Saint Bernard

There’s really just one thing that we have in common Neither of us will be missed

Капли ударяли по оконному стеклу, стремились вниз, обгоняя друг друга. Последние дни было пасмурно, осенние грозы и дожди захватили Петербург, духота сменялась сильными ливнями и ураганным ветром. Лёша лежал на кровати, закутавшись в одеяло по самый нос, и старался не уходить в свои мысли. Модная обстановка квартиры, огромный телевизор напротив, запах холодного, мокрого города снаружи и давящее ощущение стыда — коктейль объективного вокруг и субъективного внутри. Щемящая грудную клетку боль со временем отступала. Макаров осознанно дергал за эту боль, растягивал раны, ковырял их пальцами, но время собирало осколки личности и обтачивало стёкла прошлого, как морская вода. Углы становились мягкими, прозрачность падала, порезаться — невозможно. В стороне, растянувшись на половину кровати, спал Гречкин. Болезненная худоба не была ему к лицу. Щеки впали, грудная клетка торчала над животом, рельеф рёбер очерчивался тонкой бледной кожей. Он был чист уже неделю. Без наркотиков, без алкоголя. Да, сигареты уходили пачками, но, по крайней мере, он больше не подсаживался на измену или не лез трахаться, объебанный, у всех на глазах. Исчезли болты во всю радужку, остался бессмысленный взгляд и тупая, тупая боль. Лёша видел ее в глазах Кирилла практически каждый трезвый день, и стёкла этой боли оставались, кажется, такими же острыми, как и прежде. Макаров считал это самой несправедливой хуйней в мире, ведь его боль притупилась и перестала приходить с кошмарами каждую ночь. Гречкин ушёл в отрыв. Бухал, торчал, увёл свою ласточку в кювет не_случайно, но остался жив и цел, всего лишь с разбитым носом. Рискованное поведение набирало обороты с каждым днём, когда ему приходилось жить дальше. Ни секс, ни алкоголь, ни наркотики — ничто не могло заглушить удушающую дыру внутри, чувство вины поселилось в сознании, как настойчивый собственник жилья, и выкинуть его из квартиры было невозможно. Когда Лёша впервые появился на пороге дома Гречкина с невнятными целями «посмотреть в глаза отпиздить отомстить сжечь заживо вместе с домом или хотя бы плюнуть в лицо», увидел совершенно невменяемое существо, мало напоминающее человека. Кирилл орал, плакал, зачем-то впустил Макарова домой, а потом дергался от каждого шороха снаружи — это за ним, они приехали за ним, приехали его у б и в а т ь. Кто должен был приехать — Лёша так и не понял, но отхода после тяжелейших и неудачных нарко-трипов опознать смог. И ушёл. Ни плюнуть в рожу, ни выбить зубы не получилось. Рука не поднялась. Зачем портить месть, которая свершается сама собой. Зачем мешать медленному, болезненному и совершенно мучительному самоубийству. Макаров никогда не питал особого сочувствия к наркоманам. Не страдал синдромом спасателя. Не хотел и не думал кого-то менять. Поступил в университет, жил свою жизнь, нёс свою тяжелую ношу утраты за собой. Лишь иногда, когда напивался, боль возвращалась, втыкалась в глотку и толкала на тупые поступки (как заявиться в чужой дом в тот вечер или наюзаться и потрахаться с убийцей сестры). Но сейчас Кирилл — Кир — спал. Он часто шептал что-то невнятное во сне, ресницы дёргались, глаза распахивались посреди ночи, и Гречкин мог долгое время лежать и смотреть в потолок, не зная, что за ним наблюдают из-под одеяла совсем рядом. В квартире царил бардак. На полу валялись бутылки и коробки из-под бургеров и прочей дряни, в тумбочке (Лёша знал это наверняка) валялась горка пустых зиплоков. От ешек — совершенно чистые, от порошков — иногда с белыми крупицами на прозрачных стенках. Гречкин засопел и перевернулся, комкая в руках одеяло и обнимая его. Костяшки побелели на секунду, но этого хватило, чтобы Макаров не сдержался и протянул ладонь, касаясь чужой кисти кончиками пальцев. Холодные. Руки Кирилла всегда были холодные. Как у трупа. Живого трупа. Он и не представлял собой ничего другого. Просто тело. Оболочка золотого мальчика. Останки прежней личности, на выжженном поле которых пока что не выросло ничего, кроме чёрных цветов боли и сорняков. Лёша обнимал это тело ночами. Целовал в губы, втрахивал в кровать, уходил и приходил, когда вздумается, и, кажется, обоих этот формат устраивал. Они были похожи — съедающим чувством вины, непроходящей болью и неумением разговаривать словами. Гречкин — врал, выебывался и юзал, Лёша — врал, отмалчивался и пил. Два сапога пара. Убийца — по неосторожности, и брат убитой — уже по крови. Здесь не было больше ни солнечного мальчика, ни богатого уебка. Два тела, существующих в одном мире, но не чувствующих себя хоть капельку живыми. Иногда Лёше казалось, что он л ю б и л. Эти отросшие блондинистые волосы, холодные пальцы, гадкий характер и остатки человечности, закопанные глубоко-глубоко внутри. Эти губы, обкусанные и обветренные, это тело, высокое и невероятно податливое. Эти мелкие страхи. Гречкин не любил оставаться в темноте один. Не любил, когда посуда хоть чуть-чуть гремит. Не любил, когда его хлопали по плечу. Не любил, потому что боялся, и сам факт этого страха разливался по Лёшиным венам чем-то своим, чем-то человечным. Кирилл резко распахнул глаза, приподнялся на локтях и начал задыхаться в приступе кашля. Совершенно нормальное пробуждение в последнее время. Привычное и такое знакомое. — Кир, все путём? Просто сон. Приснилось. — Лёша подсел поближе и попытался заглянуть Гречкину в глаза. Вместо радужки — страх. Вместо зрачков — боль. Кирилл отвёл взгляд и упал обратно на подушку, вытирая со лба холодный пот. Прокашлялся окончательно и развернулся к Лёше спиной, чтобы тот смог обнять. Макаров всегда слышал эту немую просьбу, обнимал Кира со спины, целовал в выступающие позвонки и торчащие лопатки. Дарил ощущение безопасности. Вот тебе и сладкая месть. Вместо разбитого ебальника — поцелуи в плечи. Вместо тюрьмы — общая квартира. Вместо памяти — слепая вера и совместная завязка. Сколько бы Лёша ни мечтал о «поматросил и бросил, влюбил и послал нахуй», уйти так и не получалось. Кровать тихо заскрипела. Гречкин подтянулся на руках и сел, опираясь спиной на спинку двуспалки. Легким движением руки убрал волосы назад и потянулся за сигаретами на тумбочке. Кошмары — курение — и только потом что-то, напоминающее осознанный разговор. Сигарета тихо тлела и шуршала при затяжках в тишине, которую разбивали только порывы ветра и дождевые капли, бьющие в окно. Лёша терпеть не мог курение в постели, но все лучше, чем наркота или литры бухла. Чем бы дитя не тешилось — лишь бы не самоубивалось. — Сорян, если разбудил, Лёх, — выдыхая дым, пробормотал Гречкин куда-то в сторону телевизора. — Ничего. Я не спал. — Кошмары? — Бессонница. Привычный утренний смолл-ток. У обоих наблюдались серьёзные проблемы с аппетитом, поэтому подъем с кровати занимал целые часы, растягивался во времени и пространстве. Кирилла нужно было взашей гнать в душ и чистить зубы, чтобы не забывал о базовой гигиене, Лёше нужно было напоминать вовремя пить таблетки, чтобы он смог поспать хоть чуть-чуть. Они были друг другу даже не костылями, а скорее инвалидными колясками без колёс. Отвратительная конструкция, скрежещущая о пол при перемещении. Сигаретный пепел летел то в пепельницу, то на пол, но обоим кристаллически поебать. Гречкин курил красиво, втягивал щеки, прикрывал глаза, когда выдыхал серый вонючий дым. — Как думаешь, есть смысл… пытаться выбраться? Из этого, — Кирилл абстрактно махнул рукой, — самого. Ну, ты понял. — Мне кажется, всегда есть смысл. Я понимаю, что ты чувствуешь, хоть я и по другую сторону, но ты лежишь тут такой симпатичный живой труп, что, кажется, тебя ещё можно пинать и воскрешать. Кирилл Гречкин знал, что в глазах Лёши Макарова ещё теплилась жизнь. Лёша Макаров знал, что теплом этой жизни он сжигает Кирилла дотла. Чтобы отстроить на руинах новый Вавилон.