Saint Bernard

У тебя депрессия,

у меня — синдром бога

Я тебе желаю только плохого

Тем не менее я всегда

с тобой на балконе

Жду пока ты тут куришь

и туплю в телефоне

— Покатаемся? Кирилл подъехал к общежитию в пятницу вечером без предупреждения. Он иногда так делал — ему нравилось появляться неожиданно, делать «сюрпризы», вытаскивать Лёшу на ночные прогулки или поездки по Питеру. Никаких клубов — только набережные, тихая Коломна, тесная Петроградка. Щемящее ощущение счастья внутри. Тёплые чувства растекались в груди от самого сердца, распускались цветами без шипов, и хотелось себя винить — но не получалось. Не получалось, когда Кирилл рядом, такой тёплый и мягкий, нежный, веселый и будто бы добрый. Не западло зайти за кормом для бездомных кошек, не западло почесать дружелюбную дворняжку, не западло остановиться в каком-то красивом месте и просто стоять, влипая в небо и разводы облаков. Они как-то даже ездили смотреть на мосты — правда, Лёша так и не выкупил, в чем прикол. Ладно бы весь мост разводился, а тут только серединка на половинку с дурацкой музыкой. Петропаловка в плане символа города была куда более симпатичной. — Я поехал, — Макаров махнул соседу по комнате, накинул рюкзак на толстовку и побежал вниз по лестнице. Стайка студентов в курилке у входа разошлась в стороны, пропуская его и провожая удивлённым взглядом. Многие знали, что Лёша был детдомовским, и забирающая его у ворот общежития красная Ламборджини вызывала у людей вопросы. Но общага — не детский лагерь, студенты — не школьники. Многих из них забирали, конечно, не Ламбы, но новенькие BMW, Ауди и прочие прелести богатой жизни. Для сплетен находилось много более интересных вещей, чем какой-то рыжий мальчик. — Едем в Кронштадт! Смотреть на собор, к водичке съездим, вся хуйня, — Кирилл сверкнул гриллзами и вылетел с парковки. Скоро уже съезд на КАД, а там — рукой подать. За рулём Гречкин выглядел хорошо, естественно. Чёрная толстовка была великовата, сидела свободно, руки уверенно сжимали руль. По радио играла какая-то лоуфайная музыка. Приятный бит успокаивал. За окном проносились дома, деревья, и, наконец — воды Финского залива до самого горизонта. Вечерние облака отражались, словно в зеркале. Машин почти не было, скорость дарила ощущение свободы, хотелось высунуться в окно и орать любимые песни, чтобы выпустить, наконец, томящиеся внутри чувства. Они кинули машину около Пятерочки недалеко от Морского собора. Кирилл поймал чужие пальцы и крепко сжал их в ладони, утягивая за собой. Собор в сумерках был потрясающе красивым. Кусочки солнечного света, оставшиеся в облаках, оседали бликами на куполе, подсвечивали позолоченный крест и узоры. Здание казалось по-настоящему огромным. Внутрь, конечно, в такое время было не попасть. Лёша ощущал прохладную ладонь Кирилла, которая только-только начала согреваться. Они стояли, взявшись за руки, недалеко от собора, и из-за этого хотелось смеяться. Если бы Бог был тут, он бы прямо сейчас превратил обоих в пепел, не задумываясь ни на секунду. Озлобленный детдомовец и наркоман-убийца. Прекрасная пара. На миллион. Когда Гречкин вывел их к заливу, начинало уже темнеть. Шум воды успокаивал, приглашал войти в обманчиво тёплую воду, несмотря на военный корабль, стоявший совсем рядом. Людей не было, можно было показывать, не боясь, что они молоды, красивы и влюблены. Кир целовал Лёшу в макушку, трепал по волосам и рассказывал глупости. Макаров цеплялся стальной хваткой за эти моменты тихого спокойствия, за моменты (хотя об этом было рано говорить) обретённой семьи. Последние две недели они не ссорились. Не скандалили, не ругались, не напивались. После очередной чёрной полосы всегда наступала белая. Можно было только желать, чтобы она никогда не заканчивалась. На обратном пути после полной ночи гуляний уже светало. Лёша задремал, откинув голову на сиденье, и выглядел спокойным и довольным. Кир шмыгал носом под тихую музыку и снизил скорость на въезде в город. Ещё не хватало, чтобы их сейчас остановил патруль. Обычно Макаров не оставался на ночь. Из-за университета режимы сна и бодрствования значительно отличались. В те дни, когда Лёше нужно было просто выспаться, Гречкин особенно активно начинал колобродить по квартире, дышать слишком громко, ворочаться в постели, иногда раскидывая руки или ноги. Он просто не мог лечь спать часов в одиннадцать или в двенадцать. Жизнь звала тусоваться, гулять и развлекаться, а об утренних парах было забыто за последние два-три года. Но сегодня — пятница, завтра всего лишь одна пара, и та не слишком рано. Ламба завернула во дворы. Ворота открылись при нажатии кнопки. Кирилл увёл автомобиль на подземную парковку и аккуратно постучал по плечу Макарова. — Кис, приехали. В кровати досыпать будешь. — Сколько времени? — Лёша зевнул во весь рот, потянулся и вышел из машины, стараясь проморгаться и начать воспринимать мир вокруг. — Пять утра, — Кирилл закрыл машину и двинулся в сторону лифта, — Ну, ниче, ты вон всю дорогу продрых, сейчас ещё спать будешь. Макаров снова потянулся, сложив руки замком над головой, и в лифте прислонился головой к плечу Кира. Засыпал на ходу. Дойти до кровати оказалось целым приключением. В конечном итоге Гречкин уже помогал Лёше раздеваться и кутал его в одеяло. Рыжая башка отрубилась на подушке меньше, чем за минуту. Кирилл не сомкнул глаз всю ночь. *** В одиннадцать утра зазвонил противный будильник айфона. Лёша зашевелился в постели, приоткрыв один глаз и смотря в окно. Уже было светло, день пробивался сквозь темные шторы маленькой мозаикой. Гречкин, видимо, спал — лежал на боку, отвернувшись к стене, и обнимал подушку. Сам так и не разделся — все в той же толстовке. Только брюки снял, и на том спасибо. Уведомлений из беседы группы было очень много. 10:36 Староста Алина Ребята! Пары не будет, Виктор Андреевич заболел, по ходу на скоряке забрали. Отдыхайте 😎 В чате — праздник и радостные возгласы о возможности, наконец, поспать в ебаную субботу. Кто вообще ставит пары в субботу? Особенно такие. Но сон уже не шёл. В холодильнике были только яйца, колбаса и помидоры. Кулинарного шедевра из такого не сообразишь, но порадовать Кира завтраком можно. Макаров все ещё чувствовал себя окрылённым после потрясающих двух недель. Проблемы отошли на второй план, кошмары отступили, сессия не казалась такой страшной, а одиночество стало не таким уж острым. Больше не хотелось воткнуть нож себе в живот и провернуть его несколько раз. И контрольным в голову. Для профилактики. Яичница скворчала на сковородке. Лёша устроился за барной стойкой в трусах, разложив завтрак по тарелкам — услышал активное движение в спальне. Кирилл вышел на кухню, все так же в трусах и в толстовке, что-то бормоча себе под нос. Ляжка была изрешечена уже зажившими порезами от незабываемых МДМА-отходов, после которых все временно наладилось. Он втянул носом воздух, закрыл рот рукой и убежал в сторону ванной. — Кир, ты че? — Макаров соскочил с барного стула и остановился у туалета, пару раз стукнув кулаком по деревянной двери. С той стороны доносился хриплый кашель. — Все норм, Лёх, завтракать не буду, щя приду. Тошнота. Отличное начало дня. Кирилла периодически тошнило — он связывал это с больным желудком после употребления огромного количества алкоголя в прошлом. Поджав губы, Лёша вернулся за стол, ковыряя яичницу вилкой. Его не было 5 минут. 10. 15. Из-за двери слышался тихий разговор, какие-то истеричные движения и излишняя активность. Можно было не ездить в сафари-парк — вот он, был рядом. Кирилл носился из комнаты в комнату, быстро перебирая ногами, постоянно проверял что-то в телефоне, все время пытался кому-то позвонить. — Кирилл, бля, да че случилось? — Да нихуя не случилось, подожди чуть-чуть, бля. Че ты доебываешься? Обстановка накалялась на огромной скорости. Агрессия ощущалась физически, чувствовалась каждой косточкой, и Лёша пытался увлечь себя ковырянием в тарелке, лишь бы не думать, просто не думать лишний раз. Беготня прервалась и превратилась в открывание-закрывание всех ящиков, выкидывание всяких мелочей и бесконечное шуршание различными упаковками. Макаров соскочил со стула и зашёл в комнату, опираясь на дверной косяк плечом. Все уже стало ясно, как день. От ощущения утренней легкости не осталось и следа — только ебучая пустота, дыра внутри, медленно заполняющаяся ядом и отвращением. Кирилл сидел на коленках перед прикроватной тумбочкой и перебирал все отработанные пустые зиплоки из второго ящика. Просматривал каждый, искал, искал хоть что-то — но ничего не было. Все уже было им же съюзано. Жалкая пародия на человека. — Что-то потерял? — Макаров поджал губы и усмехнулся. Боль накатывала новыми волнами, пробуждала внутри ярость, но ярость — это чувство благородное. Не для ситуации. Нехуй растрачиваться. — Да мне надо, пиздец, голова болит ужасно, таблетку бы… — Таблетку бы. Ибупрофен в аптечке, солнышко. Пойди да возьми. Ящик агрессивно захлопнулся. Пол с той стороны кровати был покрыт рассыпанными зиплоками без единого грамма. — Да бля, ты такой охуенно умный! Пожил бы, сука, в моей шкуре, может быть, что-то бы понял, — Гречкин выглядел хуево. Видимо, не спал всю ночь (или несколько ночей). Щеки плыли красными пятнами от злости, а глаза истерично бегали по комнате, пытаясь зацепиться взглядом за что-нибудь, только не за Лёшу, — Ну блядь да, помарафонил, и че, ниче ж не случилось. Щас отхода начнутся, мне догнаться надо просто пиздец. В два шага Кирилл оказался рядом с Макаровым и положил ледяные, мокрые от пота руки ему на голые плечи. — Кис, а у тебя нет чего? Я ж чуть-чуть возьму. Все верну. Лёше хотелось рассмеяться. Помарафонил он, значит. Ничего не случилось, значит. — Это все твоя, нахуй, вина! Сестры твоей ебучей! А ты че блядь со мной вечно трешься? Ходишь, блядь, пиздишь постоянно, да я б тебя щас сдал, нахуй, с твоими веснушками ебаными, за граммос. Учеба, хуйня эта твоя, ты меня заебал! — Гречкин пихнул Лёшу в грудь и отошёл, кусая губы. Челюсть сжималась, разжималась, кадык поршнем ходил под пергаментной кожей. Хотелось ему въебать. Да так, чтобы потом не смог ходить неделю. Хотелось, да руки марать жалко. Макаров усмехнулся, оторвался от косяка и спокойно прошёл в комнату, надевая джинсы и свою толстовку. Весь безумный бред, сказанный дальше, он уже не слышал, не слушал и слышать не хотел. А толку-то? Очередная, бессвязная наркоманская хуйня. Вот Кирилл швыряет тарелку с яичницей на пол, вот разносит шмотки из шкафа. Орет, психует, опять пытается кому-то позвонить. Торчок — он и есть торчок. Особенно на марафоне. На прошедшую неделю с огромной высоты ебнулся булыжник, раздавив все их тихие разговоры и ночные поездки. Подвернуться под колёса могла уже не Лиза, а какая-то другая девочка, но, видимо, чувство вины заглохло и умерло, утонуло в смеси амфа и мдма. Кир был жалким. Омерзительным. Гнилым до мозга и костей. Со своей ходящей ходуном челюстью, блестящими глазами и трясущимися руками, набирающими чей-то очередной номер. Лёша знал, что может собой гордиться — он ушёл молча, не проронив ни слова, из квартиры, где билась посуда и раздирались в кровь кулаки. С тихой надеждой, что Кирилл Гречкин в приступе своего наркотического безумия выпрыгнет в окно и, наконец, облегчит всем жизнь.