Поводок

      План был прост: заехать в отель, забрать щенка, уехать домой к шерифу. И не то чтобы       Лора не краснеет до корней волос, представляя: пробраться не только в душу, но и в холостяцкую нору, изучить досконально изнутри, покопаться в личном и высвободить всех демонов из клеток, куда он не пускал никого столько лет;       Трэвис не ощущает себя дурным юнцом, представляя: позволить стать еще ближе, дать снять с себя по слою секрет за секретом, стягивая с нее ткань за тканью, куда она предпочла пустить именно его, а не кого-то другого;       кто-то из них был против. Но…       На морозе запах острее. Втягивает воздух носом, загоняет глубоко в легкие, и там он прорастает лозой, облепляет шелком синих лепестков альвеолы.       На языке прогоркло-сладко. От металла никуда не деться: он разливается приятной тяжестью во рту, и ей остается только с трудом сглатывать.       Руки тянутся вперед в попытке схватить. Что-то в подкорке сопротивляется, скулит: нет, нельзя, не тронь, не навреди, но зубы щелкают перед самой пропастью чужих глаз. Когти впиваются в мягкую плоть, тянут на себя, разрывают с музыкальным треском: колокольца слышишь? были связки. К бальзамике цветистой смолы в воздухе добавляется кровь, и букет запахов пьянит.       Шепот смеется зло:       все правильно, девочка, так и должно быть.       Шепот эхом бьет в висках:       все правильно, девочка, сомкни челюсти на его глотке.       Шепот рычит, и лишь после она понимает, что звук доносится из собственной грудной клетки:       закончи то, что начала.       У него — сладкий страх по венам.       У нее — аконит корнями в лёгких.       Кирни с трудом разлепляет глаза. Радио шипит тихонько, вторит белому шуму снегопада за окном; Хэккет переключает волны, щелкает при повороте ручкой, но звук остается, заполняет машину неприятным шорохом.       У нее во рту все еще привкус металла.       — Долго спала? — хрипит, после чего откашливается тихо, потягиваясь.       — Минут пятнадцать. Чертова пурга, ничего не ловит.       — Как бы нам в этих сугробах не остаться.       Трэвис качает головой, старательно не смотрит на затянутые в темную ткань едва ли теплых колготок изящные колени.       — Не уверен, что к полуночи успеем домой.       — Домой?       — Я предложил забрать мелочь и встретить у меня, — шериф несколько растерянно скашивает взгляд, после чего поводит плечом. — Ты кивнула.       — А, — улыбается Лора все еще сонно. — Помню, что кивнула. Дорога сюда выдалась тяжелой, прости.       — Ты не замерзла? Сипишь, горло не болит?       У Лоры чешутся спросонья зубы и ноет язык по густоте горячей крови.       Лоре хочется смеяться, ведь он нежен с ней, со спящим в глубине монстром, но девушка лишь отмахивается:       — Это ото сна. Скоро пройдет.       Хэккет умалчивает, что в дреме девушка скулила тихо, хмурясь, неудобно устроившись виском на холодном стекле своей двери.       Кирни умалчивает, что в дреме рвала его плоть на части, как и множество кошмарных ночей до Рождества.       В первые недели просыпалась с криком: такой издают звери при своей победе; с таким хищник разрывает жертву — Лора видела на Дискавери еще в детстве. Макс сначала звал, пытался помочь очнуться ото сна. Приносил холодной воды, помогал дойти до ванны и справиться с желанием разбить зеркало над раковиной вдребезги.       Через месяц он переехал на диван. Лора кричать перестала — дышала только рвано, словно воздуха из открытого окна бесконечно мало, и смотрела в потолок, сжимая до царапин ладони в кулаки.       Бринли не снился. Не так часто, по крайней мере, чтобы запомнить: в каждом видении словно была установка, уверенность, что вот у него Все Будет Отлично.       С Трэвисом было иначе.       Ночь за ночью шепот советовал вырвать трахею и выгрызть сердце.       Ночь за ночью Лора тонула в черноте его глаз, ловила отблеск битого серебра в руке и позволяла себе запустить когти под ребра прежде, чем насадиться на осколок зеркала.       Ночь за ночью волчье проклятье прорастало аконитовой мыслью, бежало кровью из прокушенной губы по подбородку и будоражило органы чувств призраком его присутствия.       Кирни всматривается в профиль шерифа рядом. Ловит каждое движение ресниц, долго следит за поджатыми губами, медленно перетекает взглядом к кадыку и кончиком языка касается неосознанно своего клыка.       Интересно, она ли это — желание вгрызться в горячую плоть зубами и не отпускать, пока не прорастешь под кожей лозой из шрамов?       Не причинила боли, будучи монстром. Сможет ли удержаться в личине человека?       Лора Кирни ведь все-таки человек, верно?       Кончики пальцев улавливают отрезвляющую прохладу, когда девушка рисует на стекле своей двери незамысловатое солнце. Помнит его лучи, под которыми покидала месяцы назад лагерь под вой сирен и вспышки камер.       У Трэвиса объятия были теплыми, а глаза — пустыми.       У Лоры слезы были искренними, а прощание — оговоркой.       И только в грудине скреблось что-то, что не должно было выжить.       Шепот заставляет дрожь пробежать по спине, и ледяной голос касается уха едко:       уверена, что все еще человек, девочка?       Огромная серая тень бросается перед машиной, и в свете фар она кажется сошедшей со старой выцветшей фотографии.       У тени платье белое, а глаза — пустые.       У тени стон злобы и тоски искренний, а слышит одна лишь Лора. Закрывает уши, испуганно жмурится, увидев, как машина несется навстречу снегопаду и мертвым объятиям.       — Впереди! — только и успевает вскрикнуть девушка. Шериф оборачивается на нее непонимающе, всматривается в дорогу впереди — и уводит резко вправо, прочь с шоссе, на скользкий длинный съезд, вжимая педаль тормоза в пол.       Машину встряхивает, колеса по заснеженной колее едут еще добрых метров пять по инерции, после чего встревоженный мир за окнами наконец замирает. Лора держится за врезавшийся в грудь ремень безопасности, дышит тяжело, не видя ничего перед собой.       Трэвис что-то спрашивает у нее. Касается плеча, после отстегивает ремень и вынуждает повернуться к себе, осматривает внимательно голову, касается кончиками пальцев скулы, и лишь тогда она приходит в себя.       — Трэвис?       — Что ты видела?       Выходит резче, чем рассчитывал, и девушка вздрагивает.       Тревога на кончике языка отдает кислым. Смотрит своими голубыми глазами на него растерянно, так что сердце сжимается, и Хэккет про себя усмехается горько:       уверен, что она приехала к тебе, шериф?       — Я не знаю, — просто отзывается Лора. Ее подрагивающие пальцы в его ладонях; мужчина смотрит беспокойно, и пропасть вгрызается в ее нутро, давит молчание каблуком сапога. — Мне показалось, это… не знаю. Я не знаю!       Сердца у обоих бьются в глотке, кровь стучит в висках.       Страшно спросить. Страшно сказать все прямо.       — Цела? — шериф поворачивает ключ, заставляет заглохшего дизельного монстра нетерпеливо зарычать на морозе. Лора кивает активно, садится в кресле ровно. Смотрят вместе на заметающий выезд снег, и молчание держит, натягивает ниточку между ними снова.       Кирни не говорит, что Элайза с завидным для мертвеца упорством цепляется за ее плечо все эти месяцы.       Хэккет не говорит, что видел сейчас тень, как множество раз до — мельком, смутно, но достаточно, чтобы вновь начать отсчитывать дни до полнолуния.       — Прости, — тихо отзывается Кирни на третий проворот ключа медленно просыпающейся машины. Встревоженно поправляет край пальто и юбки, смотрит перед собой слепо. — Я, кажется, снова все порчу.       Мужчина вздыхает только тихо, потирает лоб устало.       Он знал: вернется она — вернутся и призраки.       Разозлиться бы. Взорваться, накричать, выйти из себя: вот, они на новом витке проклятой дорожки, и все из-за одной верткой девчонки, которая не может усидеть на месте в своем Нью-Йорке.       Вместо этого тянет за плечи к себе в объятия, утыкает носом в плечо и расцеловывает светлый висок с терпеливостью святого: даже если Кирни на плечах своих в дом ему принесет целый Ад, справятся как-нибудь. Поделят этот Ад на двоих, перепилят чудовищ и темные мысли.       Голубые глаза смотрят доверчиво снизу вверх, и хрупкое уставшее сердце пропускает удар.       — Все хорошо, — отвечает Трэвис тихо и дергает уголками губ в улыбке, короткой и успокаивающей. Дрожь в ее плечах к его счастью сходит на нет. — В такую пропасть и не то померещится. Сейчас заведемся, доедем до отеля, переждем там пургу. Курицу можем приготовить. Не зря же ты с маринадом возилась, верно?       Хэккет честно хочет лишь обсудить, что Рождество вполне успешно можно встретить и в Харбинджере.       Вместо этого засматривается на то, как Лора прикусывает нижнюю губу, затаив дыхание в его объятиях.       Кирни честно хочет лишь выслушать его, кивнув понятливо, ободряюще похлопать по руке: их никто нигде не ждет, некуда торопиться.       Вместо этого лежащая на предплечье ладонь соскальзывает на чужое колено, и девушка тянется навстречу неловкой улыбке, теряясь в темноте бездонных глаз.       Шепот кружит вокруг ее слуха, пытается перебить шум крови в ушах, когда она прижимается к самому уголку:       тебе здесь не место,       он тебя сгубит,       ты мне обязана.       От мыслей страшно, от снов, от видений, от возникающего на мгновения желания впиться и не отпускать — страшно, ведь границы размыты, и порой девушка перестает понимать, где кончается шепот и начинаются собственные мысли.       Он живет с Лорой все эти месяцы, приходит во снах беспокойным зудом где-то в глубине черепной коробки и липкой чернотой по краю зрения, стоит только подумать, что девушка наконец ухватила свободу за хвост.       Шепот не оставляет ее ни на минуту, но Кирни упорная.       Кирни добивается, чего пожелает.       Кирни нравится слышать рваное дыхание шерифа на своих губах, когда ладонь скользит по его колену вверх медленно, после бедра касаясь словно бы невинно.       — Нам нужно ехать, — отзывается приглушенно Хэккет, ощущая, как жар растекается по коже там, где касаются кончики пальцев через тонкую ткань брюк. — Иначе застрянем здесь на всю ночь.       Страх гонит кровь по сосудам, приносит ее к дурному от встряски мозгу, к влюбленному до смешного сердца, к ощутимо тянущему низу живота. И губы так близко к ее собственным; они дышат с шерифом единым теплом, когда пальцы чуть сжимаются на внутренней стороне бедра:       — Это такая уж плохая перспектива?       Лора думает, что может позволить себе немного глубоких вдохов, пока лепестки не обвивают легкие жадным полотном, а собственные демоны скребут все глубже и глубже.       — Боюсь, твой маленький рождественский подарок нас не поймет.       Трэвис думает, что в брюках машине слишком тесно для всех его горящих красной лампочкой мыслей о ней и что у него слишком мало осталось терпения, чтобы выдержать в ближайшее время еще одну такую атаку.       Кирни отстраняется. Трэвис выезжает на дорогу. Рука остается на бедре, и это помогает обоим удержать мысли на плаву.       Тени могут подождать, пока они рядом друг с другом.       Пальцы барабанят по плавному изгибу руля, выбивают незамысловатый ритм, звучащий где-то на кончике его языка. Трэвис старательно вглядывается в темноту дороги, разгоняемую приглушенным светом фар, пытаясь сосредоточиться на мелькающих знаках, а не на ее ладони.       Кирни, оказывается, чертовски смела, когда чего-то хочет.       Лора улыбается, ерзает на переднем сидении машины, глядя за окно на кружащиеся в воздухе снежинки. Уверена, что перепачкала чужие губы помадой, но не торопится сообщать об этом; покусывает лишь нижнюю свою довольно, пытаясь не быть слишком навязчивой.       Шериф, оказывается, чертовски голодно пожирает ее глазами, когда пытается сдержаться.       До Харбинджера ехать меньше часа. Отель стар, наверное, как фамилия Хэккетов, дышит пылью и одет в выцветшую отделку шестидесятых. Сам по себе напоминает позабытый кукольный домик, аккуратный, но никому не нужный — гостей почти не бывает.       Точнее, не бывало. Осенью случился наплыв из-за дурацких подкастов, и деньги наконец вспомнили свой путь в поскрипывающую при открытии кассу. Пыль выбили, цвета обновили, но невидимая рука утвердила оставить все ту же нежную ностальгию по времени, которое в маленьком Норт-Килле уже мало кто помнит.       Лоре нравится, хотя увидеть успела пока мало. У места есть своеобразное очарование, и, если бы не прошлое, которое в этом отеле не случилось, можно было бы наречь его уютным.       На вопрос о номере Кирни растерянно поводит плечами. Парнишка за регистрацией встречает вежливой улыбкой: щенок, конечно, в порядке, накормлен и напоен, но держать его до самого праздника в каморке администрации не могут, так что получите, распишитесь.       Лора спешит перехватить коробку с мирно посапывающим зверьком, после чего отходит в сторону от стойки. Шериф следует, стреляет глазами, пытаясь высмотреть хотя бы щелочку, через которую можно взглянуть на собачье дитя, но девушка нарочно, хмыкнув тихо, держит ее плотно закрытой.       Трэвис напоминает ребенка, ожидающего подарок, о котором он в курсе, но до которого не может добраться. В темноте глаз светится радость, и Лора отмечает, что впервые видит его… таким.       Живым. Довольным. Он не улыбается широко и не смеется громко; только смотрит своей горящей тьмой на нее ласково, и у Кирни сердце сжимается в неге:       черт с ними, ее кошмарами и его монстрами — подобный его взгляд стоил всего, что они прошли.       — Ты говорила, что сняла номер, — на самое ухо говорит Хэккет, вздернув брови. Лора отвечает со вздохом шепотом:       — Ну… я рассчитывала снять номер. Опять же: не знала, как ты среагируешь. Может, мне пришлось бы вернуться за собакой и поехать обратно?       — До Рождества не добралась бы, — качает головой Трэвис, и почему-то в его голосе сквозит едва спрятанное от чужих ушей веселье.       Возможно, он просто не допускает мысли, что дал бы ей уехать, и от этого щеки разгораются ощутимее.       — У нас много свободных номеров, — парнишка кивает на расчлененную миниатюрными бревнышками доску, в углублениях которой висят ключи с ярлычками. — Могу предложить…       — Двести пятый, — прерывает его Трэвис, после чего шарится по карманам, разыскивая что-то. Кирни смотрит задумчиво.       У него… собственный номер в старом отеле?       — Конечно, ключ должен быть у вас. Мы заменили лампочку в холодильнике… после того случая. Больше барахлить не должна.       — А вот на этом спасибо.       — Полотенца, постельное белье — там все в запасе. Нужно что-то еще?       — Нам нужно что-то еще? — Трэвис оборачивается к Лоре, но та лишь удивленно несколько раз моргает.       — Не знаю. Нет, наверное.       Хэккет кивает, вытаскивает наконец из внутреннего кармана ключ с синим — не красным, как у остальных, — номерком; администратор кивает, окликает за дверь какую-то Люси — а, она встречала ее днем и забирала щенка, точно! — и спешит заверить, что беспокоить их никто не собирается, а этаж и вовсе пустует.       — Значит, никаких соседей? — усмехается Лора, следуя с шерифом по коридору, и бордовый ковер под ногами глушит шаги.       — У этого номера в принципе не бывает соседей, — в голосе его довольная насмешка, и почему-то девушке бесконечно это нравится. — Что-то вроде… корпоративной квартиры, если грубо.       — Это как?       — Это мы наркокартель накрывали, — ключик щелкает в замке тихо, Трэвис открывает дверь с плеча. — Наладили через город трафик лет так… давно, в общем. В отеле все проворачивали, нужна была точка для слежки.       Лора входит следом, придерживает коробку со всей аккуратностью. Рассматривает удивительно большое для такого старого места помещение, нежно-полосатые стены и темно-красные пятна в виде ковра и покрывал на диване и постелях.       К ее удивлению, их здесь целых две. А еще есть кухня, и Хэккет, скинув обувь в прихожей, с пакетами стремится в первую очередь именно туда.       — И правда, скорее уж квартира, — Кирни со смешком устраивается на диване вместе со своей ношей и наблюдает только, как принимается мужчина ходить из одного конца в другой, исследуя-вспоминая расположение вещей на полках.       И вовсе он не бросает нетерпеливые взгляды на коробку, совсем нет.       — А сейчас ей не пользуетесь?       — Нет, — шериф шуршит пакетами из-за угла кухни, достает овощи с некоторым удивлением — черт, Лора действительно хорошенько подготовилась. — Ключ всегда с собой, вдруг что, но теперь это просто номер. Надеюсь, им и останется.       — А ничего, что ты… используешь его для личных целей? Официально это ведь не совсем позволено, да?       Почему-то девушке нравится думать, что Хэккет готов нарушить ради нее закон. Даже если за его соблюдением следит только он сам.       А может, не даже — тем более.       Шуршание прекращается. Коробку Кирни устраивает рядом с собой прежде, чем Трэвис показывается в дверном проеме.       На предплечьях, оголенных завернутыми до локтей рукавами, она видит шрамы, и один бросается в глаза пожаром: след собственных зубов никуда не исчез, поселился на его коже и, вполне вероятно, в памяти надежно.       Тем страннее видеть в гиблой темноте глаз искры улыбки, пока шериф со всей серьезностью подходит ближе:       — Как минимум злоупотребление полномочиями, и за это грозит статья, — говорит мужчина приглушенно, и Лора ощущает, как против воли улыбается — то ли из-за чужого положительного настроя, то ли из-за того, как заниженный голос волной тепла прокатывается по пояснице. — Но мы же никому не скажем, верно?       — Верно, — кивает Кирни, и сердце заходится от того, как темнота чужих глаз любуется ей: откровенно, не прячась и не пытаясь сделать вид, что это не важно.       Почему-то мужчине кажется, что важнее упавших на лоб светлых прядей нет ничего, даже щенка в коробке, и спешит их убрать, заведя за нежное ухо.       — Ладно уж, — сдается Кирни с тихим смешком и качает головой так, чтобы щекой задеть замеревшую рядом ладонь. — Садись, буду поздравлять.       Но, вместо того, чтобы устроиться рядом на диване, шериф опускается перед девушкой на колено. Чернота смотрит на нее с улыбкой во взгляде, когда кончики пальцев проводят по икре к краю кожаных сапожек.       — Вы никогда не отличались терпением, мэм, — она поклясться готова, что так урчать могут одни лишь коты, и диссонанс с волчьей натурой выбивает из груди весь воздух: собачка на обуви едет неторопливо вниз. — Сними пока пальто, быстрее согреешься.       — Я не замерзла, — лжет Лора с едва сдерживаемой улыбкой, скидывая холодную одежду с плеч себе за спину. Трэвис расправляется с застежкой на втором сапоге, стягивает неспешно оба. Заключает в клетку из теплых пальцев ступню, проводит ладонью по подъему осторожно, и хмык звучит слишком громко в тишине их большого номера.       — Я заметил, — качает мужчина головой. Растирает неспешно вечно теплыми руками по очереди обе лодыжки и пальцы, не отрывая от лица цепкого взгляда.       Желание свести ноги подталкивает ее колени сойтись, и шериф делает вид, словно не видит каждой маленькой детали ее реакций.       А заодно — и мелькнувшего оголенного участка кожи между, как оказалось, высокими чулками и бельем.       Чертовка.       — И надо было тебе зимой ехать в нашу глушь в таком виде? — Хэккет беззлобно усмехается, бросает короткий взгляд на колени у своего лица — и сразу же обратно к глазам,       если посмотрит чуть дольше, то не сдержится, подастся навстречу с голодной жадностью до ее тепла; надо неспешно, чтобы сама позвала, чтобы потянулась к рукам, раскрылась, подставилась,       и проводит ладонью вверх, останавливая ее на округлом суставе.       Один-один, мисс Кирни, говорят его глаза, и девушка поджимает губы, едва слышно выдыхая через нос.       — Надо было, — ерзает она на диванчике коротко и с удовольствием отмечает, как пальцы мягко сжимают колено в стремлении остановить. — Не могла же я в праздник приехать черт знает в чем?       к тебе она пропускает, понимая, что Трэвис считает, додумает, поймет сам, умный ведь мальчик.       Шепот зло выдыхает за ухом:       он доверяет, сейчас пора,       но Лора отгоняет его прочь, глушит собственным громким ближе, ближе, ближе, засевшим между светлыми висками, после чего накрывает ладонь, гладит тыльную сторону, свободной рукой разматывая шарф.       У ее рубашки непозволительно девственно застегнуты все пуговицы, и Трэвиса это почти раздражает.       — Теперь мы готовы приступить к подарку? — светлые брови изогнуты смешливо; рука покидает чужую, и Кирни между собой и коробкой устраивает из массивного шарфа подобие гнезда или подушки.       Оттуда слышится тихий пищащий зевок, и взгляды останавливаются на источнике.       У шерифа горят глаза чем-то теплым, светлым, странно нежным для его огрубевшей тьмы, и с ее коленей Хэккет переключается на коробку. Открывает ее бережно, откладывает в сторону крышку, после чего, не меняя положения, запускает руки в глубину — не глядя.       Улыбка растягивает губы сама собой, когда пальцы нащупывают теплый меховой комок. Трэвис оборачивается на Лору, и та кивает одобрительно.       Щенок оказывается едва больше его ладоней. Девочка крутит головой, уши ее дергаются заинтересованно, и большие черные глаза смотрят с интересом на окружающий ее мир: тот заметно больше коробки, в которой она провела день, но, кажется, меньше белого помещения больницы, куда ее носила Лора перед отъездом.       А еще тут тепло, вкусно пахнет и смотрят с добротой, и щенок подает звонкий голос, глядя на незнакомца с осторожными руками.       Шериф моргает часто, рассматривая зверя, после чего, прижав его к груди, усаживается на пол рядом с диваном, так и не находя слов.       Лора их, собственно, и не ждет. Лора тянется следом, облокачивается на свои колени и чешет малышку за ухом, не отрывая взгляда от мужчины.       Кажется, свет ее голубых глаз коснулся и его: Хэккет шепчет зверьку на ухо приветствия, и собачье дитя ерзает в ладонях у его груди, облизывается и короткими лапами перебирает, пытаясь то ли схватить руку, то ли забраться на плечо. И Хэккет явно не против.       Ему не стыдно даже, когда он смаргивает набежавшую на глаза влагу, за разбежавшееся по сердцу по-наивному детское счастье. Смотрит снизу вверх на девушку сам преданным и любящим псом, и в ответ на ухо слышит искрометно-нежное:       — С рождеством, Трэвис.       Его имя с каждым разом она произносит все интимнее, мягче, и воздух замирает на мгновение, попадает в легкие с задержкой.       Трэвису дарить в ответ нечего, кроме своего хрупкого уставшего сердца.       Лоре кроме него, собственно, иных подарков не нужно.       Она тянется первой, прижимается губами к чужим невинно и собирается отстраниться, но шериф не дает: следует за ее движением от него, втягивает в поцелуй мягкий, отчаянно-открытый, как и нутро его грудной клетки перед ней.       Приручила, посадила на поводок, щелкнула пряжкой на ремешке. А мужчина с какой-то стати и не против.       А может, он сам натянул этот ошейник?       Шепот касается сердца когтями зло:       бешеного пса надо пристрелить из его же пистолета,       но Лора лишь треплет перекочевавшего на ее руки щенка по холке.       Ее бешеный пес возится на кухне с продуктами с удовольствием шефа, еле слышно под нос себе бурчит слова песен, когда среди скаченных на ее телефон треков находятся The Beatles, и ругает старую печку, потому что курицу придется держать в ней часа три, а до полуночи всего два с половиной.       Кирни видеть его таким нравится до дрожи в ногах: шериф наконец-то действительно живой, настоящий, дышащий.       Кирни этой жизни вдохнуть хочет полной грудью, прикоснуться, впитать, запомнить каждый звук, и, пока Хэккет склоняется над миской новоиспеченной Нэнси с пакетиком корма, усаживается на кухонной стойке, болтая ногами.       В руке — по бокалу красного, и мужчина цокает языком довольно:       — Быстро же вы, мэм, — качает он головой после первого глотка. — На голодный желудок хмелеешь быстрее, в курсе?       — В курсе, — кивает Лора, и в голубом свете ее танцуют черти. — А ты в курсе, что мне до «мэм» еще лет двадцать и я просила не называть так?       Хэккет задумывается. Встает к ней вплотную, перед сомкнутыми коленями, и поправляет нарочито внимательно складку на юбке, подняв многозначительный взгляд к потолку. Лора, в отместку, снимает пылинки с его плеча, затем лишь устраивая ладонь ближе к шее, поправляя воротник рубашки.       — Ох, давно это было… разве, кстати, не чем-то вроде послабления за хорошее поведение?       Девушке до зубного скрипа хочется, чтобы пальцы с подола скользнули ниже, добрались до нежной кожи и сжали, но Трэвис лишь обводит знакомым движением ладонью колено.       — А сейчас я недостаточно хорошо себя веду, чтобы заслужить… такое послабление?       Мужчине до искр из глаз хочется, чтобы пальцы с плеча оказались в волосах, чтобы ногтями осторожно прошлась по коже головы, сжала и потянула, но Лора лишь большим пальцем стирает след собственной помады с его щеки.       — Не думаю, что у тебя получится в этот раз меня разжалобить.       — Черт, я думала тебя просто попросить.       В темных глазах мелькает что-то глубоко и давно спрятанное, тяжелое и важное, и демоны ее голубого света тянутся к этому, хватаются за любую возможность вытащить наружу: Кирни переносит ладонь с плеча на галстук, наматывает на руку и тянет на себя, вынуждая податься вперед.       У него — постоянная ответственность, от которой смертельно устал.       У нее — желание оплести его сердце лозой и прорасти насквозь, подарив покой.       — Ты же сделаешь, если я тебя попрошу? — шепчет она на самое ухо и слышит судорожный, сдерживаемый вздох, стоит обнять коленями чужие бедра крепко.       В руке все еще сжимает бокал и желание осушить его залпом сипотой селится в горле:       — Зависит от того, как будешь просить.       У Лоры в голубом свете снова селится невидимое золото, и зубы смыкаются осторожно на мочке уха, когда она отставляет свой сосуд в сторону.       У Трэвиса в черноте снова зверь скребется загнанно, просится наружу, чуя то ли беду, то ли сладкий запах ее духов, когда он опрокидывает вино одним глотком в себя и устраивает бокал рядом с чужим.       Ему не обязательно спрашивать.       Ей не обязательно показывать.       Пальцы касаются трепетно. Скользят от колен выше, не задирают, но проникают под юбку, останавливаются на кромке чулок. Поцелуй медленный и хмельной, но не пьяный: Лора принимает на пробу его язык с улыбкой, примеряется, исследуя своим. Она зарывается в темные пряди, касается затылка и ловит рваный выдох губами, стоит задеть ноготками кожу.       Податлив к ее касаниям настолько, что низ живота тянет сладко с новой силой: будет говорить «пожалуйста» приказным тоном, лишь бы он продолжал ластиться.       Шериф расцеловывает изгиб бледной шеи, переключает руки на задачку с семью элементами — пуговицы послушно выскальзывают из петель, и, стоит острым ключицам показаться из-под ткани, обводит их сухими губами. Находит ими пульс, касается кончиком языка и улыбается, улавливая неровное дыхание у своего уха.       Лоре хочется больше и быстрее, накинуться голодным монстром на горячую кровь. Пальцы путаются в попытке расстегнуть его рубашку, останавливаются на четвертой: этого хватает, чтобы завести ладонь под одежду и устроить ее поверх бьющегося с силой и жаждой сердца.       Трэвис торопиться не намерен.       Позволяет чужим рукам провести по череде шрамов на своей груди, скользнуть на плечи и потянуть черную ткань настойчиво. Сам за биением чужим следует, выцеловывает дорожку до солнечного сплетения и здесь останавливается, носом трется, подняв черный взгляд на покрасневшее от неги лицо.       Ему чувствовать бы себя предателем, безумцем, извратом; от погасшей в ее свете ненависти за смерть близких до разницы в возрасте, от которой не сбежишь на край света — все в его тяге неверно, но Хэккету впервые кажется, что он на своем месте.       Особенно, если это место — сжимающие его бедра изящные колени.       Скользит по ним теплыми ладонями, приподнимает ткань юбки, чтобы обхватить крепко и подтянуть ближе к краю, вжимаясь, и Лора стонет тихо, теснее обвивая ногами. Она расцеловывает нежную кожу за ухом, оставляя алые смазанные следы своего желания, и позволяет снять с себя мешающую подобраться ближе блузку.       Лиф остается на месте, замочек не щелкает под чужими пальцами. Шериф бережно спускает лямки с плеч, расцеловывает оставшиеся на коже следы и оттягивает чашки ниже, оголяя грудь. Припадает к ней, касается губами ласково, прежде чем языком обвести напряженный сосок, и Кирни чувствует, что белье ее влажное, вероятно, насквозь.       Ей бы чувствовать себя больной, дурной, отвратительной; от разбитых отношений с хорошим парнем до болезненных воспоминаний о чужих смертях на ее руках — все в ее желании неверно, но Кирни впервые кажется, что она в собственной голове осталась наконец одна.       Взгляд цепляется за серую тень у стены гостиной: она висит неясным туманом над увлеченно играющим с мячиком щенком в углу, после чего смотрит на Лору своими пустыми глазами.       Девушка жмурится и позволяет себе застонать в голос, когда к ласкающему ее грудь жадному рту прибавляются пальцы, неспешно исследующие внутреннюю сторону ее бедер.       Шепот яростно скребет череп изнутри когтями:       гребаная шлюха, он не спасет тебя!       но Кирни только выдыхает рвано, стоит шерифу натянуть ткань, издевательски проникая через нее на жалкие миллиметры в лоно.       — Трэвис…       Зовет так, словно его имя — что-то важное, и от этого сердце заходится в искренности.       Лора теряется в чужом взгляде на мгновение, дышит тяжело. Трэвис находит ее руку и сам опускает на свою же макушку: пожалуйста, милая, я весь твой, только скажи.       И она говорит.       — Ниже, — выдыхает, цепляясь светом голубым за влажный блеск на его губах, зарывается пальцами в пряди и давит на затылок. Наклонившийся до этого к ее груди, мужчина вовсе опускается на колени, и есть в этом жесте что-то более личное, чем все их касания до.       Зверь где-то там, в глубине грудной клетки, рычит победно, когда Хэккет тянет полоску белья прочь и устраивает ноги на своих плечах, придерживая их, бледные и мягкие. Впивается пальцами с силой, сразу же отпуская, и языком проводит по складкам с жадностью, неспешно, собирая смазку кончиком и перераспределяя.       Ее собственный голод передался ему с поцелуями и стонами, и Трэвис обнимает таз крепко, удерживая верткие бедра на месте: Лора задыхается в попытке позвать его, но слова не идут. Стимуляция яркая, уверенная; шериф вылизывает ее самозабвенно, и Кирни не уверена, что не испачкает влагой стойку под собой.       — Пальцы, — еле выдыхает она, сжимая пряди с силой, тянет на себя и заставляет поднять взгляд прикрытых черных глаз на себя. — Пожалуйста, Трэвис.       Ловит не сразу; он фокусируется пару секунд, после чего смотрит трезво — и хищно.       Хорошим мальчиком из-за этого взгляда назвать его тяжело,       девушка читает в пропасти его страсти желание взять ее прямо здесь, на этой чертовой стойке, овладеть, вырвать собственное имя с уст в сорванном крике, а после снова и снова, заполняя собой все пространство и мысли,       но она все-таки шепчет.       И он, увлеченный ее вкусом, снова — верная псина, смотрящая из черноты влюбленно.       Вздрагивает едва уловимо под пальцами, скользнувшими к холке, припадает губами вновь и одновременно вводит указательный, вынуждая тихо вскрикнуть и схватиться до белеющих костяшек за край стойки.       Собственное возбуждение болью пульсирует в брюках, пронизывает позвоночник, и игнорировать его выходит лишь до момента, когда горячие стенки обхватывают тесно не одну фалангу, а до костяшек, полностью. Сжимаются, стоит ему качнуть рукой, затем второй раз, третий; неспешно, почти полностью выходя, чтобы вновь погрузиться максимально глубоко.       Лора стонет, почти хнычет сладко, зовет его — Трэвис, Трэвис, о боже, Трэвис! — и подмахивает бедрами, откинув в удовольствии светловолосую голову.       Хэккет фокусирует взгляд на ней, смотрит снизу вверх и про себя признает, что готов на нее, иконописную, молиться,       после чего вводит второй и разводит пальцы ножницами в глубине, вырывая всхлип с ее перепачканных помадой губ.       Хватка то усиливается, то выпускает пряди; гладит по макушке в мимолетной неге, после чего наконец Кирни убирает руку с его головы, занимает ее собственной грудью и сминает со стоном.       Шепот не пробивается. В голове — долгожданная пустота, и тень, висящая прямо под потолком, над ними, не имеет значения.       Лора перехватывает запястье, останавливает толчки и привлекает чужое внимание лишь для того, чтобы податься навстречу самостоятельно, насадиться несколько раз глубоко. Взглядом цепляется за горящую тьму, сжимается со стоном. Открывает было рот, чтобы предупредить, но мужчина осторожно добавляет третий, и от ощущения заполненности Кирни вздрагивает, перекинутая удовольствием за грань.       Он толкается неспешно, растягивает, проникает глубоко, позволяя насладиться дополнительными мгновениями прошивающих волн. Лишь когда девушка затихает, выдыхает облегченно, он замедляется, высвобождает руку. Ждет, пока свет голубых глаз остановится на нем, проследит за каждым жестом.       Точно увидит, как слизывает ее влагу с собственных пальцев, после оставляя поцелуй на внутренней стороне бедра.       У самого в голове все плывет, когда выпрямляется, ведомый ее ладонями на своих плечах; Лора целует с жадностью, улыбается мысли, что собирает с его губ собственный вкус. Ноги дрожат, и Трэвис проводит по ним ласково, гладит успокаивающе.       Лора смотрит в темные глаза, все еще подрагивающими руками расправляется-таки с форменной рубашкой. Проводит кончиками пальцев по торсу, — в его возрасте быть в настолько хорошей форме просто неприлично — касается шрамов с осторожностью. Хэккет снова сосредотачивается на ее шее, расцеловывает, оставляя едва алеющие следы. Ладонь касается края штанов, проходится по ремню, скользит ниже и накрывает заметный изгиб.       От едва уловимого касания шериф млеет, и Лора с жестоким удовольствием отмечает: таким он нравится ей еще больше.       Открытым как рана, беспомощным, доверчивым.       Трэвис оглаживает бедра, едва удерживается от того, чтобы не устроить руку снова у чужого паха. Пряжка щелкает, давление брюк ослабевает, но шериф останавливает ее, перехватывает запястья, чтобы прижать к губам.       В глазах вместе с голодом плещется нежность — безграничная и, кажется, такая неуместная в животном мире страха и ужасов. Кирни рассматривает ее внимательно, после чего соскальзывает со стойки, на гудящих все еще ногах проходит к дивану, призывая следовать, и мужчина усмехается сипло в попытке сдержать нетерпение:       — Хочешь каждый элемент мебели здесь пометить?       Пометить — оставить кусочек себя, след, запах, звук, черточку и царапинку в каждом уголке этой квартиры, чтобы никто из них не смел забыть, что случилось здесь в Рождество.       Девушке идея нравится.       Трэвис опускается на диван, откидывается на спинку; Лора — на колени перед ним, на пол. В черноте читается искреннее удивление, но Кирни шикает на попытку притянуть к себе: снимает мешающие брюки вместе с бельем и не может не отметить влажное пятно на светлой ткани.       У нее руки всегда несколько прохладные. Пальцы контрастом касаются истекающей головки, едва ощутимо задевают, заключая в кольцо, и проводят до основания, и мужчину встряхивает так, что приходится впиться с силой в подлокотник.       От того, как ее губы со смазанной помадой смотрятся на его плоти, становится так хорошо, что почти плохо; его хватает на то, чтобы попытаться выровнять дыхание, прежде чем горячий влажный рот принимает не глубоко, но жадно.       С Максом Лора проворачивала такое всего пару раз, да еще и преимущественно в нетрезвом виде. Обоим было как-то не так, при всем опыте прочитанного и просмотренного, и девушка бы засомневалась, стоит ли, если бы не реакция шерифа на касания к ней самой.       Макс никогда не был на грани того, чтобы кончить без рук, вылизывая ее.       Кирни обводит головку языком, сжимает кольцо у основания и втягивает щеки несколько раз. Хэккет стонет — низко, грудно, рвано — и с трудом удерживает бедра на месте, сверху вниз глядя мутно.       Ему не нужно говорить вслух, чтобы она уловила пресловутое «пожалуйста». Но Лоре хочется его услышать, поэтому она не разжимает пальцев, продолжая ласкать чувствительную головку с упорством, подводя, но не давая перейти грань.       — Лора, — едва слышно шепчет Трэвис, и девушка уверена, что ей необходимо видеть его таким чаще. — Лора, милая…       Осторожно подается навстречу рту и рукам, но Кирни отстраняется, смотрит снизу вверх строго:       — Я не разрешала.       Хэккет задерживает дыхание, пытаясь справиться с дрожью от тона чужого голоса, но выходит плохо. Укладывает ладонь на светлый затылок, поглаживает, пропускает через пальцы пшеничный шелк, после небольшой паузы наконец вспоминая, как говорить:       — Лора, пожалуйста.       У нее внутри все переворачивается, когда цепляется за влагу в черноте взгляда; послушный пес, он держит собственную беспомощность на расстоянии, желая быть достаточно хорошим.       И Лора говорит.       Зовет его хорошим мальчиком снова, больше не оттягивая возбуждение, не удерживая пальцы сжатыми у основания. Вибрация голоса проходит по плоти, заставляет все внутри сжаться — и распрямиться острой пружиной, накрывая с головой. Кирни ловит чужое удовольствие губами, до последней капли, закашливается только слегка, после с довольством смотрит за тем, как тяжело шериф дышит, рассматривая с разморенной улыбкой ее сверху вниз.       Наверное, все то, что было между ними когда-то давно, стоило его доверчивого сбитого дыхания и безмолвного признания одними глазами.       Он из-под век следит, как Лора поднимается, наклоняется к нему, носом потирается о скулу. Он обвивает ее талию руками, утягивает на колени, но почти сразу же выпускает: обоим было бы неплохо выпить водички.       Девушка оглядывается, замечает уснувшую с мячиком в лапах Нэнси и не видит серой тени над их головами.       Может, оно и хорошо, что не вышло добраться до отеля летом. Ощущения были бы… другими.