Saint Bernard

В зеркале мелькает метаморф

Я то красавец, то урод

В зависимости от углов и освещения

Ущелье, жестокая резня

Порой сказать непросто

Где уродство, где красота

В квартире Кирилла остался рюкзак с ноутбуком. Надо ж так было — свалить, хлопнув дверью, без прощаний и слов, но оставить самую необходимую для учебы вещь. В воскресенье нужно делать проект с ребятами, придётся вернуться и забрать. Смотреть в глаза Гречкину не хотелось. Бессмысленный, тупой взгляд или слёзы — третьего варианта на отходах предложено не было. Ну, есть еще опция — огромные зрачки, веселье и радость жизни. Но от этого тошнит еще сильнее. Лёша старался не думать о произошедшем. Стоило на секунду позволить мыслям занять голову — начиналось целое шоу, карусель из смешанных чувств и когнитивных диссонансов, завораживающие танцы боли. Кирилл был как огромная гниющая рана на коленке. Вроде, только начала заживать, как-то покрываться корочками, ты эти корочки ковыряешь, сдираешь, забываешь лишний раз залить антисептиком. Периодически с размаха ещё и падаешь на эту коленку — для профилактики. Потом начинается некроз тканей, гангрена, сепсис, мучительная и болезненная смерть. И желание оторвать корочки сильнее, чем боль и страх смерти. Потерять Кирилла? Хуйня вопрос. Макаров неоднократно спрашивал себя, зачем ему это нужно. Пребывал в поиске хоть сколько-нибудь рациональных аргументов и объяснений, но ничего не находил. Пустота. Тишина. Сексуальное влечение? Да, оно было, было сильным. Трахаться с Гречкиным — просто охуительно. Не было ни табу, ни запретов, ни лишних вопросов. За простыми, как мир, похотливыми желаниями, свербело за грудиной. Назойливой дрелью сверлило сердце. Ещё чуть-чуть — и пойдёт кровь изо рта. Поддерживать эти «отношения» — добровольно жрать грязь с осколками стекла на парковке и игнорировать назойливое желудочное кровотечение. Видеть слюни, сопли, слёзы и рвоту, кровищу и буйного Гречкина после попойки. Давать в тридцать раз больше, чем получать. Испытывать жгучую, невыносимую боль, бороться с желанием решить все кулаками раз и навсегда. Но что-то в груди мешало. Болело, ныло и скреблось. Каждый раз, когда у Кирилла начинались отхода, Лёша уходил, чтобы на все это не смотреть. Он уходил, а какая-то невнятная тревога продолжала давить на мозг и плющить разум. Каждый раз, когда Кириллу нужна была помощь, Лёши рядом не было, потому что он не хотел мараться, не хотел с этим связываться, не хотел быть с убийцей. И каждый раз возвращался. Кирилл был красивым. Со своей россыпью дебильных татуировок, с крашеными волосами, глупыми страхами и смешными привычками. Большую часть времени он, конечно, был совершенно конченым уебаном, но иногда, смеясь, играл с уличным котом, украшенным боевыми ранами. Спал, свернувшись клубком на правой стороне кровати. Суетливо искал телефон перед выходом. В редкие моменты без наркотиков, алкоголя и отходов Кирилл был… обычным. Он любил животных, красивые автомобили и фотографии на телефон. Совершенно не шарил в архитектурных излишествах, но был способен отличить красоту от уродства. По утрам, растрёпанный и сонный, пытался быстро запрыгнуть в брюки и созвониться с отцом, потому что проспал очередную_важную_встречу. Его смешили глупые мемы из интернета и абсурдные тиктоки. Ему нравился Питер в сумерки и не нравились белые ночи. Человек. Человечность. Человеческие ценности и интересы, скрытые под тоннами эйфоретиков и алкоголя. Всю субботу моросил мелкий, мерзкий дождь. Слишком мелкий, чтобы доставать зонт, но достаточный, чтобы превратить Лёшу в промокшего воробья уже на подходе к дому Кирилла. Охранник, к счастью, оказался тот же и пропустил без лишних вопросов. Из квартиры послышался шум и возня. Явно не одного человека. Выдвигались ящики, переворачивались вещи, дверь была приоткрыта. Макаров тихо шагнул вперёд и заглянул внутрь квартиры, стараясь не издавать ни звука. В коридоре все было перевёрнуто вверх дном. Несколько довольно крупных мужчин мелькали в коридоре, и один из них остановился, метнув взгляд на Лёшу. «Ебучее дерьмо». — Игорь Алексеевич, тут какая-то шпана заглядывает. Поймав Макарова практически за шкирку, мужик затолкал его внутрь и захлопнул дверь, запирая квартиру на замок. Суета прекратилась на несколько секунд, и из комнаты вышел среднего роста мужчина в костюме. Он не выглядел угрожающе сам по себе, но в воздухе как будто сразу похолодало на десять градусов. Угроза ощущалась так же очевидно, как нетрудоспособность губернатора. — Ты кто такой? Барыга его? Че здесь делаешь? — видимо, Игорь Алексеевич, стал напоминать угрожающего мента на допросе, хотя, очевидно, был по другую сторону закона. — А-Алексей Макаров. Я не барыга. Знакомый просто. Друг. Зашёл ноутбук забрать. Где Кирилл? — Макаров? Припоминаю. Ты че, нахуй, здесь забыл? Забирай свои манатки и катись отсюда, пока не похоронил рядом с сестрой. Развелось вас, блядь, как собак нерезаных, — кажется, с таким отвращением на Лёшу ещё никто не смотрел. Как будто он — ничто. Пустое место. Значит, это Игорь Гречкин, небезызвестный уебок и родной отец Кирилла. А где тогда сам Кирилл? — Погодите, где Кирилл? Где он? — А тебе чего — больше всех надо? Вали, пока пизды не дали, — заговорил мужик, все это время держащий Лёшу за капюшон толстовки. Через несколько секунд Макаров уже был выставлен за дверь, захлопнувшуюся перед носом. Они все шмонали квартиру с таким привыкшим видом. Искали, очевидно, наркотики. Должна приехать полиция? Уже приезжала? Что произошло за сутки? Ноутбук, зубная щётка, чистая футболка — все было на месте. Рюкзак даже не трогали, хотя он выделялся в квартире, как инородный предмет. Самый обычный рюкзак из Спортмастера рядом с брендовыми шмотками и мусором. Нихуя не было понятно. Сказанное начинало доходить только сейчас. Игорь Алексеевич узнал его — скорее всего, запомнил на суде, а история с Лизой потрепала нервишки. Какая жалость! Всего лишь жизнь, сука, маленькой девочки. Злость начинала подкатывать к горлу, но Лёша умело сглотнул ее, выходя на улицу. Реплика отца была относительно безобидной на фоне охуевшего бреда, который время от времени нёс Кирилл. Лёша научился справляться со злостью. *** Писк больничных приборов раздражал, что пиздец. Вялое, бессмысленное бодрствование, такой же сон, наполненный кошмарами низкого сорта. Белая больничная стена напротив. Старенький плоский телевизор, на котором не было нихуя, кроме основных каналов. Сиди да смотри новости охуенно великой державы. Любуйся на пиздеж и такую клевую жизнь. — Доброе утро, Кирилл! — молодой врач, может, лет на пять старше, зашёл в палату и улыбнулся. Гречкин состроил ироничную улыбку и отвернулся к окну, — Как себя чувствуешь? — Дядь, отвали, а, — Кирилл поднял ладони вверх, демонстрируя повиновение и активно капающую капельницу. — Удалось поспать? — Знаете, не особо настроен на беседу, — Гречкин елейно улыбнулся, поймав взгляд врача, и снова отвернулся к окну. Тошнило. Хотелось есть, но от мысли о еде желудок был готов вывернуться наизнанку. Хотелось спать, но заебало это состояние полуживого трупа. Безумное чувство стыда отпускало, кажется, минут на пять за несколько суток. Выдрать бы эти капельницы, послать всех нахуй, сбежать из очередного бесполезного рехаба и сдохнуть бы где-нибудь в подворотне. Вчера, на лютейших отходах и на пике паранойи, Кирилл вызвал себе скорую помощь. Уже утром вмешался отец, получилась платная нарколожка, где все были приторно-милыми, но клали лицом в пол за малейшее неповиновение. Всю эту кухню Гречкин знал наизусть, поэтому лежал, тихо и спокойно пялясь в окно в своей одиночной палате, читайте — одиночной камере. Наверное, Лёшик был бы в восторге от этих новостей. Наверное, от одного вида Кирилла в капельницах, такого осунувшегося и хуевого, Лёшику бы хоть немного полегчало. Телефона не было, как и связи с внешним миром. Был только дебильный врач и тупая, ноющая боль в голове. А, и ещё капельницы. Каждые четыре часа.