Saint Bernard

Давай, разбей крутое авто

Пустив себе через ноздрю

Чью-то зарплату за год

Это ебать рок-н-ролл

И ты всем этим живешь

Но нужно что-то ещё

Две недели тянулись безумно долго. Одиночная палата, шелестящие деревья за окном, капельницы, невкусная больничная еда. Никакого интернета, никаких социальных сетей, разве что телевизор — и тот только в определённое время. Раз в три дня можно было звонить со стационарного телефона родственникам. Звонить было некому. Жёсткая зубная щетка, дешёвый шампунь, пара сигарет в день с великодушного разрешения врача — Кириллу помогали спуститься во двор, выдавали какие-то мерзотные сиги типа «Донской табак» и дергали каждые пять секунд. В привычных питерских рехабах было как-то повеселее — и телефон давали, и пообщаться с такими же богатыми молодыми торчками. Тут, сука, даже туалетную бумагу приходилось стрелять у санитаров — батя не позаботился даже о базовом минимуме. Через две недели из одиночной палаты Кирилла перевели в палату общую. Из деревянных окон по утрам лился свет и бил в глаза, соседи… ну, мужик с охуевшей трофической язвой вместо половины ноги и молодой парень, который все время залипал в стену или потолок, периодически орал и получал дозу феназепама или галоперидола в жопу, чтобы гасить психозы. Это все было хуево. Это все было просто пиздец, как хуево. Сранский душ с дырявой шторкой, прогулки по расписанию, две сигареты, невкусная больничная еда. Тут ещё, вроде, надо было работать, что-то постоянно делать, но только через месяц, когда организм более-менее вернётся в норму. Пока что — капельницы. Общаться ни с кем не хотелось. Кирилл поначалу слишком агрессивно реагировал на любые попытки наладить контакт. Че ему с этими разговаривать? Другой менталитет, другой уровень жизни, другие ценности. Например, ставиться в паховые вены или бесить санитаров. Единственное — бесить санитаров хотелось просто невероятно. Гречкин затеял драку с одним из пациентов где-то неделю назад, чтобы его выпиздили за плохое поведение, но оказалось, что такой рехаб — не институт благородных девиц. Рожей в пол, кулаком под дых и обратно в кровать. Даже без укола в жопу — подумать над поведением. Первое время хотелось лезть на стену. Постоянно тошнило, ебучие капельницы пробурили все вены на сгибах локтей. Выебываться «я есть это не буду» работало первые три дня. Голод — не тетка, и вот Гречкин на завтраке пытается удержать внутри мерзкую пресную кашу. Задник модных дорогих кроссовок оказался убит за полторы недели — ложечек не водилось, а ебучие тапки отец тоже привезти не догадался. Больше всего возмущало отсутствие туалетки. И все, поголовно все говорят, что в больницах и прочих подобных заведениях всегда так — носи свою, иначе нечем будет вытереть жопу. Ну и хуета. — Кирилл, да? А ты че тут забыл? — мужик с трофической язвой (имя запомнить так и не получилось) повернулся на кровати и уставился на Гречкина, отложившего книжку в сторону. Поговорить? Да пожалуйста. — Марафонил, дядь. Вот батя сплавил. — Для буйного выглядишь неплохо. Я тут просто в десятый раз лежу, насмотрелся уже. — Да не буйный я, — встрепенулся Кирилл и тут же осекся, укладываясь обратно на постель, — А у тебя че? — Утрата контроля над собой вследствие длительного употребления. Начинал с гашиша, а потом… ну, сам видишь, — мужик приподнял одеяло, указывая на язву. Сразу видно — наркоман советской закалки. Если торчать, то до отвалившейся ноги. Прям как в школьных страшилках про крокодил. Что надо делать, чтобы довести себя до такого состояния? Не, ну эйфоретики, все вот это, оно понятно, такого радикального вреда не наносит. Кукуха немного протекает, но хотя бы не ноги отливаются. Гречкин был уверен, что он лучше других. Он не такой. Не пускает по вене — значит, ещё не все потеряно. Просто молодежные развлекухи, не более того. Даже не мефедрон. Пациенты были всех мастей. Женское крыло находилось во второй половине здания, и пройти в него было нельзя, пока находишься «под наблюдением» — врачи оценивают последствия употребления для психики. Уверять их, что с башкой все нормально, не имело никакого смысла. Были и молодые мефедронщики, которым только-только исполнилось 18. Там была своя компашка, и Кирилл туда не лез — с малыми общаться себе дороже. Правда, парочка из них его узнала, подписаны в инстаграме, следят за сторис и публикациями. Были невероятно удивлены, что такой «крутой чувак» в рехабе. «Крутой чувак» тем временем старался максимально с ними не пересекаться. Конечно, пиздеть они будут в любом случае, но оснований для лишних слухов давать не стоило. Больше всего напрягали прожженные героином и крокодилом наркоманы. У кого-то отсутствовали части конечностей, кто-то гнил заживо и орал от боли. В общем, торчки всех видов и форм от травоядных до тех, кому осталось жить два вторника. Ещё был мужик лет 50. Он ощутимо прихрамывал на одну ногу, много улыбался и выглядел экспертом по жизни в рехабе. Волосы светились проседью и залысинами, но взгляд был уверенный и подкупающе честный. Стабильно, раз в день, мужик приходил, спрашивал, как дела, но Кирилл не хотел разговаривать с ним от слова вообще. Как выяснилось позже, мужика звали Михаил, он был тут кем-то вроде ментора. От этого желание общаться пропадало практически полностью. Слушать хуйню про счастливую жизнь без наркотиков не было никаких сил, в питерских рехабах психиатры вообще перебарщивали с попытками разубедить всех наркоманов. Индивидуальный подход? Нет. «Ты ещё молодой, у тебя вся жизнь впереди, зачем тебе это?» — каждый день по тридцать раз. Разумеется, нормально высказаться шанса не давали, и Гречкин забил окончательно. Через месяц — подумать только, целый ебучий месяц — выдали телефон. На 15 минут. Звонить, писать отцу не было никакого смысла, он был только рад сплавить сыночка куда подальше. Нет Кирилла — нет проблем. Гречкин зашёл в сообщения и несколько раз пролистал диалоги вверх-вниз. Друзья, по совместительству просто товарищи по торчеву или деньгам, оставили по паре сообщений. Лёша не написал ничего. Сердце болезненно кольнуло, но и выбора особо не было — никто кроме Макарова в эту пердь не поедет.

16:24 Вы

лёха че как

16:25 Вы

Без шуток пожалуйста привези мне зубную щетку среднюю туалетную бумагу и какие-нибудь тапки плиз

16:25 Вы

Адрес скину

Жгучее чувство стыда лишь набирало обороты весь этот месяц, но нормально извиниться не было ни возможности, ни навыков. Кирилл вообще извиняться не умел. Умел откупаться, шутить тупые шутки, глупо улыбаться и строить из себя придурка. За 15 минут ответа не пришло. Даже сторис в инстаграме не успели закончиться, как телефон забрали обратно — и Гречкин не сопротивлялся. Выебываться не было никакого смысла. Вина оседала тяжелым грузом. Ноги застревали в иле, любые попытки двинуться дальше оказывались тщетными. Лёша Макаров плотно засел в голове своей рыжей башкой, конопатой рожей и тёплыми руками. Кирилл не разбирался в своих чувствах, но точно знал одно — к Лёшику его тянуло невероятно сильно, и никогда, ни перед кем не было настолько мучительно стыдно. Заслужил ли он амнистии? Едва ли. Сам поймал воробья, сам свернул ему шею, не оставив и шанса на выживание. Жестко и радикально. «Ёбаное дерьмо». Действительно, ёбаное дерьмо.