ток: кажется, коснешься — прошибет; он берет с осторожностью, легкую, аккуратно распечатывает, оттягивая слои бумаги в сторону. Подушечки едва скользят по краю крышки, и многих сил стоит просто оттянуть момент.       Девушка следит за движениями краем глаза, что-то спешно разыскивая в телефоне. Прерывается, только когда пальцы раскрывают картонную коробочку, и мужчина не выдыхает даже — затаивает дыхание.       Трэвис не понимает. Лора улыбается, сжимая телефон в руке экраном к себе.       В коробочке лежит осторожно свернутый поводок с окружившим его ошейником. Кожаные, черные, настолько не подходящие к Рождеству, насколько это возможно.       У Трэвиса первой мыслью проносится далеко не восхваляющая Господа молитва.       Второй — что он сраный извращенец, если вообще додумывается до такого.       Третьей — Лора понимает, что творит с ним, и потому тянет губы в довольной улыбке.       — Дай мне нормальное объяснение, — с нажимом произносит Хэккет, и девушка едва вслух не смеется.       Нервно. Потому что видит, как в бездонной тьме чужих глаз разгораются искры, ради которых она сорвалась из Нью-Йорка в занесенный сугробами и призраками Норт-Килл.       У шерифа горят кончики ушей, и ей хочется коснуться их губами, прикусить мягко, игриво оттянуть мочку.       Наверное, зверь и правда все еще сидит в ней, под кожей, раз так навязчивой бьется мысль о том, чтобы откусить от мужчины кусочек.       — Ее еще никак не зовут, — Кирни разворачивает экран телефона, на котором красуется фото…       Щенка.       — Она ждет в своей коробке, с запасом корма в номере отеля. Администратор обещала присмотреть, пока я не вернусь.       — Ты заселилась в Харбинджер?       — Не знала, сколько придётся тебя ждать, поэтому не рискнула оставаться с ней на морозе. Да и… нужно было понять твою реакцию.       Трэвис моргает. Смотрит сначала на щенка — упитанную девочку-овчарку с большими, такими же черными, как у него, глазами. После — вновь на Лору. Снова на животное.       Где-то в дороге взгляд останавливается на поводке и почти сразу соскальзывает вновь на девушку.       Молчание сбивает Лору с толку.       Она не рассчитывала на кучу радости и чего-то подобного, нет. Но по поджатым вновь губам у нее не выходит понять, что именно Трэвис думает.       — Слушай, — начинает Кирни со вздохом, задержав взгляд на коробочке с подарком. — Я понимаю, это все слишком… неожиданнно, странно. Свалилась сейчас тебе на голову как снежный ком, собака еще эта. Просто малышке некуда деваться, ее на улице подобрали; я в своей крохотной однушке не потяну еще и собаку, а мы… мы так давно не виделись, что я… ты в праве отказаться, все в порядке, я найду ей другой дом…       А дело лишь в том, что Трэвис не думает. Он замер в бесконечном потоке мыслей, резко остановившихся вслед за ним, и с детским восторгом в нечитаемом взгляде и бешено бьющемся сердце рассматривает фото, порой ненароком задевая взглядом и тонкие пальцы подрагивающей руки.       Собака. Овчарка. Как у его деда с ба была когда-то.       К сожалению, старушка Нэнси была в возрасте, уже когда Трэвис родился: большая, черная как смоль, добрая к ребенку и не выносящая на территории дома яблочных воришек, временами перебиравшихся через забор в сад, чтобы стащить пару сладких фруктов.       Он плохо помнил саму собаку, но хорошо — как ластилась к их с дедом рукам.       Ощущение тепла, мягкости, запах мокрой шерсти и травы по утру после прогулки. Она была такой большой, что ребенком он мог спокойно кататься на ней, как на лошади. Но, естественно, не делал — боялся навредить.       Нэнси скончалась после ухода деда тихо, от старости и, вероятно, тоски по Фрэнсису, практически на руках у ба.       Лора говорит, и ее голос эхом звучит в ушах. Стоит ей заикнуться о другом доме, как Трэвис поднимает взгляд — Кирни замолкает, глядя в темноту с увлеченным вниманием — и улыбается уголками губ.       Шериф ничего не говорит. Зверь у него под ребрами с интересом тянется к фото и едва ли не готов носом в него тыкаться в желании добраться до маленького тёплого бока.       — Трэвис? — зовет девушка тихо, и первая радость встречи отходит, оставляя за собой растерянность и страх.       Дура, ну что ты выдумала? Какая собака? Он постоянно в делах, когда будет ей заниматься? В конце концов…       Она не успевает додумать: Хэккет, сначала просто крайне мягко обхватив запястье пальцами, тянет на себя, и поцелуй выходит осторожным, трепетным даже, но от него дыхание перехватывает у обоих.       Кирни кажется, что она спятила, и едкий шепот на краю сознания идею подтверждает, но девушка терять их общую ниточку безумия не намерена.       Трэвису кажется, что это первое за столько лет Рождество, которое он хочет встретить.       Большим пальцем гладит тонкое запястье, скользит в ладонь, касаясь нежно, и Лора почему-то вздрагивает. Она тянется навстречу, ручник между их коленями очень мешает усесться удобно, но она все равно обвивает свободной рукой его шею, вынуждая углубить поцелуй.       От того, как Кирни податлива в этих касаниях, кровь ударяет в виски, подталкивает покрывать губы легкими кусами. И лишь когда девушка едва слышимо, скорее ощутимо, стонет, Хэккету хватает сил отстраниться.       Она не должна быть здесь.       Он не должен ее целовать.       Им вообще положено друг друга ненавидеть и бояться как огня, но вместо этого они опаляют друг друга, сжигают нутро и в пепле купаются, посыпанном поверх закопанного колодца.       — До отеля на твоем жучке не доедешь, — выдыхает шериф после небольшой паузы, потираясь носом о нежную щеку. — Там дорогу заносит всегда зимой, расчищают только на утро.       — Поедем на твоей?       — Поедем на моей.       Кирни держит глаза закрытыми, запоминает-вспоминает, каково это — касаться его, дышать одним воздухом, и в чужом тоне слышит улыбку.       — Только продукты надо забрать, — кивает Лора тихо, и Хэккет также приглушенно смеется:       — Ты даже еду купила?       — На всякий случай. Вдруг не прогонишь.       — А если бы прогнал?       — Осталась бы есть на твоем крыльце сырую курицу. Надеюсь, кстати, маринад получился. У тебя нет аллергии на апельсины?       В грудном смехе шерифа девушка слышит то, что хотела бы звать домом.       С Максом такого не было. Было звонкое, громкое, веселое счастье, каким дышит юность, упорная в своих ошибках.       С Трэвисом… не так. В нем потеряться хочется.       И Лора позволяет себе это, стоит мужчине переплести пальцы с ее и губами прижаться к светлому виску.       — Так… в отель Харбинджер?       И почему-то обоих пробивает на неловкий смех.