Dream catchers

— Опять ты за своё, — выдыхает Тэхён, захлопывая шкафчик. Бомгю со своими огромными оленьими глазами, которые он видит вообще, кажется, впервые, прижимает к себе стопку учебников. В таком дичайшем воодушевлении, точно сидит на спидах, он находится с самого утра. И Тэхёна это поначалу даже немного напугало, но теперь, когда Бомгю сказал ему причину, хочется лишь закатить глаза. — Я серьёзно, Тэхён, — настаивает на своём тот. — Почему ты мне не веришь? — Не знаю. Может, потому что это всё чёртов затянувшийся сон?! Бомгю ожидаемо вздыхает. Из его лучшего друга ничем не выбить эту тошнотворную рациональность. Ну ничего, совсем скоро у него будут настоящие весомые доказательства, чтобы показать Тэхёну, как тот всё это время на самом деле был не прав. Они не спеша пускаются по полумёртвому коридору до нужного кабинета. — Раз сны бывают вещими, то кто сказал, что люди из снов не могут быть реальными? — петушится Бомгю, вытягиваясь. Тэхён подавляет острое желание дать ему по лбу учебником. Но прежде, чем он успевает сказать какую-то типично учёную фигню, парень произносит: — Я докажу тебе, что ты не прав. — Да, и как же? — Мы увидимся, — Тэхён на этих словах невольно тормозит. О боже, только не это. Вот и сказочке конец, думает он. — Сегодня вечером. На мосту. И я докажу тебе, что Ёнджун реален. Тэхён поджимает губы и вздыхает. Бомгю говорит всё это с таким огнём в глазах, с такой радостью в голосе, что понимаешь — он действительно во всё это верит. Не так, как люди лишь допускают существование чего-то невозможного: строят догадки, говорят неуверенно, допускают возможные провалы, в любой момент готовые к тому, что их убеждения пошатнутся. Нет, это совершенно другой случай. Бомгю верит во всё, что говорит. Он действительно считает Ёнджуна за реального человека и не допускает даже малейшей мысли, что всё это может оказаться игрой его воображения. У него нет никаких доказательств, нет даже теорий того, как всё это может быть реальностью. Он просто слепо верит во всё, что говорит ему парень из сновидений. И Тэхён чувствует, как медленно его теряет. Но, несмотря на все ворчания, он всё ещё дорог Тэхёну. — Жду не дождусь, — бросает Кан и шагает дальше к кабинету. Довольный Бомгю, принявший его слова за зелёный свет, едва ли не вприпрыжку направляется следом. Школьный день тянется бесконечно долго. Они отсиживают все нужные уроки. На большинстве из них Бомгю задумчиво грызёт карандаш и витает где-то в мыслях о вчерашнем сне. Он невольно вспоминает слова Ёнджуна, его касания и поцелуи, так что посреди занятия шею обдаёт жаром. Тэхён больше глаз на его мечтательное лицо не закатывает, только смотрит как-то неоднозначно и точно заранее жалеет. Бомгю на это, правда, всё равно. Разве что-то может испортить этот день? День, когда он наконец увидится с самым дорогим ему человеком. После занятий за Тэхёном приезжает отец. Он предлагает Бомгю подвезти и его, но тот отказывается: впервые за долгое время достал велосипед и теперь собирается проездить на нём до самых холодов. Они прощаются у выхода из школы. Тэхён провожает друга слегка озадаченным взглядом перед тем, как сесть на пассажирское место. Бомгю этого взгляда не замечает, втыкая в уши наушники и запрыгивая на велосипед на скорости. Он крутит педали в такт музыке и улыбается бьющему в лицо ветру. Выпрямляет ноги и катит по пустой дороге. Ветер развевает волосы и свободную рубашку, руки цепляются за резиновые накладки. Бомгю катит по улице с дикой скоростью и чувствует себя так, словно может обогнать Дьявола. Дома оказывается пусто. Он проходит по всем комнатам, проверяя, нет ли отца. Обычно в это время он приходит на обед, но в этот раз посуда и мебель выглядят нетронутыми с самого утра. Наверное, это к лучшему. Бомгю закрывает за собой дверь комнаты, кидает рюкзак в угол и падает на кровать. Смотрит в потолок совсем недолго, бегая глазами от трещинки к трещинке, а затем переключает песню в наушниках. Мягкими волнами слух начинает ласкать, крутящаяся как на заевшей пластинке с самого начала дня, «Running up that hill». Бомгю прижимает к себе телефон и полностью отдаётся окутывающей его мелодии. Он лежит так добрые полчаса. Мандраж от предстоящей встречи не даёт сконцентрироваться ни на чём другом. Бомгю раз за разом представляет, как подбегает к Ёнджуну и хватает его за руку, как обнимает его и целует по-настоящему в самые губы. А затем, когда понимает, что вот-вот начнёт проваливаться в сон, распахивает глаза и резко садится. Нет, засыпать сейчас нельзя. Парень кидает взгляд на стол, захламлённый тетрадями, канцелярией и различными безделушками. Губы складываются в мягкую улыбку. Бомгю лезет в оставленный в углу рюкзак, чтобы достать оттуда блокнот с белыми листами и карандаши. Обычно он носит его с собой в школу, чтобы делать там быстрые заметки или малюет различные узоры со скуки. Иногда рисует. Рисунки его правда на звание шедевра совершенно не претендуют — ему просто нравится сам процесс выведения линий на бумаге, из которых потом складываются полноценные образы. Так и теперь, не зная, чем занять свои руки, Бомгю берёт в них карандаш. Он ставит любимую песню Ёнджуна на повтор, садится за стол и, покачивая головой, начинает вырисовывать на бумаге светлый образ. Рука двигается сама собой, и Бомгю улыбается, наблюдая за тем, что получается. Линии складываются в очертание лица, глаз, носа. Он вырисовывает массивные овалы наушников, повешенных на шею, затемняет пряди волос, волнами спадающие на лоб. Когда Бомгю заканчивает, часы показывать половину шестого. Он отрывается, сверяет взглядом получившийся рисунок и чувствует, как что-то колет в груди. Бумага с тихим хрустом рвётся, когда парень отделяет листок от блокнота. Бомгю выдыхает, ещё раз пробегая глазами по портрету, и переворачивает его, чтобы вывести несколько кривых слов тем же карандашом. Треск двери вдруг просачивается сквозь капельки наушников, едва он успевает поставить точку. Чхве чувствует колебание воздуха своей кожей, поворачивает голову на звук почти испуганно. Дверь комнаты ударяется о стенку, являя разъярённого отца. И, очевидно, пьяного. — Пап… — безнадёжно лепечет он, поднимая на отца глаза. Но тот его, кажется, не слышит, когда хватает за шиворот и стаскивает со стула одним резким рывком. Бомгю почти падает и слышит, как трещит ткань. Мир перед глазами размазывается. Всё, что он чувствует: хватку отца на своём больном плече и сжимающее чувство страха в груди. Весь мандраж и радость, окутывавшие его с самого утра, будто испаряются, замораживаются где-то внутри. Отец прижимает его к стене и вгрызается взглядом в лицо. Бомгю смотрит распахнуто и испуганно. Не потому что по-настоящему его боится, а потому что плечо всё ещё прорезает болью и неожиданность хлещет в кровь адреналином. — Пап, что с- — снова пытается вымолвить он. Лицо отца раскраснелось в щеках то ли от злости, то ли от выпитого алкоголя (он вообще был на работе, чёрт бы его побрал?). — Ты снова лазал в моём кошельке, сучёныш? — цедит тот сквозь зубы. Бомгю моргает непонимающе. Он не может вспомнить ни единого случая, когда брал кошелёк отца без его разрешения. — Украл деньги у родного отца! Что, собираешься опять спустить всё на свои пидорские хреновины! Невменяемый взгляд отца возрождает старые раны. Бомгю почти чувствует, как на коже по новой распускаются все прежние синяки и ссадины, оставленные после ссор. Он вновь слышит в своей голове все прошлые обвинения, весь гнев, что на него выливали отцовские уста по всем возможным поводам. И под рёбрами что-то больно трещит по швам. Признаться честно, ссоры с отцом давно перестали задевать за живое. Но Бомгю всё ещё человек. Он имеет право на личное пространство, право на безопасность и право на своё мнение. Он всё ещё чувствует: боль, страх, несправедливость. И конкретно сейчас — обиду. Глубокую обиду за клевету, которой его осыпают с ног до головы, будто купая в помоях. Поэтому хрена с два он будет молчать. Это становится последней каплей. — Я ничего не брал, — говорит Бомгю, взяв себя в руки. Он сжимает кулаки и прислоняется затылком к стене. Отец наклоняется ближе, так, что можно почувствовать, как от него разит спиртным и сигаретами. Парень отворачивает голову, не в силах терпеть вонь. — Не вр-ри мне! — орёт тот, и слышно, как неуклюже ворочается его язык даже для таких коротких выражений. — Не удивлюсь, если ты наркоман. Воруешь деньги на наркотики, да?! Он видит краем глаза, как замахивается отцовская рука и ждёт, что сейчас прилетит по лицу, но собственное тело реагирует быстрее. Бомгю толкает мужчину в грудь прежде, чем чужая ладонь успевает вписаться в скулу. И, пока мужчина отшатывается, он пулей вылетает из комнаты. Прихватывает телефон и успевает только натянуть обувь, пока отец приходит в себя. Он уже слышит его тяжёлые и быстрые шаги, когда, не оглядываясь, вылетает из дома. Бомгю бежит за велосипедом, хватается за ручки, разгоняется и на ходу перекидывает ногу через перекладину. Он крутит педали так быстро, как только может, оглянувшись на дом лишь раз, когда слышит вслед себе крик отца. Сердце бьётся в ушах, глаза с трудом различают дорогу. Бомгю чувствует себя настоящим беглецом. Будто это всё не клевета. Будто его правда есть за что винить. Он делает несколько поворотов перед тем как остановиться и перевести дыхание. Проверяет время. До начала захода солнца остаётся около сорока минут. Прежнее воодушевление поугасло, и теперь Бомгю медленно начинает окутывать серый страх и напряжение. Голос Тэхёна звучит в голове эхом. Где-то на подкорке сознания отзываются слова отца. Бомгю сводит брови к переносице и, втянув прохладный воздух, нажимает на педали. Бусины на кончиках цветных браслетов бьются о резину ручек. Чхве выстраивает в голове карту до моста Сент-Люсин и трогается с места.

///

Предательский автобус по пути застревает в пробке. Стопорится на дороге добрые полчаса, в течение которых Ёнджун постоянно проверяет время на наручных часах. Солнце начнёт заходить через пятнадцать минут, а он всё ещё сидит на неудобном кресле душного автобуса и нервно дёргает коленкой. Кажется, он впервые так сильно переживает перед встречей с кем-то. В груди с каждой секундой разрастается странное предчувствие, заставляющее нервы дребезжать, точно струны виолончели. Поэтому, когда автобус наконец останавливается, и двери раскрываются, Чхве едва ли не пулей вылетает на улицу. Остановка пустая, тротуары непривычно безлюдные, а чуть дальше открывается вид на гладкую местность. Мост Сент-Люсин находится недалеко от окраины этого небольшого городка и служит только для пешего перехода. Прямо за ним, в полу-болотистой местности растут высокие кустарники, а к старым перилам прикреплены потрёпанные ленточки и пожелтевшие замочки с неизвестными инициалами. Оказавшись здесь пару лет назад, во время возвращения в город с родителями из долгой поездки, Ёнджун чувствовал, что обязательно вернётся. Обязательно увидит этот мост снова. Он останавливается всего на пару секунд, смотря на окрашивающееся в оранжево-розовый небо. Опаздывает. Уже опаздывает. Сердце бьётся не в такт. Пальцы рук холодеют, приходится сжать их в кулаки. Ёнджун сглатывает вязкую слюну, вдыхает полной грудью в последний раз. А затем срывается на бег. Солнце греет слабее. Сухой ветер хлещет по щекам. Бомгю крутит педали велосипеда так быстро, что начинают болеть ноги. Он заплутал между невысоких однотипных домов несколько минут назад, и нашёл дорогу только сейчас. Тротуары сменяются на сплошную проезжую часть, совершенно пустую, без единой машины. Вместо того, чтобы ехать по неудобной обочине, Бомгю заезжает на асфальт, старается смотреть перед собой, но глаза щиплет от ветра и пыли, а в ушах до сих пор стучит сердце. Он видит, как медленно небо начинает менять свой цвет, и это вдруг ужасно его пугает. «Я буду ждать тебя с первой минутой заката» Неужели он опаздывает? От этой мысли в груди моментально рождается тревога. Она обостряет все имеющиеся чувства, задевает за живое и воплощает в реальность все самые плохие ожидания, что хранятся на затворках сознания. Бомгю, не сбавляя скорости, лезет одной рукой в карман за телефоном. Несколько движений, быстрый взгляд на экран — ещё восемь минут — и отчаянная попытка убрать смартфон обратно. Одна ладонь впивается в ручку руля, вторая нащупывает карман. В следующую секунду откуда-то раздаётся звонкий гудок автомобиля. Сердце подскакивает к горлу, спина выпрямляется. Бомгю крутит головой по сторонам, пытаясь понять, откуда исходит звук, но сделать этого не успевает. Ладонь на руле разжимается — парень теряет управление. За следующую долю секунды мир переворачивается с ног на голову. Колёса заворачиваются, тело летит на обочину, ногу пережимает перекладиной велосипеда. Бомгю чувствует, как лопается кожа на локте и, кажется, прикладывается бровью о землю. Часть волос пачкается в пыли, телефон отлетает в сторону. Рядом по проезжей части со всей дури проносится машина — та самая, из которой сигналили. Бомгю понимает, что нужно подняться — нельзя терять ни минуты. Но вся тяжесть мира точно обрушивается на него прямо сейчас, придавливая, как этот несчастный велосипед. Он вытаскивает ногу из-под железки, морщит нос, понимая, что на месте ушибов останутся огромные синяки. Локоть саднит, и голова будто кружится. Бомгю, абсолютно наплевав на грязь, практически обессилено валится на спину. Грудь его тяжело вздымается, а глаза грозятся наполниться солью. Он слышит в своей голове слова отца, Тэхёна, Ёнджуна и снова отца. Снова и снова переживает страх, ужас падения, боязнь опоздать, которая никуда не девается. И всё это закольцовывается на мгновение, медленно сводя его с ума. Поднимаясь на ноги, Бомгю почти не чувствует под собой земли. Его немного шатает из стороны в сторону, но он всё равно перекидывает ногу через сидение и пускается дальше. Ёнджун его ждёт. Он должен прийти. Это его единственная цель. Единственное, что всё ещё заставляет его двигаться, дышать, жить. И нет ничего важнее. Три минуты. Ёнджун хватается за перила, сбавляя темп. Осматривается по сторонам, пинает камушек гудящей ногой. Приглушённо шуршат деревья внизу под мостом. Солнце медленно клонится к линии горизонта. Рядом ни единой живой души. Дороги молчат, облака плывут тяжёлыми пушистыми стаями. Мир умирает на несколько долгих минут. Чхве смотрит по сторонам. Проходит рукой по перилам, задевает металл пары замочков, маркерные надписи, потрескавшуюся краску, оседающую на ладонях. Сердце стучит где-то в горле. В преддверии чего-то необратимого, чего-то неминуемого. Ёнджун пересекает мост в одну сторону, затем в другую. Мнимо остановившееся время течёт сквозь пальцы. Закат касается его карамельной кожи, начиная отсчёт. Ёнджун оборачивается. Бомгю едет в гору. Там, всего через какой-то десяток метров предположительно находится любовь всей его жизни. Он подгоняет велосипед, замечая длинные крашенные перила. Нервное возбуждение переходит в манию за считанные секунды. Трясущиеся руки перестают управляться с велосипедом, а ноги деревенеют, отказываясь крутить педали. Бомгю спрыгивает с велосипеда лихорадочно и бросает его валяться где-то у подножия моста. Он срывается на бег. На дикий бег, которым антилопы спасают свои жизни. Не замечает боли в ступнях, руках и всём остальном напряжённом теле. Забывает про недавнее падение, разодранный локоть, синяки на бёдрах. Всё о чём он только может думать: Ёнджун, Ёнджун, Ёнджун. И образ его нарастает, раздувается, становится ярче, но при этом почти заметно тоньше, как мыльный пузырь. И вот, добравшись до самой вершины Бомгю наконец замедляется, тяжело дыша. Он чувствует, как это мыльный пузырь должен лопнуть, являя ему настоящего, живого, осязаемого Ёнджуна. Как тот вот-вот должен выйти из тумана и заговорить с ним, обнять, защитить. И Бомгю останавливается на середине моста, цепляясь за металлические перила так, будто сейчас потеряет сознание от бессилия. Он неистово крутит головой по сторонам, ощущает слабый жар заходящего солнца на своей коже. А затем почти задыхается. Стараясь выровнять дыхание, он смотрит на экран телефона, проверяя время. Вторая минута заката. Но мост Сент-Люсин остаётся безлюдным. Бомгю всматривается в зелень, в дорогу, в пространство, пытаясь разглядеть нужный силуэт. Он знает: Ёнджун никогда не опаздывает. И ничего не забывает. Бомгю знает: Ёнджун непременно должен быть где-то тут. Нужно лишь повнимательнее рассмотреть. Ёнджун стоит посреди моста. Часы показывают пятую минуту от начала захода солнца. Небо краснеет с каждым новым на него взглядом. Парень проводит ладонями по волосам. Ни воя машин, ни звука чужого голоса. Лишь природа отзывается мягкой колыбелью, и тишина по ушам режет. Ему чудится, что где-то вдали он видит Бомгю. Его хрупкое бегущее тело, его развивающиеся на ветру волосы, его широкую смущённую улыбку. Но стоит Ёнджуну моргнуть — образ разлетается по воздуху прахом. Бомгю ждёт до десяти минут, пока горло окончательно не сдавливает медным кольцом. Ему кажется, что вся боль разом наваливается на истощённое тело, готова придавить к земле неподъёмным булыжником. Солнце продолжает неумолимо заходить, руки вцепляются в перила, удерживая тело в вертикальном положении. Бомгю прикрывает глаза, горбит спину, подтягивая к себе плечи. Ему хочется сжаться в комок, спрятаться от такого внезапно большого всепоглощающего мира. Он крепко держится за представление в своей голове, хватается за образ чужого лица, за мягкость черт и звонкость слов, которые точно в воде растворяются и отравляют всё живое, что в нём осталось. — Ён, — шепчет себе под нос Бомгю. И голос не тот, ему не принадлежащий. Сиплый, как после долгого крика, немощный. От голоса этого внутри всё ножом прорезает моментально. Он возвращает Бомгю в реальность, запускает все механизмы его тела, состоящего из плоти и крови. — Ён, — повторяет он, и этот шёпот прокалывает ему сердечные клапаны. Бомгю, зажмурив глаза до белых пятен, представляет себе Ёнджуна, стоящего рядом. Прямо здесь и сейчас, живого, настоящего, каким и собирался увидеть его, пока сюда добирался. Вот Ёнджун смотрит вдаль, вот Ёнджун обращает на него свой взгляд, вот он улыбается и произносит «Я же говорил, что небо потолка интереснее», указывая на цветастые ноты кровавого заката. И вот он тоже, такой же как Бомгю — из плоти и крови. Протяни руку — прикоснёшься. И Бомгю протягивает. Оборачиваясь, вытягивает её перед собой, ожидая ощутить тепло кожи, биение сердца, волны мягкого смеха. Будто прямо сейчас — в эту минуту, в эту секунду — он раскроет глаза, и Ёнджун появится. Он будет здесь. Он должен быть здесь. Ведь я тебя не выдумал. — Ёнджун, — говорит он чуть громче в последний раз. И открывает глаза. Парень чувствует мнимое ощущение пальцев на своей груди. Упирающуюся в район ключицы лёгкую ладонь, но касание призрачное, почти незаметное. Ёнджун крутит головой, стараясь понять, от чего исходит ощущение, но не видит ни единого живого существа. Он лишь чувствует… чувствует облик нездешний. Сотканный из света и звёздной пыли, из воздуха и сгустков пространства. Материю тёмную и светлую одновременно, проникающую сквозь пространство и время, ищущую дорогу к его сердцу. Он не может видеть этого, но он понимает. Понимает безошибочно и бесповоротно — это Бомгю. Это его пальцы, его тепло, его материя. Это он касается Ёнджуна так трепетно и осторожно. Его здесь нет, но Ёнджун, зная, что это не сон, чувствует Бомгю. Понимает, что он реален. Может, где-то не здесь и не сейчас, но реален. Даже если чёртова наука не в силах этого объяснить. Рука хватает воздух. Бомгю видит перед собой сплошную дорогу, уходящую вдаль, и пустое пространство, где должен был быть Ёнджун. Но его здесь нет. «И никогда не было» — вторит голос Тэхёна в его голове. Он не может дышать. Ему не хватает воздуха. — Нет, — мотает головой он. На землю медленно опускаются сумерки. — Нет, он не мог, — он забыл, опоздал, испугался. Он не может быть лишь плодом воображения, он не может вот так исчезать. — Ёнджун. Пожалуйста, — если бы Бомгю только знал, о чём он просит. Руки отцепляются от перил и обхватывают плечи. Ноги не держат совсем — парень падает на колени. Боль рассечённой кожи не заглушает воя в грудине. Глаза наполняются солью, и та через пару секунд чертит дорожки на покрасневших щеках. Мир размывается, бликует, как при близорукости. Бомгю оседает на землю, осязает под собой тёплый шершавый асфальт. Боль выплёскивается из него чёрным нечто в немом крике в пространство. Парень обнимает себя за плечи, прижимает сильнее, будто хочет засунуть всю черноту обратно, сдержать кровотечение. Вот только кровоточит где-то внутри. И болит внутри что-то зверски. — Бомгю! — кричит Ёнджун, делая обороты вокруг своей оси. Он знает — Бомгю где-то рядом. Он где-то здесь, его только нужно найти, увидеть, почувствовать вновь. Бомгю настоящий — он не выдумка. И сейчас, получая подтверждение, Ёнджун как никогда прежде желает коснуться его, прижать к себе, укрыть от всего мира. — Бомгю! — надрывает он горло. Но Бомгю ему не отвечает. Потому что Ёнджун больше не настоящий. Потому что Ёнджуна придумал его больной мозг, нуждающийся в любви и заботе. Потому что Ёнджун — это сон. Самый правдоподобный, самый долгий и прекрасный. Сон, в котором хочется оставаться бесконечно, которому хочется подарить всего себя. И это делает ему больно. Ведь получается, Тэхён был прав. Бомгю всего лишь его выдумал. Он почти сворачивается калачиком, прижимаясь грудью к коленям. Накрывает лицо ладонями, растирая остывающие слёзы. Ему хочется бить землю, на которой он сидит, хочется обрушить мост, сломать деревья, раздробить себе кости, вспороть грудную клетку, чтобы выкорчевать эту боль с корнем. Потому что прямо сейчас целый мир внутри него разбивается на осколки и вонзается в тело. А вместе с этим миром бьются его вера, надежда и любовь. Ему кажется, что через биение сердца в ушах и в носу он слышит чей-то отдалённый голос. Слов совсем не разбирает и не открывает глаз. Знает — это всё очередные игры сознания. Уловки, ловушки, капканы. Лишь сильнее в комок сжимается и издаёт протяжный глухой крик себе в руки — всё, на что хватает его сил. «Приедь за мной, пожалуйста» — дрожащими пальцами по клавиатуре. Отправленный "адрес" сквозь очередную пелену, череда всхлипов, обеспокоенный голос в трубке. — Какого чёрта, ты где? — Тэхён взволнованный и раздосадованный. Мост Сент-Люсин, недалеко от окраины города. Пустая дорога. Неразборчивый крик в пространстве. А Ёнджуна не существует. И ничего в мире больше не имеет значения.

///

— Тебе точно ничего не нужно? — спрашивает Тэхён, гася свет в гостевой комнате. — Нет, спасибо, — тихо отвечает Бомгю, поворачиваясь на бок спиной к двери. Он кладёт руки под подушку, как делал, когда был маленьким, подтягивает к себе колени. Кан поджимает губы, наблюдая за этим. — Хорошо, скажи, если что-то понадобится. — Угу, — парень смотрит куда-то в пустоту, сминает уголок пододеяльника. Для Бомгю эта комната весьма привычна, он ночует здесь практически каждый раз, как семья Кан дружелюбно позволяет ему остаться. С этим местом у него связано много хороших воспоминаний от совместного просмотра фильмов до глубоких секретов, не покидавших стены этого дома. Но теперь, лёжа в постели в этой же самой комнате, Бомгю не чувствует ничего. Он лишь желает поскорее отключиться от этого мира и хотя бы ненадолго обрести покой. — И, Бомгю, — говорит друг, уже собираясь закрыть за собой дверь, — всё будет хорошо, слышишь? Тэхён понимает, что он слышит, даже когда ответа не следует. Он вздыхает, закрывая дверь и оставляя Чхве наедине с собой, хотя очень сомневается, что именно это сейчас стоит делать. Из прерывистых объяснений ему удалось разобрать, что произошедшее как-то связанно с Ёнджуном. Остальное пришлось домысливать самостоятельно, но Тэхён уверен, что всё понял правильно. Бомгю переворачивается на спину, когда комната погружается во мрак. Лишь из-за покачивающегося тюля выглядывает тонкая полоска лунного свечения. Пульсирующая грудь замерла, покрылась льдом, точно сердце вырвали с корнем. И сейчас, смотря на статичные полосатые тени потолка, Бомгю не чувствует практически ничего. Его будто оглушили. Прикроватные часы, мигая, показывают начало первого. В это время он уже засыпает, но сейчас сна ни в одном глазу, несмотря на то, что эмоционально он выжат, раздроблен как лимон, прошедший через соковыжималку. А ещё — признаваться в этом странно даже самому себе — он боится засыпать. Боится закрыть глаза и увидеть… что? Ёнджуна, понимая, что он не тот, за кого себя выдавал? Или его подобие, что будет насмехаться над глупостью Бомгю? Может, в этот раз он увидит Тэхёна, который даже во сне будет продолжать твердить, что был прав (хотя в жизни он ни разу так не сказал). Или же не увидит вообще ничего… Пустоту вместо того мира, разделённого на двоих мягкими влюблёнными сердцами. Точнее одним. Одним сердцем. Тёмная дымка сероватого тумана рассеивается, когда Ёнджун, чуть шатаясь, поднимается на ноги. На уши тяжестью давят мягкие очертания наушников. В них пусто, но парень всё ещё ощущает приглушённые отзвуки вибрации, прямо как перед сном. Ёнджун помнит, как засыпал с мыслью о том, что обязательно поговорит с Бомгю. Как сядет и обсудит с ним произошедшее, как они вместе найдут решение, что делать дальше. Ему казалось, что в этот раз они попадут на побережье моря, где он оказался с родителями однажды, или в какой-нибудь парк, в котором Бомгю мог бы бродить часами. Но теперь, делая оборот вокруг своей оси, он не узнаёт этого места. Парень нащупывает наушники и сдёргивает их на шею. Неподключённый провод бьётся о бедро. Место, в котором Ёнджун находится, отдалённо напоминает заброшенную загородную стройку. Металлические сетчатые ограждения, местами покрытые ржавчиной, стоящие без дела строительные машины, электрические вышки с оборванными проводами. Под ногами — пыль, вдали перед глазами — почти полная пустошь. Груды растащенного песка, отдалённое забытое здание с заложенным фундаментом и вырисованным первым этажом, у которого вместо окон тёмными глазницами зияют дыры. А над головой — небо облачное. Золотящееся, закатное. Прямо как у моста Сент-Люсин. Ёнджун этого места не знает. Но и Бомгю рядом не видит. А вокруг тихо-тихо, ни единой живой души, точно при апокалипсисе. Он двигается с места, оставляя на грунтовой дороге ребристые следы кед. Мотает головой, пытаясь признать хотя бы какой-то знакомый силуэт. Он ищет тёмные непослушные волосы, ямочки от улыбки и цветастые браслетики на тонких запястьях. Ищет разбитую губу, хрупкие плечи и глубокие карие глаза, в которых целый мир отражается. Чхве не замечает, как переходит на бег, оставляя у себя за спиной груду металла и песка. Здесь всё — сплошная разруха. Где-то вдали по левую руку он замечает очертания небольшой пыльной кровати с клетчатым пледом поверх. Делает несколько шагов в её сторону, распознавая пустые засахаренные банки рядом и валяющиеся на земле плакаты «The Beatles» и «Metallica». Чуть дальше — большой бассейн с голубой плиткой. Знакомый, почти родной. Вот только вода в нём затянута тёмно-зелёной, почти чёрной тиной, а плитку занесло пылью и песком. Ёнджун почти в ужасе оборачивается в другую сторону. В нескольких десятках шагов там возвышается скейт-площадка, усыпанная граффити и отметинами колёс. А вглубь уходит рампа. И бетон её ледяной, пробирающий до костей — Ёнджун знает, хотя его не касается. Он переводит бегающий, наполняющийся страхом взгляд на близстоящие качели. Они подвижны едва ли. Лишь одно сидение осторожно покачивается на цепях из стороны в сторону. Ветра Ёнджун, кстати, не чувствует. На секунду ему кажется, что он видит на этих качелях себя, одиноко отталкивающегося носком от земли. И где-то в сердце неумолимо щемит. А дальше… дальше небо. Что под ним, совсем недалеко, Ёнджун уже не смотрит. Он переводит взгляд на плывущие облака, что окрашиваются заходящим солнцем в самые тёплые цвета, которые грозятся сжечь его дотла. И где-то очень далеко, за сотней неразличимых преград он видит их: Башни-близнецы. Приблизительно 2010 год. Одни их верхушки возвышаются над всем остальным и бликуют в свете заката как маленькие гиганты. Ёнджун почти может почувствовать их высоту под своими ногами. Он видит, как отражается солнце в окнах башен, видит, как облака задевают их пики. А затем что-то медленно начинает мерцать с ними совсем рядом. Выглядывает из-за кустистых облаков, точно яркая птица Феникс. Он щурится, присматриваясь, но различает лишь полоску света, похожую на медленно падающую звезду или комету. Звезда летит красиво, завораживающе, не оставляя на небе следов, и Ёнджун любуется ею, до тех пор, пока… Пока она не врезается в одно из зданий вдали, снося верхушку. Ёнджун видит, как рушатся этажи и крошится бетон. Но башня не успевает вспыхнуть на его глазах — парень отводит взгляд, замечая десятки, нет, сотни таких же звёзд по всему небу над его головой. Они летят точно куполом. Горячие, яркие, неземные. Летят и приземляются где-то вдали с громчайшими ударами, мелко сотрясающими землю. Взгляд Ёнджуна мечется от одной звезды к другой, тело в страхе содрогается вместе с землёй, которая с каждым разом всё больше и больше становится похожа на неустойчивый батут. А глаза покрываются солёной плёнкой. Звёзды врезаются в землю рядом, поднимают пыль в воздух, заставляют бежать. И Ёнджун бежит, укрываясь от летящих ошмётков металла, земли, бетона. Падая, звёзды не перестают ослепляюще мерцать, бьют в глаза. Ёнджун чувствует, как болтаются на шее наушники, и бежит, бежит, надеясь укрыться, хотя откуда-то знает: в него не попадёт. И только вернувшись к заброшенному недостроенному зданию, к старым машинам, он останавливается. Оборачивается, чтобы посмотреть на усеянное сияющими ножами небо. И тогда он наконец понимает. Понимает всё. И понимание это разрывает его грудную клетку в клочья. Он рушится. Мир, который они вместе построили, рушится. И Ёнджун ничего не может с этим сделать. — Нет, — говорит он тихо, почти шепчет. Ему хочется ухватиться за что-нибудь. Остановить звёзды, попросить Бога, чтобы он перестал, чтобы не разрушал всё, что ему так дорого. Чтобы не стирал их личную маленькую вселенную. Чтобы дал ещё один шанс. Но Ёнджун ведь в Бога не верит. И Бог Ёнджуна не слышит. — Нет! — парень кричит, будто его голос может отпугнуть, отодвинуть конец его личного света. — Нет-нет-нет!!! — повторяет Чхве снова и снова, хватаясь за голову, зажимая уши. Он уже не просит «пожалуйста», он уже не умоляет. Он кричит во всё горло, хоть и знает, что на самом деле его никто не услышит. А после чувствует, как земля под ногами начинает дрожать. Намного сильнее, чем все разы до этого. Ёнджун открывает глаза, смотря себе под ноги, где землю медленно начинают прорезать тонкие чёрные струйки пустоты. Это точно расщелины, тёмные, разрастающиеся, за которыми скрывается конец всего. Ёнджун отступает на несколько шагов, но трещины ползут за ним. Из маленьких змеек они за считанные секунда превращаются в анаконд, почти засасывают его в подземную тьму. Ёнджун пятится и пятится, силой мысли стараясь срастить расщелины, но ничего не выходит. Он оборачивается, когда понимает, что ему уже не спастись, и делает последний рывок, переходя на бег. Он бежит и бежит, слыша скрип песка под ногами, но в какой-то потерянный момент запинается, приземляясь на руки. Чхве не чувствует боли, у него не идёт кровь. Только страх где-то внутри лопается на пару с болью и разбегается по сосудам. Ёнджун садится на землю, опираясь о неё руками, и с ужасом смотрит, как трещины ползут в его сторону. Осматривается по сторонам, ища, за что бы ухватиться. Но рядом пусто. Один только пыльный лист и пара карандашей, точно принесённых ураганом рассматривает он совсем неподалёку. Ёнджун подползает к нему на четвереньках, не понимая почему, но ощущая, как сильно ему важен этот клочок бумаги. Но рассмотреть его не получается. Как только Ёнджун поднимается на ноги в последний раз, земля под ним расходится. Он чувствует, как летит меж грубых горных пород, но не чувствует удара. Закрывает глаза в абсолютном ужасе. Подземная темнота пожирает его, окутывает, забирает в свои владения. А затем, спустя несколько секунд, показавшихся ему часами, всё меняется. В глаза сквозь захлопнутые веки просачивается тёпло-голубое свечение, и Ёнджун распахивает их. В лицо бьёт ветер, грубо развевает волосы, давит на спину силой земного притяжения и бьёт в живот. Ёнджун никогда не прыгал с парашютом, но уверен, что ощущения примерно такие. Под ним простирается огромное ничто. Оранжево-розово-голубая пустота заката, будто мир перевернулся, и теперь он летит в небо, прямиком к космосу. Парень падает меж облаков, не чувствуя собственных конечностей, кричит беззвучно и не замечает, как с силой сжимает в одной из рук незнакомый листок бумаги. Пока земля над ним окончательно теряет свои очертания. Он чувствует, как первая слеза скатывается по виску и утопает в волосах. Она уносит с собой всю ту боль, что разрывала грудную клетку весь сегодняшний нескончаемый вечер. Бомгю плачет, стискивая в руках одеяло и подтягивая его к подбородку, чтобы сделать всхлипы беззвучными. А слёзы всё текут и текут, вынимают клинки из его истерзанного тела и неуклюже сшивают раны. Подушка под головой мокнет, и Бомгю надеется, что она высохнет к утру. Он утирает слёзы запястьями, моча цветастые браслетики, и рвано выдыхает. Он знает, что держаться больше не имеет смысла. Эта боль, приходящая с одной только мыслью о чужом светлом облике, душит неимоверно. И Бомгю понимает: он не сможет с ней ужиться. Прости, говорит он про себя. Я так не смогу, говорит он. А после закрывает глаза и одними губами, совершенно беззвучно произносит… Мне нужно отпустить тебя, Ёнджун. Нужно отпустить. И мир в этот момент перестаёт существовать.

///

Родители Тэхёна подвозят его перед работой, сложив велосипед в багажник. Друг обещает передать учителям, что Чхве не будет по состоянию здоровья. Ибо он видит — всё, что Чхве сейчас из себя представляет ничто иное как живой труп. Бомгю благодарно, но всё же натянуто ему улыбается, выходя из машины и ещё недолго смотрит ей вслед. Дом встречает его тишиной. Это лучше, чем любое из его представлений. Разбираться с отцом сил нет совершенно. Он снимает обувь, бросая её у порога, и тряпично плетётся в комнату. Бомгю старается не обращать внимания на разгром: развороченную постель, вытащенные шкафчики, разбросанную одежду. Это всё не имеет значения. Он лишь тихо пробирается на кровать и сворачивается калачиком, ощущая огромное желание пролежать так до конца своих дней. Ничего не приносит человек большей боли, чем сломанные надежды и ожидания. Бомгю испытывает это на собственной шкуре. Ему всё ещё тяжело — он не знает, станет ли легко когда-нибудь вообще. Хотя Тэхён, с которым они почти не разговаривали последние сутки, и говорит, что потом станет легче, может ли он вообще что-то знать? Он никогда не верил в Ёнджуна, никогда не был в его ситуации. Почему он может говорить, что станет легче? Откуда он знает, сможет ли Бомгю вообще когда-нибудь Ёнджуна забыть? Но разбираться сейчас с этим совсем не хочется. Последнее, на что парень кидает взгляд перед тем, как закрыть усталые глаза — стол. На нём привычный творческий беспорядок, но в силу своего зоркого взгляда, парень может разобрать каждую деталь. Он замечает, что почти всё лежит, как должно, не считая упавших на пол тетрадей и разбросанных карандашей. Вот только нет… рисунка. Бомгю помнит, как оставлял его здесь, перед тем, как явился отец со своей нежданной тиранией. А теперь его нет. На какой-то миг шестерёнки в голове Бомгю начинают вращаться слишком быстро. Ему кажется, что это очередной знак, что это магия, трюки вселенной, что не всё ещё потеряно. А потом разум перенимает права. Наверняка отец просто выкинул его, твердит он себе, укладывая подлетевшую голову обратно на кровать. Ничего необычного. Никакой судьбы, никакой фантастики. Бомгю расслабляется, закрывая глаза, и выдыхает напряжённый воздух. Всё наладится, твердит он себе, закрепляя разум в настоящем времени. Всё обязательно наладится. Но холод, которым объято его сердце, никуда не уходит. И последний тлеющий огонёк в его душе гаснет.

///

Падение заканчивается в постели. Глаза открываются чересчур резко. Ёнджун вздрагивает, едва не подскакивая на матрасе. Проводит рукой по одеялу, ощущая его тёплую материальность, и садится. Он осматривает свою как будто незнакомую комнату, распознаёт вещи, но те не кажутся ему достаточно родными. А затем вспоминает свой сон, и паника подкатывает к горлу. Ёнджун собирается вскочить на ноги. Его точно щипают тысячи гусей, создавая немедленную потребность к бегству. Нужно найти, нужно исправить, нужно помочь. И Ёнджуну уже плевать, что эти чувства рушат все его бывшие представления о мире, о человеке, о сути. Он лишь видит маячащее перед глазами выражение лица Бомгю, помнит его тепло, его руки, его губы, его чувства, которые он так умело преобразовывал в слова. Помнит его важность. И на секунду этот импульс пронзает всё Ёнджуново тело. Он говорит немедленно делать, немедленно искать ответы. Искать Бомгю. Но как только парень вскакивает с постели и ступает холодными ногами на пол, к пальцам его прилипает что-то незнакомое. Он смотрит вниз, хмурясь. А затем нагибается, поднимая с пола лист бумаги. Он знает: этот лист ему не принадлежит. Это не его бумага, у него дома нет тёмных мягких карандашей, и даже пахнет от него по-другому. Ёнджун промаргивается, сдувая с сознания последнюю сонную паутинку, и рассматривает изображение на листе. Только через несколько секунд до него доходит, что здесь нарисовано — это он сам. Стоящий в обороте в три четверти, поднявший голову к небу с извечными наушниками на шее, подключёнными к старой кассете с надписью «Running of that hill». Тёмные волосы Ёнджуна с рисунка спадают на прикрытые глаза, на лице прорисована каждая родинка, на шее — кадык и еле заметные венерины кольца. И рисунок этот такой… точный и детально пугающий. Но при этом невероятно нежный и трепетный, что через бумагу чувствуешь — человек, его рисовавший, влюблён, кажется, до бесконечности. Наверное, поэтому угадать автора ему не составляет труда. Ёнджун чувствует, как спирает дыхание, когда проводит пальцами по аккуратным линиям, по цветным штрихам и буквам песни. Чувствует, как бьётся в груди его, казалось бы, очерствевшее сердце. Он крутит листок в руках осторожно, будто держит настоящий музейный экспонат. А потом переворачивает. На задней стороне листа тонким непослушным почерком выведено одно короткое предложение. «Герой моих ночных грёз, гроза мудаков и причина девчачьих слёз» И тихая подпись ниже «Ч.Б.» — Герой моих ночных грёз, — тихо повторяет вслух Ёнджун. В грудине стягивается тонкий узел. Парень проводит пальцем по надписи, зачитывая её снова и снова, пока она не отпечатывается клеймом на памяти. Но это не приносит ему боли. Только сильнее высекает понимание одной единственной вещи: он не перестанет пытаться. Ёнджун не даст тем чувствам, что вспыхнули между ними, погаснуть, а тому миру, что родился из пепла, умереть. Он найдёт ответы, чего бы это ему ни стоило. Он найдёт Бомгю, где бы тот ни оказался. Он сделает его счастливым. Он его защитит. — Только пожалуйста… — Ёнджун прикрывает глаза и прижимает к груди рисунок — единственное, что осталось от Бомгю. — Пожалуйста, приснись мне снова.