Планета с сокровищами

Доктор Делберт Доплер, капитан Амелия Смоллет и много кто ещё попросили меня написать всё, что я знаю об Планете Сокровищ. Им хочется, чтобы я рассказал всю историю, с самого начала до конца, не скрывая никаких подробностей, кроме астрономического положения планеты. Указывать, где находится эта планета, в настоящее время ещё невозможно, так как и теперь там хранятся сокровища, которых мы не вывезли. И вот в нынешнее время, я берусь за письмо и мысленно возвращаюсь к тому времени, когда у моей матери была гостиница "Бенбоу" и в этой гостинице поселился незнакомый никому господин. Я помню, словно это было вчера, как, на огромной скорости, его корабль рухнул невдалеке от нашей гостиницы, и как, тяжело ступая, он дотащился до наших дверей, волоча на себе свой морской сундук. Это была черепаха, внушительного роста. Его лапы были шершавые, оканчивались большими когтями. Помню, как незнакомец, посвистывая, оглядел нашу гостиницу и вдруг загорланил старую песню, которую потом пел так часто: Два десятка людей и Чёрта сундук Йо-хо-хо и вина бутылка! Голос у него был низкий и грубый. Стоило моей матери выйти к нему, как он грубо потребовал вина. Вино было ему подано, и он с видом знатока принялся не спеша смаковать каждый глоток. Пил и поглядывал, то на пасмурное небо, то на вывеску гостиницы. - Местечко удобное, - сказал он наконец. - Неплохое место для гостиницы. Много народу? Мать ответила, что нет, к сожалению, очень немного. - Ну что же! - сказал незнакомец. - Эта... как раз для меня... Эй, приятель! - крикнул он мне. - Иди сюда и помоги мне втащить сундук... Я проживу здесь немного, - продолжал он. - Вино и яичница с беконом - вот и всё, что мне нужно. Как меня называть? Ну что же, зовите меня квартирмейстером... Эге, я вижу, чего вы хотите! Вот! И он швырнул на порог 4-5 золотых друблона. — Когда эти кончатся, можете прийти и сказать, — проговорил он сурово и взглянул на мать, как начальник. И действительно, хотя одежда у него была плоховата, а речь отличалась грубостью, он не был похож на простого матроса. Скорее его можно было принять за штурмана или шкипера, который привык, чтобы ему подчинялись. Чувствовалось, что он любит давать волю своему кулаку. Тестуд* он был молчаливый. Целыми днями бродил по берегу бухты или взбирался на скалы с медной подзорной трубой. По вечерам он сидел в общей комнате в самом углу, у огня, и пил вино, слегка разбавляя его водой. Он не отвечал, если с ним заговаривали. Только окинет свирепым взглядом и засвистит носом, как корабельная сирена в тумане. Вскоре мы и наши посетители научились оставлять его в покое. Каждый день, вернувшись с прогулки, он справлялся, не проходили ли по нашей дороге какие-нибудь моряки. Сначала мы думали, что ему не хватало компании таких же забулдыг, как он сам. Но под конец мы стали понимать, что он желает быть подальше от них. Если какой-нибудь моряк, пробираясь по прибрежной дороге в Бристоль, останавливался в «Бенбоу», квартирмейстер сначала разглядывал его из-за дверной занавески и только после этого выходил в гостиную. В присутствии подобных личностей он всегда сидел тихо, как мышь. Я-то знал, в чем тут дело, потому что квартирмейстер поделился со мной своей тревогой. Однажды он отвел меня в сторону и пообещал платить мне седьмого числа каждого месяца по 5 серебрянных, если я буду «в оба глаза смотреть, не появится ли где киборг», и сообщу ему сразу же, как только увижу такого. Когда наступало седьмое число и я обращался к нему за обещанным жалованьем, он только трубил носом и свирепо глядел на меня. Но не проходило и недели, как, подумав, он приносил мне монетку и повторял приказание не пропустить «киборга». Этот киборг преследовал меня даже во сне. Бурными ночами, когда ветер сотрясал все четыре угла нашего дома, а прибой ревел в бухте и в утесах, он снился мне на тысячу ладов, в виде тысячи разных дьяволов. Недешево доставались мне мои 5 серебряных за каждый месяц: я расплачивался за них этими отвратительными снами. Но как ни страшен был для меня киборг, самого квартирмейстера я боялся гораздо меньше, чем все остальные. В иные вечера он выпивал столько вина с водой, что голова у него шла ходуном, и тогда он долго оставался в гостинице и распевал свои старинные, дикие, жестокие морские песни, не обращая внимания ни на кого из присутствующих. А случалось и так, что он приглашал всех к своему столу и требовал стаканы. Приглашенные дрожали от испуга, а он заставлял их либо слушать его рассказы о морских приключениях, либо подпевать ему хором. Стены нашего дома содрогались тогда от «Йо-хо-хо, и вина бутылка », так как все посетители, боясь его неистового гнева, старались перекричать один другого и петь как можно громче, лишь бы квартирмейстер остался ими доволен, потому что в такие часы он был необузданно грозен: то стучал кулаком по столу, требуя, чтобы все замолчали; то приходил в ярость, если кто-нибудь перебивал его речь, задавал ему какой-нибудь вопрос; то, наоборот, свирепел, если к нему обращались с вопросами, так как, по его мнению, это доказывало, что слушают его невнимательно. Он никого не выпускал из гостиницы — компания могла разойтись лишь тогда, когда им овладевала дремота от выпитого вина и он, шатаясь, ковылял к своей постели. Но страшнее всего были его рассказы. Ужасные рассказы о казнях, о выбрасывании матросов прямо в эфириум, о штормах и разбойничьих гнезда. Судя по его рассказам, он провел всю свою жизнь среди самых отъявленных злодеев, какие только бывали на море. А брань, которая вылетала из его рта после каждого слова, пугала наших простодушных деревенских постояльцев не меньше, чем преступления, о которых он говорил. Мать постоянно твердила, что нам придется закрыть наш трактир: квартирмейстер отвадит от нас всех посетителей. Кому охота подвергаться таким издевательствам и дрожать от ужаса по дороге домой! Однако я думаю, что квартирмейстер, напротив, приносил нам скорее выгоду. Правда, посетители боялись его, но через день их снова тянуло к нему. В тихую, захолустную жизнь он внес какую-то приятную тревогу. Среди молодежи нашлись даже поклонники капитана, заявлявшие, что они восхищаются им. «Настоящий морской волк, насквозь просоленный морем!» — восклицали они. По их словам, именно такие люди, как наш капитан, сделали Земную Империю грозой всех своих врагов. Но, с другой стороны, этот представитель Тестудов действительно приносил нам убытки. Неделя проходила за неделей, месяц за месяцем; деньги, которые он дал нам при своем появлении, давно уже были истрачены, а новых денег он не платил, и у матери не хватало духу потребовать их. Стоило ей заикнуться о плате, как квартирмейстер с яростью принимался сопеть; это было даже не сопенье, а рычанье; он так смотрел на мать, что та в ужасе вылетала из комнаты. Я видел, как после подобных попыток она в отчаянье ломала себе руки. За все время своего пребывания у нас квартирмейстер ходил в одной и той же одежде, только приобрел у разносчика несколько пар перчаток. Один край его шляпы обвис; квартирмейстер так и оставил его, хотя при сильном ветре это было большим неудобством. Я хорошо помню, какой у него был драный плащ; сколько он ни чинил его наверху, в своей комнате, в конце концов плад превратился в лохмотья. Никаких писем он никогда не писал и не получал ниоткуда. И никогда ни с кем не разговаривал, разве только если был очень пьян. И никто из нас никогда не видел, чтобы он открывал свой сундук. Только один-единственный раз квартирмейстеру посмели перечить. Как-то вечером к больному пришел доктор Доплер. Он осмотрел пациента, наскоро съел обед, которым угостила его моя мать, и спустился в общую комнату выкурить трубку, поджидая, когда приведут ему Амфишейл*. Она осталась в деревушке, так как в старом «Бенбоу» не было конюшни. В общую комнату ввел его я и помню, как этот изящный, щегольски одетый доктор, черноглазый, прекрасно воспитанный, поразил меня своим несходством с деревенскими увальнями, посещавшими наш трактир. Особенно резко отличался он от нашего вороньего пугала, грязного, мрачного, грузного пирата, который надрызгался вина и сидел, навалившись локтями на стол. Вдруг квартирмейстер заревел свою вечную песню: Два десятка людей и чёрта ларец Йо-хо-хо и вина бутылка Первое время я думал, что «чёрта ларец» — это тот самый сундук, который стоит наверху, в комнате квартирмейстера. В моих страшных снах этот сундук нередко возникал передо мною вместе с киборгом. Но мало-помалу мы так привыкли к этой песне, что перестали обращать на нее внимание. В этот вечер она была новостью только для доктора Делберта и, как я заметил, не произвела на него приятного впечатления. Он сердито поглядел на квартирмейстера, перед тем как возобновить разговор со старым дворником Уоллесом о новом способе лечения тахигардии. А между тем квартирмейстер, разгоряченный своим собственным пением, ударил кулаком по столу. Это означало, что он требует тишины. Все голоса смолкли разом; один только доктор продолжал свою добродушную и громкую речь, попыхивая трубочкой после каждого слова. Квартирмейстер пронзительно взглянул на него, потом снова ударил кулаком по столу, потом взглянул еще более пронзительно и вдруг заорал, сопровождая свои слова непристойною бранью: — Эй, там, на палубе, молчать! — Вы ко мне обращаетесь, сэр? — спросил доктор. Тот сказал, что именно к нему, и притом выругался снова. — В таком случае, сэр, я скажу вам одно, — ответил доктор. — Если вы не перестанете пьянствовать, вы скоро избавите мир от одного из самых гнусных мерзавцев! Квартирмейстер пришел в неистовую ярость. Он вскочил на ноги, вытащил свою матросскую саблю и стал грозить доктору, что пригвоздит его к стене. Доктор даже не шевельнулся. Он продолжал говорить с ним не оборачиваясь, через плечо, тем же голосом — может быть, только немного громче, чтобы все могли слышать. Спокойно и твердо он произнес: — Если вы сейчас же не спрячете этот тесак в карман, клянусь вам честью, что вы будете болтаться на виселице после первой же сессии нашего разъездного суда. Между их глазами начался поединок. Но квартирмейстер скоро сдался. Он спрятал свою саблю и опустился на стул, ворча, как побитый пес. — А теперь, сэр, — продолжал доктор, — так как мне стало известно, что в моем округе находится подобная особа, я буду иметь над вами самый строгий надзор днем и ночью. Я не только доктор, я и судья. И если до меня дойдет хоть одна самая малейшая жалоба — хотя бы только на то, что вы нагрубили кому-нибудь… вот как сейчас, — я приму решительные меры, чтобы вас забрали и выгнали отсюда. Больше я ничего не скажу. Вскоре доктору Доплеру подали амфишейл, и он ускакал. Но квартирмейстер весь вечер был тих и смирен и оставался таким еще много вечеров подряд