Dream catchers

Небо, раскинувшееся над головой, кажется сказочно нежным. Совсем не таким, каким видишь его обычно. Полупрозрачным, но при этом почти точно аквамариновым. Ощущение, что смотришь в воду, вот только отражения своего не видишь. Ёнджун, лёжа на спине, которую даже сквозь плед холодит бетонная плита, поднимает руку в попытке ощутить лёгкий ветерок, который обычно всегда поднимается, если находишься на крышах высоток, но этот раз почему-то оказывается бракованным. Он понимает причину только тогда, когда несколько раз сухо моргает, смотря на свою же ладонь, мягко скользящую в вакууме, а затем притягивает её к груди и поворачивается набок. Под головой упругая пуховая подушка, пахнущая птичьими перьями. Парень подгибает колени, пряча голые пятки под тонкое одеяло. Искусанные губы малинового отлива медленно тянутся в улыбке, когда шустрые карие глаза цепляются за черты лежащего напротив лица. Бомгю лежит рядом на точно такой же подушке и пледе. У него наверняка ужасно мёрзнет спина: он совсем не такой теплокровный, как может показаться — а может Ёнджун себе лишь надумывает. Он устраивает одну ладонь у себя под щекой, на которой из-за этой мягкой притягательной улыбки непременно образуется ямочка, а вторую кладёт на плед. Ёнджун тянется к ней медленно, смотря Бомгю прямо в глаза, прежде чем накрывает чужую ладонь своей и осторожно поглаживает загоревшую мальчишечью кожу. Сердце в груди у последнего стучит гулко и почти переворачивается от желания ладонь перевернуть и переплести их пальцы, проводя по телу электрические заряды. Бомгю держится молодцом, пока Ёнджун смотрит ему в глаза неотрывно и смущает сильнее, чем может себе представить. Жуёт нижнюю губу. Старший Чхве проводит большим пальцем по цветастым браслетикам на запястье, а затем указательным по тонким косточкам и изредка выступающим венкам. Касается так нежно и невесомо, точно трогает солнечную пыль, которая с лёгкостью может остаться на коже и покрыть тебя всего с ног до головы. — Разве это не странно, что я чувствую твои прикосновения? — слышит он голос Бомгю совсем рядом, но в то же время будто на расстоянии в миллион световых километров. Ему нравится та хрипота, с которой Бомгю произносит слова время от времени: когда вымотан или когда нужно говорить тише обычного, когда рассказывает о чём-то важном или сидит к Ёнджуну слишком близко. — Тебе разве никогда не снились тактильные сны? — Снились, но… знаешь, твои прикосновения какие-то особенные, — звучит несколько смущённо. Бомгю смотрит на их руки, не в силах оторвать взгляд. Он, вообще-то не всегда такой сентиментальный, просто вчера он спал ужасно плохо, и за последние сутки соскучился по Ёнджуну больше, чем по отцу, когда тот уезжал по работе на неделю, оставив его одного. А ведь прошло всего ничего… — О чём думаешь? Вопрос хороший. Ёнджун постоянно о чём-то думает. О глобальном потеплении, о работе человеческого мозга, о том, что для колонизации Марса людям понадобится ещё как минимум сотня лет… Но все его мысли созданы лишь с целью того, чтобы заполнить собой привычную пустоту. Человек ведь постоянно так делает, верно? Думает о чём-то, лишь бы не заморачиваться о самом важном. Ёнджун выдыхает. — Ни о чём, — отвечает он и тянет руку, чтобы убрать с лица Бомгю прядь, без конца лезущую в глаза. Тот от такого невинного жеста всё равно краснеет где-то в районе ушей и улыбается глупо, когда Ёнджун спрашивает: — Ты подстригся? — Нет, просто подровнял кончики. В ванной, пока отец не видел, — пожимает плечами, усмехаясь. Ёнджун убирает руку, и её тут же хочется вернуть обратно. Парень поднимает голову с подушки и оглядывается по сторонам, но не замечает ничего кроме крыш близстоящих зданий и водоёма, тянущегося где-то вдали у горизонта. — Мы… на какой-то крыше? — Ёнджун поднимается на локтях и смотрит ровно туда же. Город, над которым они точно висят в воздухе, кажется мёртвым. Застывшим во времени или погружённым в транс. Не слышится рёва машин, голосов людей, жужжания вывесок. Будто они совершенно одни в этом мире. Иногда именно об этом Бомгю и мечтает. — Башни близнецы. Приблизительно 2010 год, — спокойно говорит тот. Бомгю удивлённо моргает. И правда, как мог он не узнать Нью-Йорк, он ведь столько раз хотел побывать здесь. Прогуляться по знаменитому ночному Бродвею, утонуть в толпе людей, потеряться, поесть уличной еды, пройтись по Манхэттонсокому мосту, очень долго смотря на заходящее солнце. Но всё это остаётся лишь мечтой. — Почему именно они? — спрашивает Бомгю, садясь, когда Ёнджун поднимается со своего места и босиком ступает на холодный бетон крыши. Он подходит ближе к краю, там, где начинаются железные балки, и всматривается в туманную даль. Ёнджун выдерживает паузу. Он делает так всегда, когда на миг вновь о чём-нибудь задумывается, и Бомгю постоянно боится эти его мысли потревожить. Точно стаю бабочек, налетевших на соты с мёдом: подойди ближе, сделай одно неверное движение и ни одной не останется. — Мне было интересно, что чувствует человек в те семь секунд, что летит с высотки, — парень суёт руки в карманы шорт. Холод бетона ступнями не ощущается. Зато отчётливо ощущается взгляд Бомгю, направленный прямиком ему меж лопаток. Немного настороженный, пропитанный скрытым страхом, но до ужаса доверчивый, как у оленёнка из мультфильма. Иногда Ёнджуну кажется, что Бомгю весь такой. Нежный, осторожный, слегка наивный, но даже в этой наивности, порой детской дурашливости он до кончиков тёмных ресниц прекрасен. — Страх, наверное. И отчаяние, — Бомгю поджимает плечами, подтягивая к себе колени. Не от простого интереса ведь люди решают сигануть с крыши, так ведь? — И свободу. Ёнджун поворачивается к нему и смотрит через плечо с такой загадочной улыбкой, словно сам сейчас разбежится и прыгнет вниз. Бог знает, сколько здесь этажей, и он непременно расшибётся в лепёшку, если сделает это. Сердце в груди у Бомгю колотится гулко, испуганно. Хоть он и знает, что Ёнджуну ничего не грозит, не важно, полетит он с третьего этажа или с трёхсотого. Он всё равно переживает. — Надеюсь, проверять ты этого не собираешься, — произносит он с нервным смешком. Зная Ёнджуна с его отношением к жизни и человеческому существованию, он именно тот человек, чьи разговоры или даже шутки о смерти невольно начинаешь воспринимать в штыки и с опаской. Он не буйный, не суицидальный, просто… другой. С отличающимся ото всех мышлением, которое разделят лишь единицы. Даже сам Бомгю его не разделяет, просто выслушивает эти редкие, но полные глубины монологи, точно читает сборник философских мыслей Шопенгауэра, и оставляет всё как есть. Не ему Ёнджуна перекраивать. Парень на это ничего не отвечает. Только кидает последний взгляд на город и, развернувшись, возвращается к своему очевидно самодельному ложе. Он садится обратно, прямо напротив Бомгю, заставляя того повернуться, и точно так же подтягивает к себе колени скрещенных ног. Они коротко улыбаются, встречаясь взглядами. Им обоим нравится подолгу сидеть вот так рядом, ощущать незаменимое и неописуемо важное присутствие друг друга и вести непринуждённые разговоры о прошедших днях. Это уже как небольшой ритуал, без которого ночь перестаёт быть ночью. Бомгю, уложив на колено подбородок, рассказывает ему о прошедшем дне. О школе, где писал контрольную и теперь надеется хотя бы на тройку, о парне-баристе в кафешке, который больше был похож на наркомана, о внезапно возникшем желании научиться играть на гитаре, которое не осуществится, потому что отец просто не позволит на это потратиться. Ёнджун слушает его внимательно, устремив нос куда-то к небу. Он бы с радостью послушал что-нибудь, написанное Бомгю. Даже если не особо умелое. — Ну а… у тебя как день прошёл? — спрашивает парень с осторожностью, когда заканчивает своё повествование. Он рад, что находится хотя бы один человек, готовый выслушать любой бред, который Бомгю нередко несёт. Конечно, с Тэхёном тоже можно поговорить, но он в такие моменты выглядит так, будто слух отключает, и Чхве глупо говорит сам с собой. С Ёнджуном всё по-другому. Бомгю видит, что он его по-настоящему слушает. — Как обычно, — парень пожимает плечами, — скука смертная. — Ты всегда так говоришь, — Бомгю легонько пинает носком кроссовки Ёнджуна, но тот в ответ лишь ухмыляется и падает спиной на плед, уставившись в небо. — Ну так я правду говорю! — он подкладывает руки под голову. — Сходил в школу, полюбовался людскими физиономиями, выпил молочный коктейль, полистал заурядную книжку по программе. Люди явно переоценивают «великое творение» Сэлинджера. О, а ещё, — поднимает указательный палец, — купил новый фильм на диске. Собирался глянуть его сегодня, когда домашние затихнут, но в итоге сам уснул. И вот я здесь, — Ёнджун поворачивает голову набок и видит, что Бомгю лёг в точно такую же позу: только руки на животе сложил и ноги в коленях подогнул. — Почему ты продолжаешь покупать диски с фильмами? — насмешливо, но без злобы, спрашивает он. — Ими ведь уже давно никто не пользуется. Легче же просто в интернете скачать. Брови Ёнджуна вздрагивают, и он на долю секунды дует губы, перед тем, как сказать: — В интернете совсем не то. Хранить кино на дисках куда круче. Будто можешь пощупать киноплёнку и заключённых там персонажей. Объяснения его для Бомгю всё равно выглядят какими-то абстрактными и абсолютно неаргументированными, но в спор он не вступает. Ему вообще с людьми пререкаться не нравится (хотя это не на всех распространяется), а уж с Ёнджуном тем более. Его представление о мире иногда настолько сильно отличается от того, что младший Чхве встречает в реальности, что даже возразить бывает нечего. Только и можешь: молча сидеть и слушать чужие домыслы относительно человеческого существования и ещё миллиона других вещей. — Да уж, иногда мне правда кажется, что ты из другого века. Музыка на плеере, фильмы на DVD, — задумчиво выдаёт Бомгю и скатывает пальцами подол свободной футболки. — Душой я в восьмидесятых, — усмехается. — Ага, вот только DVD диски появились в девяностых, — Бомгю буквально может почувствовать, как парень шутливо закатывает глаза. — Хорошо-хорошо, мистер Всезнайка, я запомню, — говорит он и ударяет того мягкой подушкой. Бомгю в ответ даже не замахивается. Только смеётся, волосы поправляя, и ложится обратно. Ну почему именно крыша, думается ему. Почему не центр города, ведь у них бы была такая замечательная возможность прогуляться по пустынному Нью-Йорку. Они ещё пару минут лежат вот так, говоря о чём-то непримечательном, и смотрят в безоблачное дымчато-лазурное полотно над головами. Наверное, было бы здорово оказаться здесь по-настоящему. Бомгю вздыхает, обращая свой взгляд к Ёнджуну. Пробегает по его мягкому профилю, по тёмным лоснящимся волосам, распластанным на подушке, по мышцам рук, выглядывающими из-под рукавов футболки. И в этот момент он думает, что, наверное, в жизни не встречал человека прекраснее. — Ёнджун… — зовёт он, но слышит, как собственный голос растекается по воздуху сиропом. Он становится тягучим и точно эхом от невидимых стен сознания отскакивает. — Ёнджун… — пытается парень снова, но всё безуспешно. А после чувствует резкое тёплое и одновременно пугающее прикосновение к своему плечу. Когда старший Чхве наконец улавливает незаметные колебания воздуха — единственные за время пребывания здесь — то поворачивается в ту сторону, где должен лежать Бомгю. Но его там не оказывается. Плед так же пуст, как в момент, когда Ёнджун здесь оказался. Он вздыхает, кусая нижнюю губу. Неужели на сегодня всё, хочется спросить ему у неведанных высших сил. Но ведь он уверен — таковых, увы, не существует. Бог — очередная бездарная попытка человечества переложить ответственность за свои поступки на кого-то другого, понадеяться на чужую волю, отдать свою никчёмную жизнь в чужие руки. Впрочем, сейчас не время. Ёнджун поднимается на ноги и подходит к самому краю. Переступает через железные балки и встаёт на небольшое возвышение, за которым прячется обрыв. Он последний раз оглядывает вид тихого Нью-Йорка 2010 года, и даже не старается отпечатать эту панораму в памяти — незачем. Он думает о Бомгю, у которого прямо сейчас в жизни начинается новый день. А значит ему стоит последовать за ним. Нельзя оставаться здесь вечно. Поэтому Ёнджун закрывает глаза, представляя, как ветер всё же дует ему в лицо, как и должен. А затем резко их открывает, расправляя руки, точно птица при полёте, и делает шаг вперёд, чтобы полететь со сто десятого этажа прямиком навстречу реальности.

///

Бомгю захлопывает за собой дверь, и машина трогается с места. Он смотрит в окно и изредка проверяет уведомления на телефоне, будто ожидает увидеть там что-то новое, пока Тэхён перебрасывается фразами со своим отцом, сидящим за рулём. Всю прошлую ночь (и предварительно вечер) Бомгю провёл у друга: ужинал с его семьёй на просторной кухне, помогал Кану разобраться с задачами по химии и спал на надувном матрасе прямо подле Тэхёновой кровати. И всё было бы хорошо, если б не стойкое ощущение навязчивости, которое посещает его каждый раз, как Бомгю напрашивается к нему с ночёвкой. Тэхён — его лучший друг. И по совместительству единственный, если не считать старых знакомых, общение с которыми больше походит на непрочные лески, готовые в любой момент оборваться. Бомгю, по правде говоря, понятия не имеет, почему такой человек как Тэхён всё ещё с ним возится (именно возится), потому что отличий между ними ну целый мешок наберётся. У Бомгю семья небогатая: только отец, работающий с утра до ночи, а в выходные уходящий в мини-запои, да он сам. У него нет навороченных гаджетов, крутых дальних родственников, большого дома в два этажа и ежегодных поездок к морю. А у Тэхёна есть. Его родители состоятельные, а он сам — первый и единственный их сын. Поэтому частенько Бомгю кажется, что Тэхён человек явно не его статуса. Но они дружат с самой начальной школы, когда его родители только наживали свой капитал, а мама Бомгю ещё жила с ними. Они были детьми, которых не волновала экономика, расовые конфликты, президентские выборы и философские дискуссии. Им было весело проводить вместе время, играть в машинки и строить шалаши в небольшом заросшем парке. Они просто были друг у друга. И так получилось, что есть до сих пор. Мужчина довозит их до здания школы, прощается с сыном и тут же уезжает, будто его здесь не было. Тэхён идёт следом за другом по школьному коридору и, когда они уже подходят к своим шкафчикам, перехватывая на плече лямку рюкзака, говорит: — Тебе опять тот парень снился? Бомгю, открывая дверцу голубого шкафчика и доставая оттуда нужные учебники, немного смущённо опускает глаза. Вспоминает те невесомые прикосновения и окутывающий сознание голос и старается почти незаметно улыбнуться. Но у него не выходит. — Да. Ты ведь знаешь, мы с ним каждую ночь видимся, — отвечает он и на Тэхёна не смотрит. Тот свой шкафчик захлопывает и привычно тяжело вздыхает. — А почему спрашиваешь? — Ты бормотал его имя, когда я будил тебя, — наконец они пускаются вдоль по малолюдному коридору. Тэхён вновь начинает свою излюбленную тираду: — И не «видимся», а ты его видишь, — Бомгю за то время, пока рассказывал другу про таинственного парня из своих снов, уже привык получать подобные ответы и научился не закатывать глаза. Теперь он лишь насмешливо отводит взгляд в сторону, поджимая губы. — Я ведь уже сотню раз говорил тебе, Бомгю. Твой этот… как его? — Ёнджун. — … Ёнджун – ненастоящий. Это просто игра твоего мозга, — он стучит указательным пальцем себе по виску и смотрит как-то с укором. Будто Бомгю в чём-то провинился. Будто любить человека из своих снов значит переступить закон. — Воображение шалит, ничего более. Чхве останавливается. Взгляд его вымученный с ноткой скрытого раздражения и желанием посмеяться от безнадёги, которой его накрывает каждый раз, как Тэхён заводит свою привычную шарманку. Он качает головой, желая возразить, но в итоге лишь устало выдыхает и идёт дальше. Тэхён — рационалист. Самый настоящий и иногда до тошноты раздражающий. Настоящий приверженец науки, которому везде и всюду нужно находить логическое объяснение. Наверное, будь они просто приятелями, а не лучшими друзьями, Бомгю ни за что не рассказал бы ему про Ёнджуна, потому что знал, что тот начнёт выедать своему мечтательному другу мозги чайной ложкой. Он действительно сотню раз слышал от Тэхёна, что всё это не правда. Что Ёнджун лишь часть его больного сознания, что мозг создал его, чтобы как-то справляться с наваливающимся время от времени одиночеством, чтобы узнать, что такое любовь. Пускай и фантомная. Но Бомгю на все эти объяснения лишь качал головой. Ему плевать на нейронные связи, плевать на научные доказательства, на психологические исследования. Он знает, что Ёнджун — настоящий. Даже если не может этого объяснить. Человеческий мозг — полная неизвестность. Он изведан едва ли больше, чем мировой океан, и утверждать что-то на данном этапе своего развития люди попросту не в праве. Они могут изучать физическое строение, химические реакции, функции и частичные механизмы. Но всё это лишь мелкие шажки к открытию чего-то большего. Чего-то пока недоступного. Все теории сновидений остаются лишь теориями. Все догадки — догадками. Никакой точности. Никакой конкретики. Никаких ответов. Так почему мы продолжаем утверждать, что во сне невозможно общаться с живыми людьми? Невозможно чувствовать их, невозможно говорить с ними. И невозможно их любить. Может, в глазах Тэхёна Бомгю и правда выглядит доверчивым ребёнком. Таким, который всё ещё ждёт Санту под ёлкой на Рождество. Может, он слишком мечтательный, много витает в своих мыслях и позволяет воображению разрастись до небывалых размеров. Пусть будет так. Но от веры своей он не отступится. Так, в обычном темпе, проходит четыре урока. Бомгю грызёт карандаш и старается слушать внимательно, но в сон клонит ужасно. И он, наверное, отдал бы всё, чтобы иметь возможность заснуть на уроке. Проблема лишь в том, что отдавать нечего. Тэхён в свою очередь погружается в получение знаний на первых пятнадцати минутах. Он мальчик умный и напористый в плане учёбы, только некоторые темы проседают — как те задачки по химии, например. Бомгю же, по сути, просто везунчик в этом деле. Ему повезло иметь хорошую эрудицию, подвешенный язык и быстро схватывать новую информацию. Но учиться он не особо любит. Столовая после четвёртого урока более пустая, чем обычно. Старшеклассники, которые не боятся отхватить от преподавателей, иногда бегают в кафе неподалёку, девчонки собираются в группы, как и знаменитая, но очень бездарная футбольная команда. А Тэхён садится рядом со своим одиноким другом, чтобы тот не чувствовал себя ещё более одиноким и не уходил есть куда-нибудь в угол их скупой библиотеки или в замызганный туалет, как какой-то зализанный ботаник. У Тэхёна помимо Бомгю есть ещё ребята из самодельного клуба фотографии, хотя фотографией он уже давно не занимается. У Бомгю помимо Тэхёна есть только Ёнджун, с которым, к сожалению, не пообедаешь, даже если сильно захочется. Парень задумчиво тыкает вилкой салат в своей тарелке. Интересно, как там у Ёнджуна дела? Чем он сейчас занимается? Выспался ли он? Бомгю просто ненавидит вселенную за то, что не может просто позвонить ему и задать все эти вопросы. Они как-то пытались обменяться номерами: Ёнджун продиктовал ему свой домашний по причине того, что не любит пользоваться смартфоном (почему, он так и не спросил). Но когда Бомгю с замиранием дыхания попытался набрать ту волнующую последовательность цифр, ему ответили, что набранного им номера не существует… Он списал всё это на проблемы с сетью или на ошибку в номере, так как всё это время держал его в памяти, но спросить по новой так и не решился: не хотел выставить себя глупцом с отсутствием памяти. Он подпирает ладонью щёку, пропуская мимо ушей Тэхёновы разговоры с какими-то ребятами из клуба, что проходят рядом, и с ядерным теплом в очередной раз (наверное, в тысячный) вспоминает их с Ёнджуном первую встречу. Сколько Бомгю себя знает, он никогда не запоминал снов досконально, но большую часть времени по ночам он видел лишь места, знакомые ему в реальной жизни. Кафетерии, футбольное поле у школы, мамина работа, куда он заглядывал только пару раз. Что угодно, но в каждом из этих мест он действительно бывал хотя бы раз. А тогда… он вдруг оказался на старой детской площадке. Грязная, точно после дождя, горка, песочница с забытыми там лопаткой и ведёрком, на узкой асфальтированной дорожке нарисованы классики, скрипящая карусель чуть двигалась, будто от сильного ветра, которого совсем не чувствовалось. А на одной из двух качелей на ржавых цепях, покачиваясь, сидела сгорбленная фигура в белой футболке без рукавов. Носком старых кед черноволосый парень, сидящий к нему спиной, отталкивался от земли. На голове его, приваленной к одной из цепей, нацеплены были старые наушники. Выглядело это, признаться честно, весьма пугающе, как сцена из фильма ужасов. И ощущалось точно реальность, как и все сны, которые Бомгю видит теперь. Поначалу ему даже показалось, что его ждал настоящий кошмар, и парень готовился проснуться в холодном поту. Он подходил к незнакомому парню на качелях практически на носочках, затаивал дыхание и не знал, как лучше привлечь к себе внимание, боясь докоснуться. Бомгю осторожно подобрался к качели напротив. Небо над их головами было мыльно-серое и навевало тоску. Он сел, крепко сжимая руки на цепях, и не отводил взгляда от парня, которому, казалось, было на него всё равно. Ровно до того момента, пока он не снял наушники, повесив их на шею, и не сказал: — Человеческая жизнь — самая бесполезная вещь из всех возможных. Что на это отвечать, Бомгю не знал. Только продолжал пристально смотреть на парня, разглядывая его необычно мягкий и очень притягательный профиль, до тех пор, пока тот не повернулся, чтобы взглянуть ему в глаза. Чхве тогда очень засмущался. Но глаз не отвёл. Незнакомец напротив сощурил глаза, точно пытался вспомнить, не виделись ли они ранее, однако Бомгю был уверен — не виделись. Он бы запомнил такое лицо. — Как твоё имя? — спросил незнакомец. — Бомгю… — представился тот робко и почти шёпотом. — Я Ёнджун, — он не потянул руки, чтобы пожать её в честь нового знакомства. Зато вместо этого произнёс: — Ведь мне не одному кажется, что ты — нечто отличное ото всех остальных, верно, Бомгю? Он был прав. Чхве в тот момент чувствовал нечто поистине необычное. Ёнджун не был тем призрачным размытым силуэтом, которые он обычно видел во снах. Черты его лица были чёткими, а голос звучал ярче и громче, и почти отдавался этом от стенок черепной коробки, будто по-настоящему был в его голове. Странно, ведь это Бомгю совсем не пугало. Ёнджун в их первую встречу ощущался как нечто родное, как человек, которого он знает не первый десяток лет. И он правда отличался ото всех остальных. Вот только тогда Бомгю не мог понять, чем именно. За первой встречей последовала вторая, затем третья, четвёртая… После седьмой парень перестал считать. Ёнджун стал появляться в каждом его сне. И был всё тем же фантомно-реальным, тактильно-призрачным. Ёнджун рассказывал ему о своей жизни совсем немного, зато с упоением слушал то, что говорил раскрепостившийся Бомгю. Они водили друг друга по знакомым местам из реальности — чуть позже Бомгю понял закономерность: кто пришёл первый, тот и выбирает локацию — обсуждали людей их окружающих, свои семьи, прошедшие дни, случайные мысли. Они начали проводить вместе буквально каждую ночь, как бы странно это ни звучало. И хотя они очень мало это обсуждали, Бомгю знал — Ёнджун настоящий, живой человек. Он чувствовал это с самого начала. А потом осознал, что влюбился. Окончательно и бесповоротно. В того Ёнджуна, что постоянно говорил о человеческой бесполезности, о ненужности чувств, о ничтожности существования. И с таким упоением рассказывал о музыке, которую слушает постоянно. В Ёнджуна, что держал его за руку и смотрел мягко, когда Бомгю едва не плакал от обиды после тяжёлого дня. В Ёнджуна, что был для него всем и, кажется, навсегда. И он сказал об этом. Чуть позже, когда они сидели очень близко, и голова Чхве младшего лежала на чужом плече. Он теребил разорвавшиеся ниточки на дырках своих широких джинсов и метал взгляд из стороны в сторону, чувствуя, как трепещет его сердце и кровь отдаёт в барабанные перепонки. А Ёнджун сидел рядом, дышал ровно, почти незаметно, упирался ладонями в землю за своей спиной и смотрел куда-то на облака. Бомгю в тот момент, с пересушенным языком и очевидно поднятым давлением, хватило только на то, чтобы произнести: — Что ты сделаешь, если я скажу… что ты мне нравишься? И получить в ответ: — Скажу, что это, кажется, взаимно. Этого хватило, чтобы сердце парня пропустило несколько ударов. С того момента они не обсуждали свои чувства друг к другу, но всячески проявляли их: в разговорах, мимолётных и долгих напористых касаниях, в случайно брошенных фразах. Они знали, что нравятся друг другу и не нуждались боле ни в каком словесном подтверждении. Неизвестно — правда ли всё то, что они чувствуют. Встретятся ли они когда-нибудь (хотя очень хочется надеяться, что да, ведь в мире нет ничего невозможного, так?), смогут ли сказать такое простое «Ты мне нравишься», глядя друг другу в глаза в реальности? Влюбиться в человека из своих снов не самая лучшая затея. Но сердца не дали им выбора. —… Алло-о? — слышит он над ухом голос Тэхёна, заставляющий его выплыть из прострации. — М? — Я спрашиваю, ты есть-то будешь? Уже минут десять этот салат вилкой ковыряешь. Перемена не бесконечная, — причитает он, поворачиваясь обратно к своему уже полупустому подносу. Бомгю устало потирает глаза и принимается за свой несчастный салат. Раз уж им суждено было присниться друг другу, значит и увидеться суждено, ведь так? С Тэхёном они прощаются намного скорее, чем хотелось бы. Если бы у Бомгю была такая возможность, он бы не раздумывая поехал снова ночевать у друга, но очень уж ему не хочется смущать мистера и миссис Кан своим частым присутствием в их доме. Не то чтобы они когда-то были действительно против, просто в таких случаях Бомгю ощущает себя настоящей прилипалой. Паразитом, от которого все поскорее стараются избавиться. Поэтому теперь, когда заканчиваются уроки, и их с Тэхёном пути домой расходятся, парень шагает по извечной асфальтированной тропинке, насвистывая себе под нос какую-то мелодию. Возвращаться домой — последнее, чего ему по-настоящему хочется. Там холодно и душно, как в маленькой коробке посреди северного полюса. И он каждый раз чувствует себя щенком, загнанным в угол, которому угрожают электрошоком. Впрочем, иногда ему и правда приходится забиваться в углы, подобно пугливому щенку. Но об этом Бомгю предпочитает не думать. Он радуется, когда, переступая порог дома, слышит только приглушённый храп и никаких посторонних шорохов. Отец снова уснул в кресле с банкой дешёвого пива в руке, которое вот-вот грозится пролиться на ковёр. А ведь сегодня пятница. Даже не выходной день. Бомгю вздыхает, снимая обувь, и, окинув мужчину презрительным и опасливым взглядом, сжимает лямку рюкзака посильнее и плетётся в свою комнату. Падает на кровать, бросая рюкзак куда-то к кучке грязных вещей, и утыкается лицом в подушку. Спокойно, Бомгю. Ты ведь знаешь, что Тэхён не прав. Соберись. Где-то в груди сдавливает то ли от истощённости, то ли от тоски. Парень переворачивается на спину и устремляет свой взгляд в потолок. Тяжело вздыхает. Наверное, стоит порадоваться хотя бы тому, что он пережил этот день без тотальных потерь. Это всего лишь усталость. Это временно, твердит он себе. Скоро всё пройдёт. Однажды ты увидишь Ёнджуна. Возьмёшь его за руку. И скажешь, как сильно влюблён в него. Лишь эта мысль помогает ему дожить до вечера. Мысль о том, что совсем скоро он закроет глаза и окажется очень далеко отсюда. И небольшая радость за то, что сегодня он не встрял в очередную перепалку с отцом. А пока всё разворачивается так, его жизнь, хотя бы чуточку, но удалась. На сегодняшний день.

///

Непривычно яркий свет бьёт в глаза, и парню приходится приложить ладонь козырьком, чтобы рассмотреть, где он оказался. Ноги скрещены по-турецки, одна рука упирается в бетон. Он сидит на возвышении, у начала крутого ската старой рампы, чьи стены от и до изрисованы различными граффити и тэгами, и размыто, но всё же узнаёт это место. Когда-то, когда родители ещё жили вместе, школа была значительно легче, а дружить было проще, они проживали в доме побольше, но всё в таком же не особо благоустроенном районе. Недалеко от них вместо детской площадки был скейтпарк — главное место для сборов ребят постарше. Проходя мимо, Бомгю всегда задерживался, чтобы с открытым ртом поглазеть на те трюки, которые они так умело выполняли. Ему хотелось однажды тоже так научиться. В детстве мальчиком он был разговорчивым и громким, поэтому прожужжать матери все уши, чтобы та наконец сжалилась и купила ему подержанный скейтборд, не составляло труда. Совсем скоро он пришёл на эту рампу в скудной экипировке и со своей первой в жизни доской. А позже позорно упал несколько раз, так, что слышал, как старшеклассники со стороны потешаются. Но ему было всё равно, он не собирался сдаваться с пары первых попыток. Теперь же, когда он крутит головой, рассматривая скейтпарк, с которым давно успел попрощаться, то чувствует необъяснимое тепло. Ведь, несмотря на разбитые колени, это место одно из любимых в его памяти. Кажется, даже сейчас, если прислушаться, можно уловить чужие безостановочные разговоры, набирающий популярность рэп из чьих-то колонок и громкие звуки катящихся по бетону колёс скейта. Его невольно переносит куда-то назад во времени, и Бомгю, в общем-то, совершенно не против отмотать свою жизнь на парочку лет в прошлое. Погрузившись в свои мысли, парень совершенно не замечает чужого присутствия. До того момента как на его плечо не ложится широкая ладонь, а сам человек не опускается рядом, садясь примерно в ту же позу, что и он. Бомгю поворачивается к Ёнджуну резко, почти испуганно, но чувство это быстро проходит, когда он признаёт человека перед собой. Он улыбается, когда старший Чхве треплет его по волосам на загривке, и опускает глаза, немного стесняясь. — Решил увлечься скейтбордингом? — спрашивает Ёнджун, свешивая на рампе одну ногу и стуча пяткой по бетону. — Нет, — усмехается Бомгю. — Это раньше. Я больше не катаюсь… — Почему? — Так получилось, — парень пожимает плечами и поправляет браслетик на руке. — Перерос это, наверное… Да и не с кем катать, — ему кажется, что он врёт вслух нагло и безбожно. Потому что не перерос вот нисколько, но лучшего ответа будто для Ёнджуна, и в первую очередь для себя самого, не существует. Бомгю знает, что глубоко внутри он всё ещё желает вновь встать на скейтборд и вспомнить те трюки, которые учил несколько лет назад. И он, вообще-то, может — доска пылится где-то дома — но разве это не будет как-то слишком по-детски? К тому же, рядом с домом правда нет мест для катания, и людей, которые пошли бы с ним тоже нет. Поэтому… не лучше уж оставить эту затею в прошлом? — В таком случае, почему сегодня именно рампа? Бомгю ведёт языком по пересохшим губам и думает, стоит ли говорить правду. Он Ёнджуну никогда не врёт, потому что смысла в этом не видит, но задумывается каждый раз, когда дело касается чего-то чуть более личного, чем его обыденная жизнь, о которой можно трещать без умолку. — Напоминает о беззаботном времени, наверное, — пожимает плечами и тянет носом воздух. — Мне сегодня весь день хотелось оказаться там, где я буду чувствовать себя в своей тарелке, — он смотрит на Ёнджуна, пока тот поджимает губы. — Может, поэтому мы здесь, — и старший Чхве смотрит на него понимающе: так, будто ему не безразлично больше половины человечества. Он осторожно, не разрывая контакта, кладёт руку Бомгю на коленку и чуть сжимает. Знает — им обоим нравится ощущать эти прикосновения, потому что, по сути, кроме этого у них больше ничего нет. Бомгю робко кладёт свою ладонь поверх и легонько улыбается. В такие моменты он лишь сильнее понимает, что Ёнджуну можно верить, как никому другому. Он ничего не выпрашивает, не давит, просто смотрит так… ласково своим обычно тёмным флегматичным взглядом, что у Бомгю по телу электричество зарядами разбегается. Придаёт сил. — Хочешь поговорить об этом? — спрашивает Ён, двигаясь чуть ближе. А ведь сейчас по нему вовсе не скажешь, что этот человек сухо относится к людям. — Да не о чём тут разговаривать, — Бомгю отмахивается, губы растягиваются в защитной улыбке. — Я тусовался здесь, когда был ребёнком. Мама тогда ещё жила с нами, а отец не пил и не вёл себя как кусок дерьма, — он смотрит на свои ноги и только сейчас понимает, что сидит здесь в одних носках. — Мы жили в небольшом домике на Роджерс-стрит, ужинали вместе по вечерам, и мне казалось, что так будет всегда. А потом случилось увольнение отца, родительские ссоры, проблемы с деньгами. Я рос и в то же время понимал, что как раньше уже ничего и никогда не будет. А потом в один день мама просто собрала вещи и ушла, — он старается говорить ровно, но голос всё равно скатывается куда-то в глубину и становится тише. — Мы с отцом переехали туда, где живём сейчас: в одноэтажный домишко на конце улицы, намного дальше от того места, где жили до. Он запил со временем, а я перешёл в старшую школу, и обо мне забыли. Мама звонит пару раз в месяц, чтобы проверить, не сдох ли я с голоду, но я, к счастью, научился готовить, — Бомгю усмехается, вдруг поднимая взгляд на Ёнджуна. Он ожидает увидеть там выражение скорби или печали, но этого не происходит. Брови на привычном месте, глаза опущены к ладони, лежащей всё там же — на коленке Бомгю — и выводящей круги. Только губы смяты в тонкую полоску. — А отец всё так же живёт в круговороте запоев, но меня это уже не особо волнует. Он вспоминает, что я его сын только тогда, когда хочет к чему-то придраться или на кого-нибудь поорать. Поэтому я стараюсь с ним не пересекаться, — Бомгю вздыхает, пытаясь внутренне приободрить сам себя. — Зато теперь я понимаю, что ничего не длится вечно. В особенности счастье. — Leben ist Leiden, — говорит Ёнджун после долгой паузы, когда Бомгю придвигается, чтобы положить тяжёлую голову ему на плечо. — Жизнь — страдание, — переводит он, заставляя парня хмыкнуть. — Наверное, это и правда самое точное её описание. Время тянется незаметно и теряется в пустоте сонной бесконечности. А Ёнджун и Бомгю всё сидят на бетонной рампе, привалившись друг к другу, и думают о чём-то своём. Они не знают, сколько у них ещё есть секунд, минут, часов, прежде чем тело реальное откроет глаза и заберёт их обратно в мир. Заставит ходить по улицам, учиться, разговаривать с людьми. Вновь заставит их жить… Если бы они только могли остаться в этом промежуточном мире: где-то между реальностью и небытием — то они, наверное, отдали всё, что у них есть. Так страшно, если подумать, — быть ни в чём неуверенным. Не знать, что ждёт тебя завтра, не понимать, как функционирует этот механизм жизни, не знать, существует ли твой любимый человек на самом деле и лишь тешить себя догадками о хорошем. И в то же время так легко просто быть… Быть в этом сне, быть рядом, быть влюблённым в него. Отбросить все пугающие «а что если…» и просто позволить себе чувствовать хотя бы на одну ночь. — Моя мама тоже не поддерживает мои взгляды, — говорит вдруг Ёнджун, когда, кажется, что тема уже закрыта. Бомгю его словам не удивляется: его взгляды вообще вряд ли много человек поддерживает. Но вместо того, чтобы придаваться воспоминаниям и погружаться в меланхолию, парень усмехается, косясь на другого, и произносит: — Но она говорит — и говорила раньше — что я создан разбивать женские сердца. — Почему? — он спрашивает, но по сути уже знает ответ. Ёнджун, если вы видите его впервые, выглядит именно так, будто разорвёт ваше сердце в клочья, а затем втопчет в землю. Но если узнать его поближе, эта дымка недоброжелательности вскоре спадёт. — По нынешним меркам у меня симпатичное лицо. И полная незаинтересованность в людях. А когда тебе не отвечают взаимностью это автоматически делает больно. — И многим ты успел отказать за свою жизнь? — звучит шутливо, хотя Бомгю на самом деле не хочет знать ответ. Наверное, многим. — Так спрашиваешь, будто я считал. Я не запомнил даже их лиц, не то что имён или количества человек, — вновь флегматично. — И тебе не жаль? Что ты мог вправду разбить им сердце. — Их влюблённость в меня — не моя проблема. Отказывать не плохо. Гораздо хуже соглашаться из жалости и играть в любовь, которой нет, — он смотрит куда-то вдаль и глубоко вдыхает. Его слова несут за собой многое, и Бомгю боится, что к нему они относятся тоже. Ёнджун не произносил тех важных слов, которых ждёт каждый влюблённый. Он даже добавил «кажется», когда отвечал на его признание. Ёнджун не верит в дружбу, не верит в любовь и другие подобные чувства. Для него всё это за гранью, и Бомгю думает, что однажды это его и сломает. Он жалеет, что не может залезть парню в голову и прочитать всё, в чём так сильно сомневается. Ведь Ёнджун такой недоступный. В буквальном смысле. Он как самая прекрасная роза из сказки, упечённая под прочное стекло, к которой запрещено прикасаться. И если кто-то эту розу найдёт и уничтожит, или она завянет самостоятельно, всё, что ждёт Бомгю — неминуемая смерть. Но сегодня он старается взять себя в руки. Не копать глубже, чем ему позволили. Поэтому, нервно усмехаясь, произносит: — Надеюсь, моё сердце ты не разобьёшь. Как же ему хочется, чтобы это была очередная шутка.

///

Понедельник наступает быстрее, чем хотелось бы. Поднимаясь с постели, Ёнджун совершенно не чувствует себя отдохнувшим. Не потому что его сознание не засыпало, находясь где-то вне и проводя время с Бомгю, обычно с ним такого не происходит. Сегодня мама, уходя на работу, подняла его раньше обычного. Гладила по щеке, хотя он сотню раз просил её так не делать, а затем потрепала по плечу, чтобы он окончательно разлепил склеенные веки. Порой ему кажется, что она всё ещё видит в нём маленького ребёнка, нуждающегося в постоянном уходе, но когда он заговаривает с ней о чём-то своём, то женщина пугается прозвучавших вслух мыслей. Не потому что они действительно страшные — она не понимает, как сын вырос таким, откуда в нём те устои, которых он так яро придерживается. Ёнджун с виду мальчик обычный. Восемнадцатилетний парень с привлекательными чертами лица, стройным телосложением, мелодичным голосом. Он, наверное, мог бы стать знаменитостью в школе, звездой спортивной команды, моделью. Если бы его жизнь повернулась чуть иначе. Но его, по правде говоря, всё устраивает. Он старается хорошо учиться — ему нравится получать новые знания вне зависимости от качества нынешнего школьного образования, — раньше проводил много времени за книжками, но сейчас почти не читает. Ёнджун не влезает в громкие споры: предпочитает в тайне закатывать глаза и оставлять людей при их никудышном мнении — но любит спокойно подискутировать на различные темы. Когда-то он прочитал пару книжек по философии — начало переходного возраста очень ударило по его восприятию жизни, — пытался объяснить сам себе что означает человеческое существование, и зачем вообще человечество появилось на свете. Ответа он так и не нашёл. Все эти профессоры и учёные писали лишь о своём субъективном опыте. Они опирались на свои истории, пытаясь глобализировать пришедшие к ним идеи, применить их ко всем и каждому, и парень счёл это глупым. Вместо книжек он стал наблюдать за теми, кто его окружал. Спрашивал у родителей, учителей, одноклассников и прохожих: «Зачем вы здесь?» на что часто получал неполные, односложные или весьма предсказуемые ответы. А после понял, что никто на самом деле ничего не знает. Ни взрослые, которые притворяются умными, ни философы, возомнившие из себя всезнаек и пророков. Никто. И он, Ёнджун, тоже никогда не узнает. А раз никто не знает, то знаний, которые необходимо приобрести просто не существует. Смысла во всём, что нас окружает, не существует. Мы просто есть. Мы, живущие на огромном куске камня где-то в бесконечной вселенной с мириадами таких же камней, до которых просто не можем дотянуться. Мы — муравьи, нет… атомы по сравнению со вселенной. Или с миллионом различных вселенных, о которых не имеем понятия. Наша жизнь, — которую жизнью-то сложно назвать — наше существование — это жалкое нечто в гуще таких же жалких нечт. Получается, что в сухом остатке мы имеем лишь факт того, что ни его, Ёнджуна, жизнь, ни жизни других людей абсолютно ничего не значат. Не существует того, кому под силу изменить ход времени или судьбу каждого из нас. Все люди — временные. Все чувства — выдумка. Все слова — пустышка. К такому выводу пришёл Ёнджун вследствие своих рассуждений. Ему нередко говорили, что он мыслит пессимистично, когда заходил разговор о его взглядах на жизнь. Чхве списывает подобную реакцию на то, что в этом мире люди меньше всего хотят слышать и признавать правду. Когда Бомгю сказал ему о своей симпатии, Ёнджун не воспринял это серьёзно. Они были знакомы не так уж много, плюс ко всему внешность привлекает всех в самую первую очередь. Он был уверен, что чуть позже Бомгю разочаруется в нём и возьмёт свои слова назад, скажет, что поспешил и ошибся. Но этого всё ещё не произошло. И где-то в глубине души — хоть Ёнджун и не желает себе в этом признаваться — теплится надежда, что он этого никогда и не скажет. Нет ничего глупее, чем привязываться к человеку из твоих снов. Это вещь слишком абстрактная, слишком эфемерная, чтобы верить в неё всем сердцем. Нет никаких доказательств, никаких опровержений или даже относительно логичных теорий о том, что человек, который нам снится — реален. Однако каждый раз, как Ёнджун прикасается к Бомгю, когда ощущает тепло его тела или слышит, приложив ухо, как в груди бьётся самое что ни на есть живое сердце, он верит. Верит по-детски глупо и с надеждой, которую скрывает за створками сознания, что Бомгю настоящий. Что он живёт где-то неподалёку и однажды они обязательно встретятся. Порой это создаёт коллапс в его голове. Случается когнитивный диссонанс, крах представлений, но всего на каких-то несколько секунд, пока парень не встряхнёт головой, прося себя не задумываться об этом, и не пойдёт дальше. Ёнджун не знает, что есть или чего нет между ними с Бомгю. Он не знает, есть ли Бомгю на самом деле (хотя очень хочет в это верить). Что говорить, если Чхве не уверен, есть ли на деле он сам… Может, всё это ему только кажется… Парень завтракает стандартно: тосты с джемом и чёрный чай. Напротив – неразговорчивый отец, попивающий кофе; на настенных часах без пятнадцати. Автобус скоро будет, нужно поторапливаться. Ёнджун запихивает в себя остаток тоста, хватает со стола старый плеер с наушниками, а с пола полупустой рюкзак, прощается с отцом, который его, кажется, даже не слышит, и выбегает на свежую улицу. По пути к остановке он натягивает на себя наушники и, листая скачанные треки, выбирает тот, что сегодня приходится по душе. Dead End Justice — The Runaways бьёт в барабанные перепонки, когда он запрыгивает в остановившийся автобус и усаживается на место в самом конце, чтобы до него никто не решил вдруг докопаться. Хотя докапываются до него крайне редко, ибо придраться обычно не к чему, да и в школе задир и бугаёв особых не водится. Люди любят обсуждать всё, что им непонятно, всё, что выходит за рамки их обычного представления о мире. Ёнджун в эту категорию нестандартности прекрасно вписывается, вот только лицо у него обычно не супер дружелюбное, и характер не мягкий, чтобы он позволял как-либо себя высмеивать. И все вокруг об этом знают. Из автобуса он выходит самым последним, не всматриваясь в вечно одинаковые лица людей. Перехватывает лямку рюкзака чуть покрепче и пускается к главному входу в здание. Ёнджун с лёгкостью мог бы представлять себя звездой какого-нибудь современного сериала, шагающего по коридорам старшей школы под крутой саундтрек. Он исполнял бы роль закрытого подростка с одним единственным другом, который борется с общественными стереотипами. Серая мышка, которая оказывается лучше и умнее всех классных ребят в школе, преодолевает кучу преград, доказывает всем, что он на самом деле не такой, каким его представляют, находит свою любовь и обретает неминуемо счастливый финал. Ёнджун мог бы такое представлять, если бы смотрел современные сериалы. Он достаёт из шкафчика нужные учебники, скидывает их в рюкзак и приваливается спиной к стене, погружаясь в музыку с головой. До звонка не меньше десяти минут, и парень тратит это время на то, чтобы в очередной раз уйти в себя. Мысли его обычно запутанные, но существующие друг с другом в неописуемой гармонии. Человек, попавший к нему в голову непременно ужаснулся бы той разрозненности, что там творится. Ёнджун уже привык. Он вылавливает эти мысли по одной, как рыбок в аквариуме, и изучает, крутя в руках. Пускай он и считает этот мир слабым, чувства ненужностью, а людей мошками это не значит, что весь остальной мир с его естествоведческими загадками, нераскрытыми научными тайнами и теориями его не интересует. Однако каждый раз, где-то между косяков этих размышлений, как шпион, проникает одна единственная. Такая важная и одновременно с этим глупая, ломающая. Мысль о Бомгю. Ёнджун не вспоминает о нём часто. Или, по крайней мере, ему так кажется. Призрак его образа приходит к Ёнджуну лишь ранним утром, когда сонная пелена ещё не до конца сошла, или перед самым сном, когда она только появилась. Он думает о Бомгю несколько раз на дню, когда видит гитару где-то на городских афишах, браслеты на руках прохожих, слышит звук проезжающего мимо скейтборда… Но это ведь ничего не значит, верно? И теперь, когда он стоит в коридоре школы, то за прикрытыми веками вновь видит эту улыбку. Редкую смущённую улыбку, создающую ямочку на одной щеке. Взгляд тёмный и нежный, точно смотрящий вглубь человеческой души. И руки временами с маленькими синяками, тонкими пальцами и запястьями, к которым его бесконечно тянет прикоснуться по неизвестной на то причине. Ёнджун помнит каждый их разговор, каждое место, куда Бомгю его приводил, каждую вещь, которую показывал и говорил, что она значит или значила для него очень много. И это кажется ему странным. Ощущение, что он даже родной матерью так сильно не интересуется, как каким-то непонятным мальчиком из своих снов. Звонок просачивается сквозь музыку в наушниках и возвращает его в мир как раз вовремя. Ёнджун, не медля больше ни секунды, направляется к кабинету. Школа — место по сути своей отвратное. Но Чхве не испытывает к нему никакой неприязни. Это лишь очередной этап, выдуманный человечеством, который необходимо пройти каждому. Да, он может быть тяжёлым, местами отягощающим и ненавистным, но от него никуда не деться. И Ёнджун предпочитает смиряться, а не брыкаться. Ему всё равно на одноклассников — он даже не уверен, что помнит их лица и имена — на учителей, лишь выполняющих свою работу, которые временами бывают жестокими и несправедливыми — как и все, в общем-то. Он отсиживает на уроках, половина знаний с которых ему никогда не пригодится, а затем идёт домой в маленькое глухое общество небольшого количества своих книг, фильмов на DVD дисках и музыкой, заполняющей пустоту его жизни. Когда Ёнджун сказал, что его дни — скука смертная, он не соврал. Он обычный человек с, как бы, необычным мышлением, но ничего примечательного его существованию это не добавляет. Поэтому сейчас, после пары уроков, он шагает во двор школы и находит уютное место под деревом, прихватив с собой Сэлинджера, которого они проходят по литературе. Книгу он, по правде говоря, считает напыщенной и скучной. Слишком простой, непримечательной для всех тех званий, какими её окрестили. По крайней мере, за свою жизнь он уж точно читал вещи получше истории про мальчика, получившего пинков за долг проститутке. Но учительница попросила сделать устный анализ нескольких частей, и это отличный способ скоротать время. Он надевает наушники, садится, привалившись к стволу дерева спиной и кинув рядом рюкзак, и раскрывает книгу. Обычно Ёнджун так не делает. Его не пугает нахождение в обществе, он не боится осуждения или косых взглядов, не стесняется разговаривать с незнакомцами. Его не волнует отсутствие друзей, которые могли бы ходить с ним всё это время, потому что дружба для него ничего не значит. Просто более близкое общение с теми, кто изначально для тебя никто. Очередной способ избавиться от одиночества, которого все так остерегаются. Ёнджуну это не нужно. Он в дружбу не верит, потому что как можно породниться с человеком, которого ты вдруг встретил на улице или где-то среди толпы таких же незнакомцев. Какова вероятность, что эта дружба окажется хорошей? Что люди подойдут друг другу? Ведь это обычная привязанность и не более. Попытка ухватиться за другого, чтобы самому было легче выплывать. Зачем оно нужно, если ты умеешь плавать? Внезапно рядом с ним возникает чужая тень. Ёнджун, отрываясь от книги, поднимает глаза. Перед ним стоит девушка, вытянутая как струна от волнения, и поджимающая губы. Она неуверенно приподнимает ладонь в приветственном жесте, когда парень снимает наушники и вешает их на шею. Он ничего не говорит, только смотрит выжидающе, пока она наконец не решается: — Эм… привет? — изо рта её вылетает нервный смешок. Ёнджун готов устало вздохнуть. Он выглядит устрашающе или девушки считают его действительно настолько привлекательным, что начинают бояться? — Привет, — флегматично отзывается он, пробегаясь по ней взглядом. Стройная фигура, европейская внешность, длинные русые волосы обрамляют вытянутое округлое лицо. Симпатично и при этом… обычно. — Тебе случайно, ну… не скучно здесь одному? Я просто подумала, что ты мог бы присое- — Не скучно, — прерывает он её тем же тоном. Девушка тут же тушуется. — Оу, ну хорошо. Меня Марта зовут, кстати, — она пытается улыбнуться, чтобы не выказать волнения, хотя уже давно сдала себя с потрохами. И Ёнджуну, если честно, по барабану, как её зовут, но Марте он об этом не скажет. — Мы вместе на английский ходим, помнишь? — нет, не помнит. — В общем, я давно наблюдала за тобой, и ты кажешься очень интересным, поэтому я подумала… Не захочешь ли ты сходить на свидание как-нибудь? Не обязательно в ближайшие дни, если ты занят, можно попозже. Сходить в кафе там или в кино, напр- — Нет, спасибо, — звучит достаточно резко. Марта даже немного теряется. — Я… что не в твоём вкусе, да? — наверняка она думает, что ему нравятся девушки азиатской внешности с выбеленными личиками. Или такие же задротки как и он. Но правда заключается в том, что Ёнджун ни к кому никогда не испытывал настоящих чувств — отчасти поэтому считает их мифом. У него нет типажа, он не знает, кто ему может понравиться. И с этим намного легче жить. — Нет, у меня… — он запинается, отводя взгляд от девушки куда-то в траву. Когда он думает о том, кто же может быть в его вкусе в голове почему-то вспыхивают картинки ямочек, разноцветных браслетов и ощущение пыльцовых прикосновений. Ёнджун сглатывает. А затем продолжает уже более уверено. — У меня уже есть кое-кто, — и одаривает её извиняющейся улыбкой. — Оу, ну, ладно. Прости, что отвлекла, пока, — говорит Марта торопливо и после уходит обратно к своей компании друзей. Ёнджун хоть и следит за траекторией её движений, слов совершенно не слышит из-за крови, зажурчавшей в ушах. Только сейчас до него в полной мере доходит смысл сказанных слов и ставит парня в ступор. По сути, он сказал это, чтобы Марта отстала и не компостировала ему мозги: он не заинтересован в знакомствах и почти все об этом знают. А, как известно, лучший способ отшить девушку — сказать, что ты занят. И он сделал именно это: облегчил её страдания, уверив, что дело не в ней, а в обстоятельствах, что сложились не в её пользу. Соврал, если по-честному. Но вруном Ёнджун себя почему-то не ощущает. И именно это странное чувство правдивости немного его пугает. Чхве не станет отрицать: он думал о Бомгю, когда сказал, что у него кое-кто есть. И слова эти легли на язык так правильно, связавшись с его образом в Ёнджуновой голове. Но Бомгю ведь всего лишь милый мальчик из его снов. Могут ли у Ёнджуна быть к нему какие-то настоящие чувства? И осмелится ли он когда-то существование этих чувств признать? Ёнджун не знает ответа ни на один из вопросов, которые моментально у него возникают. Но чувствует, что, позволяя себе думать именно так, поддаваться именно эти ощущениям, он поступает правильно.