Saint Bernard

Возьми весь мой свет, весь мой свет электрический Свет мой искусственный, свет мой софитный Найди, где мой свет Где в глазах моих свет мой нефритный

Ночной Питер стал таким привычным, что днём видеть его было даже странно. Площадь Восстания, Стокманн рядом, Галерея совсем недалеко — днём все было тусклым, скучным и бледным. Без наркоты — совсем тоска. Лёша шёл в сторону Достоевской по Лиговскому, привычно игнорируя особо доебчивых чайных товарищей. Раньше, ещё будучи в детском доме, он бы радостно попался на их удочку только ради пары глотков халявного чая, но сейчас назойливость скорее вызывала раздражение и желание скрыться во дворах. Сколько раз он падал пьяным на Лиговском, сколько — в переулках у Ионотеки. Блевал под лестницы около входов в подвал, забегал в круглосутки ради бутылки воды, натыкался на кучки подпитых подростков с цветными волосами. Бурно проживал свою студенческую молодость, которую практически полностью умудрился забыть. Есть у памяти такая особенность: покуда ты травмирован — жизни у тебя не будет. Ну, она будет — стертыми фотокарточками, остатками эмоций, кусками потерянного времени. Макаров не любил погружаться в дебри особенностей психики, так, читал несколько книжек о терапии ПТСР, но так и не вынес для себя самого главного — какой-то психотерапевт заждался клиента, который принесёт много-много денег в долгой-долгой терапии. Денег у Лёши особо не водилось, да и желания не было — к мозгоправу ходить та ещё хуйня, а разбирать остатки личности по осколочкам совсем не хотелось. У них с Кириллом была договоренность: если кто-то один отъезжал с перепоя или от некачественной наркоты — второй должен был приехать, забрать, дотащить тушу до кровати, а там уже на своё усмотрение. Гречкин забирал Лёшу с попоек практически каждые выходные, Макаров ездил за Кириллом в особо тяжелые будние дни. Они видели друг друга разными. Со сбитыми кулаками, обблеванным, перемазанным в грязи, в перепачканных пивом и какой-то жирной жратвой футболках, с отёкшим лицом, фингалами под глазами, разбитыми губами, пьяным в усмерть (разве что под себя не ссался), сексуально озабоченным и невовремя раскрепощенным — Лёша Макаров за последние месяцы превзошёл сам себя. Кирилл был более взрослым. Всего лишь светился с огромными зрачками, разбитым лицом, пытался самоубиться, размазывал кровь из носа по щекам, плакал — по-настоящему, уродливо, с соплями и слюнями, ползал перед Лёшей на коленках и отсасывал в общественном туалете. Никто не говорил, что будет легко жить. Но когда вы видите все внутренности друг друга, вывернутые наизнанку, с принятием становится как-то попроще. Стандарты летят вниз на скорости межконтинентальной ракеты. Трезвый? Замечательно. Потрясающе. Героически. Пил, но не до невменоза? Невероятно. Здорово. Круто. Не сел за руль пьяным? Охуенно. По крайней мере, больше не схуячит чью-то сестру. Они были поломанные, вдоль и поперёк неправильные. Кривые, неуклюжие, с уродливыми душами и красивыми молодыми телами. В своих мыслях Лёша дошёл до Пяти углов, завернул на остановку маршрутки, не успел достать телефон, как из-за угла вырулила красная ламба с дебильными номерами. Вовремя. Как договаривались. Макаров открыл дверь, плюхнулся на переднее сидение и закрыл глаза, выдыхая. Машина тронулась с места. Они ехали в загородный дом, чтобы в очередной раз попробовать разобраться попробовать отдохнуть. — Всё взял? — Кирилл выглядел немного беспокойным, но в тачке он всегда был таким. Узловатые пальцы крепко сжимали руль, а взгляд неотрывно следил за дорогой. Перед каждым светофором Гречкин нервно сжимал челюсти и сглатывал. Кадык ходил вверх-вниз под пергаментной кожей. — Телефон, ноутбук, чистые трусы, зубную щетку, три пачки чипсов по акции, зарядки и весь этот хлам, — Лёша для убедительности засунул в рюкзак руку и пошуршал упаковками. Они время от времени катались в загородный дом Гречкиных, чтобы сбежать от бесконечных городских дел, тусовок, вечеринок и пьянок. Провести время только вдвоём и попытаться поговорить. Попытки разговоров были жалкими, кривыми, никто не умел и не хотел сглаживать углы, поэтому получалось фехтование острыми шпагами без защиты. Драка на мечах. Перестрелка на безлюдной улице. Лёша психовал, кричал, хватал Кирилла за грудки и отвешивал пару крепких пощёчин. Гречкин запирался в ванной, сыпал деньгами и угрозами, устраивал истерики и постоянно норовил сбежать. Поздними вечерами, когда на улице окончательно устанавливалась тьма, Макаров вжимал Кирилла лицом в подушку, больно кусался и оставлял на талии синюшные следы от пальцев. Кирилл стонал громко, выгибал спину и сжимал зубами своё запястье, чтобы было ещё больнее. Лёша во время секса срывал злость. На грани открытой агрессии и физического насилия. Кирилл же наоборот (если был сверху) — растрачивал на своего рыжего мальчика всю свою скрытую, избитую и изрезанную нежность. Укусы и синяки против поцелуев в лопатки. Быстрый резкий темп против щемящей осторожности. Скелеты из шкафа давно выпали, кишки вывалились через распоротые животы, договоренности были молчаливыми и работали потрясающе. — Все окей? Я не перегнул? — Лёша протянул Кириллу стакан воды. — Лёха, смотри, первый снег, — за окном, в слабом счете фонаря на участке, кружились и танцевали первые зимние снежинки. Ещё совсем маленькие, непохожие на новогодние хлопья, они падали на асфальт и сразу таяли, оставляя после себя небольшие лужи, — Зима началась. Ещё одна зима. Ещё один год. Ещё одна путаница горячих-холодных рук, веснушек, родинок, крашеных и рыжих волос. Кирилл осторожно поднялся с кровати и прошёл до ванны, оставляя дверь открытой. Он вытер внутреннюю сторону худого бедра первым подвернувшимся полотенцем и уставился в зеркало, рукой нащупывая зубную щетку. Лёша помялся несколько секунд, но стыд выгнал его из кровати чистить зубы рядом. Они смотрелись хорошо. Раздетые, совершенно голые, с расцарапанными покусанными телами. Макаров — со своей дурацкой россыпью веснушек, Гречкин — с тупой татуировкой и острыми скулами. Сплевывали зубную пасту с кровью в белую раковину, толкались локтями, смешно возились перед зеркалом, и Кирилл даже улыбнулся. Слабо, искренне, слегка обнажив белые зубы, перемазанные пастой. Первый снег выпал, когда Кир позволил себе одну секунду искренних и добрых чувств. Первый снег выпал, когда Лёша смотрел на этого сладкого ублюдка самыми влюблёнными на свете глазами. Первый снег оседал на ветках деревьев и был готов задержаться в этом мире хотя бы пару минут.