Планета с сокровищами

Вскоре случилось первое из тех загадочных событий, благодаря которым мы избавились наконец от квартирмейстера. Но, избавившись от него самого, мы не избавились, как вы сами увидите, от его хлопотных дел. Стояла холодная осень с долгими трескучими морозами и бурными ветрами. У нас было дел по горло, и мы уделяли очень мало внимания нашему неприятному постояльцу. Было раннее сентябрьское морозное утро. Монтрессор был очень замёрзшим. Мелкая рябь ласково лизала камни на земле. Солнце еще не успело подняться и только тронуло своими лучами вершины холмо. Квартирмейстер проснулся раньше обыкновенного и направился на прогулку. Под широкими полами его истрепанного синего кафтана колыхалась сабля. Под мышкой у него была подзорная труба. Шляпу он сдвинул на затылок. Я помню, что изо рта у него вылетал пар и клубился в воздухе, как дым. Я слышал, как злобно он фыркнул, скрываясь за большим утесом, — вероятно, все еще не мог позабыть о своем столкновении с доктором Доплером. Мать была наверху, а я накрывал стол для завтрака к приходу капитана. Вдруг дверь отворилась, и в комнату вошёл представитель расы эквисов*, которого прежде я никогда не видел. Он был с серой кожей, с вытянутым лицом. Левая рука отсутствовала. Ничего воинственного не было в нем, хотя у него на поясе висел нож. Я всегда следил в оба за каждым прихожим, будь он киборгом или нет, и помню, что этот эквис очень меня озадачил. На моряка он был мало похож, и все же я почувствовал, что он моряк. Я спросил, что ему угодно, и он потребовал вина. Я кинулся было из комнаты, чтобы исполнить его приказание, но он сел за стол и снова подозвал меня к себе. Я остановился с салфеткой в руке. — Пойди-ка сюда, сынок, — сказал он. — Подойди поближе. Я подошел. — Этот стол накрыт для моего товарища, штурмана Билли? — спросил он ухмыляясь. Я ответил, что не знаю никакого штурмана Билли и что стол накрыт для одного нашего постояльца, которого мы зовем квартирмейстером. — Ну что ж, — сказал он, — моего товарища, штурмана Билли, тоже можно называть квартирмейстером. Это дела не меняет. У него очень приятное обхождение, особливо когда напьется. Вот он каков, мой штурман Билли! Значит, все в порядке, не правда ли? Итак, я хотел бы знать: обретается ли он здесь, в этом доме, мой товарищ Билли? Я ответил, что квартирмейстер пошел погулять. — А куда, сынок? Куда он пошел? Я показал ему скалу, на которой ежедневно бывал квартирмейстер, и сказал, что он, верно, скоро вернется. — А когда? И, задав мне еще несколько разных вопросов, он проговорил под конец: — Да, мой товарищ Билли обрадуется мне, как выпивке. Однако лицо у него при этих словах было мрачное, и я имел все основания думать, что квартирмейстер будет не слишком-то рад встрече с ним. Но я тут же сказал себе, что это меня не касается. И, кроме того, трудно было предпринять что-нибудь при таких обстоятельствах. Незнакомец стоял у самой входной двери трактира и следил за углом дома, словно волк, подстерегающий зайца. Я хотел было выйти во двор, но он тотчас же окликнул меня. Я не сразу ему повиновался, и его серое лицо вдруг исказилось таким гневом, и он разразился такими ругательствами, что я в страхе отскочил назад. Но едва я вернулся, он стал разговаривать со мною по-прежнему, не то льстиво, не то насмешливо, потрепал меня по плечу, сказал мне, что я славный мальчишка и что он сразу меня полюбил. — У меня есть дочка, — сказал он, — она — гордость моего родительского сердца. Но для детей главное — послушание. Да, сынок, послушание. Вот если бы ты поплавал с Билли, тебя не пришлось бы окликать два раза. Билли никогда не повторял приказаний, да и другие, что с ним плавали... А вот и он, мой штурман Билли, с подзорной трубой под мышкой, благослови его бог! Давай-ка пойдем опять в зал, спрячемся за дверью, сынок, и устроим Билли сюрприз, обрадуем Билли, благослови его бог! С этими словами он загнал меня в общую комнату, в угол, и спрятал у себя за спиной. Мы оба были заслонены открытой дверью. Мне было и неприятно, и чуть-чуть страшновато, как вы можете себе представить, особенно когда я заметил, что незнакомец и сам трусит. Он высвободил рукоятку своего ножика, чуть-чуть вытащил его из ножен и все время делал такие движения, как будто глотает какой-то кусок, застрявший у него в горле. Наконец в комнату ввалился квартирмейстер, хлопнул дверью и, не глядя по сторонам, направился прямо к столу, где его поджидал завтрак. — Билли! — проговорил незнакомец, стараясь придать своему голосу твердость и смелость. Квартирмейстер повернулся на каблуках и оказался прямо перед нами. Загар как бы сошел с его лица, даже глаза на мнгновенье его сделались белыми. У него был вид человека, который повстречался с привидением, или с дьяволом, или с чем-нибудь похуже, если такое бывает. И, признаюсь вам, мне стало жалко его — таким он сразу сделался старым и дряблым. - Разве ты не узнаешь меня, Билли? Неужели ты не узнаешь своего старого корабельного товарища, Билли? — сказал незнакомец. Квартирмейстер открыл рот, словно у него не хватило дыхания. — Вороной Конь! — проговорил он наконец. — Он самый, — ответил незнакомец, несколько приободрившись. — Вороной Конь пришел проведать своего старого корабельного друга, своего Билли, живущего в гостинице "Бенбоу". Ах, Билли, Билли! Сколько воды утекло с тех пор, как я лишился своей грабли! — воскликнул он, подняв обрубок руки. — Ладно, — сказал квартирмейстер. — Ты выследил меня, и я перед тобою. Говори же, зачем пришел? — Узнаю тебя, Билли, — ответил Вороной Конь. — Ты прав, Билли. Этот славный мальчуган, которого я так полюбил, принесет мне стаканчик вина. Мы посидим с тобой, если хочешь, и поговорим без обиняков, напрямик, как старые товарищи. Не правда ли? Когда я вернулся с бутылкой, они уже сидели за столом квартирмейстера друг против друга. Вороной Конь сидел боком, поближе к двери и одним глазом смотрел на своего старого друга, а другим — на дверь, путь к отступлению. Он велел мне уйти и оставить дверь открытой настежь. — Чтобы ты, сыночек, не подсматривал в замочную скважину, — пояснил он. Я оставил их вдвоем и вернулся к стойке. Долгое время, несмотря на все старания, я не слышал ничего, кроме невнятного говора. Но мало-помалу голоса становились все громче, и наконец мне удалось уловить несколько слов, главным образом ругань, исходившую из уст квартирмейстера. Раз квартирмейстер закричал: — Нет, нет, нет, нет! И довольно об этом! Слышишь? И потом снова: — Если дело дойдет до виселицы, так пусть на ней болтаются все! Потом внезапно раздался страшный взрыв ругательств, стол и скамьи с грохотом опрокинулись на пол, звякнула сталь клинков, кто-то вскрикнул от боли, и через минуту я увидел Вороного Коня, со всех ног бегущего к двери. Квартирмейстер гнался за ним. Их оружия были обнажены. У Вороного Коня из середины спины ручьём текла кровь. Возле самой двери квартирмейстер замахнулся саблей и хотел нанести убегающему еще один, самый страшный, удар и несомненно разрубил бы ему голову пополам, но сабля зацепилась за большую вывеску нашего "Бенбоу". На вывеске, внизу, на самой раме, до сих пор можно видеть след от него. На этом битва кончилась. Выскочив на дорогу, Вороной Конь, несмотря на свою рану, помчался с такой удивительной скоростью, что через полминуты исчез за холмом. Квартирмейстер стоял и смотрел на вывеску как помешанный. Затем несколько раз провел рукой по глазам и вернулся в дом. — Джим, — приказал он, — вина! Он слегка пошатнулся при этих словах и оперся рукой о стену. — Вы ранены? — воскликнул я. — Вина! — повторил он. — Мне нужно убираться отсюда. Вина! Вина! Я побежал за вином, но от волнения разбил стакан и запачкал грязью кран бочки. И пока я приводил все в порядок и наливал другой стакан, вдруг я услышал, как в зале что-то грузно грохнулось на пол. Я вбежал и увидел квартирмейстера, который во всю свою длину растянулся на полу. Мать, встревоженная криками и дракой, сбежала вниз мне на помощь. Мы приподняли голову квартирмейстера. Он дышал очень громко и тяжко. Глаза его были закрыты, лицо побагровело. — Боже мой! — воскликнула мать. — Какой срам для нашей гостиницы! Мы не знали, как помочь квартирмейстеру, и были уверены, что он ранен насмерть во время поединка с незнакомцем. Я принес вина и попытался влить ему в рот. Но сильные челюсти его были сжаты, как железные. К счастью, дверь отворилась, и вошел доктор Доплер, приехавший навестить нас. — Доктор, помогите! — воскликнули мы. — Что нам делать? Куда он ранен? — Ранен? — сказал доктор. — Чепуха! Он так же ранен, как ты или я. У него просто удар. Что делать! Я предупреждал его... Ладно, я попытаюсь спасти эту трижды ненужную жизнь... Джим, принеси мне таз. Когда я вернулся с тазом, доктор уже засучил у квартирмейстера рукав и обнажил его большую, мускулистую руку. Рука была татуирована во многих местах. На предплечье синели четкие надписи: "На счастье", "Попутного ветра" и "Да сбудутся мечты Билли Бонса". Возле самого плеча была нарисована виселица, на которой болтался человек. Рисунок этот, как мне показалось, был выполнен с истинным знанием дела. — Пророческая картинка, — заметил доктор, трогая пальцем изображение виселицы. — А теперь, сударь Билли Бонс, если вас действительно так зовут, мы посмотрим, какого цвета ваша кровь... Джим, — обратился он ко мне, — ты не боишься крови? — Нет, сэр, — сказал я. — Отлично, — проговорил доктор. — Тогда держи таз. Он взял ланцет и вскрыл вену. Много вытекло у капитана крови (она была ярко-жёлтой) , прежде чем он открыл глаза и обвел нас мутным взглядом. Он узнал доктора и нахмурил брови. Потом заметил меня и как будто несколько успокоился. Потом вдруг покраснел и, пробуя встать, закричал: — Где Вороной Конь? — Здесь нет никакого коня, кроме того, что сидит у вас за спиной, — сказал доктор. — Вы пили слишком много вина. И вот вас хватил удар, как я вам предсказывал. И я, против желания, вытащил вас из могилы. Ну, мистер Бонс... — Я не Бонс, — перебил квартирмейстер. — Не важно, — сказал доктор. — У меня есть знакомый пират, которого зовут Бонсом, и я дал вам это имя для краткости. Запомните, что я вам скажу: один стакан вина вас, конечно, не убьет, но если вы выпьете один стакан, вам захочется выпить еще и еще. И клянусь вам моими очками: если вы не бросите пить, вы в самом скором времени умрете. Понятно? Пойдете туда, куда подобает, как сказано в Библии... Ну, попытайтесь встать. Я помогу вам добраться до постели. С большим трудом мы втащили квартирмейстера наверх и уложили в постель. Он в изнеможении упал на подушку. Он был почти без чувств. — Так помните, — сказал доктор, — я говорю вам по чистой совести: слово "вино" и слово "смерть" для вас означают одно и то же. Взяв меня за руку, он отправился к другим больным. — Пустяки, — сказал он, едва мы закрыли за собой дверь. — Я выпустил из него столько крови, что он надолго успокоится. Неделю проваляется в постели, а это полезно и для него, и для вас. Но второго удара ему не пережить.