Летние дожди

Август 902 — Пацан — одиночка, — сказал Кенни, лениво затянувшись сигаретой. — Весь в меня. — Неправда, — мягко ответила Кушель и взмахом тонких пальцев намекнула ему, что следует скинуть ноги со стола. — Ему сложно сходиться с людьми, это верно. Но он не одиночка. Он тоже нуждается в заботе и внимании. Или ты не замечал, как сильно он к тебе привязался? Кенни хмыкнул. — Я про друзей, а не про семью, — ответил он, лениво скидывая длинные конечности со столешницы на табурет. — Заводить знакомства шкет не умеет. — Всё он умеет, просто боится, — Кушель слегка улыбнулась и подвинула к брату пепельницу. — Это ведь ты научил его не доверять людям. «Ничего я не боюсь! — думал Леви, подслушавший этот разговор. — Вот пойду и познакомлюсь с первым встречным! И плевать, что льёт за окном!» * * * — Эй! Мальчик обернулся на крик — большие удивлённые глаза, светлые волосы, облепившие мокрую голову. Он сидел под навесом, прячась от дождя, хоть и вымок уже насквозь. Да и сюда, под навес, капли долетали, били по голым коленкам, стекали по ногам в детские ботиночки. Леви, подойдя, встал перед ним — нарочито под дождём, не прячась от падающей с небес воды. Дождь был холодным, но он привык к холоду. Раньше, до того, как их забрал к себе Кенни, у мамы не хватало денег, чтобы платить за отопление. И грелись они в те годы лишь друг об друга, тепло и близко прижимаясь на узкой койке. — Чего сидишь? — важно спросил Леви у незнакомца. Тот явно был на пару лет постарше, но это не имело значения. Этот мальчик сейчас сидел и прятался, а Леви дождя не боялся, и это позволяло ему чувствовать своё превосходство. Мальчик вопросительно хлопнул глазищами — красивыми, цвета незабудок — и кивнул на лавку рядом с собой. — Иди в укрытие, — пригласил он. Уверенно так указал, сразу сбивая всё превосходство Леви в ноль. Леви недовольно наморщил нос. — Толку от твоего укрытия! — фыркнул он, ковыряя мыском старенького кеда грязь под ногами. — Ты уже мокрый. Чего прячешься? Мальчик снова глянул с удивлением — так, словно Леви был не Леви, а какая-то невиданная зверушка, выполняющая цирковые акробатства. — Я не люблю дождь, — сказал он просто и внятно, будто объяснял этот факт умственно отсталому человеку. — Никто не любит дождь. Леви пренебрежительно цыкнул. — Я люблю, — сказал он. Он и сам не знал, почему так, но с детства был зачарован большими, прозрачными, чистыми каплями, летящими с небес. Они падали с невероятной высоты, видели оттуда весь мир, который отражался в их крошечных боках, а в итоге — разбивались о подставленные ладошки Леви. Ему казалось, что он держит в ладонях в такие моменты не брызги воды, а целый отражённый город, даже больше — до самого горизонта. И это давало чувство собственной значимости, как будто он был всесильным и всемогущим. Люди шли мимо с зонтами, косились на мокрого мальчугана, а он видел в своих руках бесконечность мироздания, стекающую меж пальцев тонкой струйкой. А ещё он думал, что дождь, летающий по небу в облаках, иногда проливается, а иногда нет. Он может странствовать в вышине очень долго, скапливаясь, набухая и клубясь неведомыми формами. И, быть может, эти капли летали по небу уже много-много лет, видели, что было до Леви, видели, каким был этот мир прежде, даже до того, как пали стены. Может, когда-то в этом мире существовал человек, который тоже не боялся дождя — смотрел на него открыто и не считал врагом. И даже если этот дождь уже пролился на того человека — та же самая влага после него снова испарилась с земли и поднялась к небесам, чтобы пролиться теперь на Леви. Его окружала вечная история. Единство с такими же людьми, не боящимися дождя. — Любишь? — удивился мальчик и даже встал с места. — Почему? Он был старше, а потому выше. Превосходство Леви снова пошатнулась. — Мама говорит, у меня глаза цвета грозовых облаков, — важно пояснил он, смазав сырые пряди со лба. — Может, я связан с дождём. Мальчик приподнял густые бровки и шагнул навстречу — так неожиданно, что Леви отшатнулся. — Можно посмотреть? — спросил чуть смущённо и, не дожидаясь разрешения, заглянул в глаза Леви. Леви замер, глядя снизу вверх хмуро и недовольно. — И правда как грозовое небо, — удивлённо прошептал незнакомец. — Или как ночное. У него самого глаза были, как небо утреннее и весеннее, чистое и нетронутое даже росчерком птичьего крыла. — У меня отца нет, — соврал Леви, чтобы побахвалиться. — Я думаю, я — сын дождя. Мальчик округлил рот, а потом рассмеялся. — У дождя нет детей, — сказал он. — Это же просто вода. — Просто вода, — фыркнул Леви. — А ты её боишься и прячешься от неё. Мальчик чуть склонил голову набок, смахнул капельку с кончика носа. — Пойдём играть? — предложил ему Леви, чтобы показать, что он-то дождя не боится. — Пойдём, — поспешно ответил мальчик, наверняка чтобы показать, что и он не трус. Спохватившись, добавил: — Я — Эрвин. И, взяв Леви за руку, потянул за собой по улице. * * * Они гуляли под дождём весь день. Бегали наперегонки, фехтовали ветками, качались на качелях, играли с мокрым, но дружелюбным уличным псом. Они были детьми, легко открывающимися незнакомцам, с кем чувствуют некую общность, и легко наладили контакт. Эрвин оказался вовсе не занудой, придумывал новые и новые развлечения, и Леви вскоре обнаружил, что ему нравится быть ведомым. Нравится следовать за этим мальчишкой, нравится смотреть на его широкую, искреннюю улыбку. Ближе к вечеру Эрвин купил им по мягкой, горячей, ароматной вафле с сиропом, и они съели их там же, на улице, держа сквозь расползающиеся салфетки мокрыми пальцами, счастливые и довольные. А потом взобрались на одну из старых крыш и сидели там, смотря на сырой город и болтая о всякой чепухе. — Наверное, я теперь тоже люблю дождь, — сказал Эрвин, когда они в сумерках возвращались обратно, и фонари блестели и отражались в рябящих лужах. — А раньше терпеть не мог. Леви не стал спрашивать причину. Наверное, она не имела значения. — Мне всё казалось, что дождь — это слёзы, — пояснил Эрвин. — Как будто небо оплакивает кого-то. Кого-то умершего, но… как будто важного для меня. И мне тоже было грустно. Но с тобой весело, Леви. Давай… — он остановился и помялся, словно набираясь решимости. — Не знаю, не против ли ты… Но… Давай дружить? Леви рассмеялся. — Ты выглядишь, как мужик из маминого сериала, — сказал он, хихикая. — Который стеснялся сделать своей девушке предложение целых двадцать серий. Эрвин не засмеялся, напротив — насторожился. — И… что она ответила? Леви хмыкнул и звонко хлопнул его по спине, как любил делать Кенни со своими приятелями. — Давай дружить, Эрвин, — согласился он и поучительно объяснил: — Девушки в сериалах всегда говорят «да». А если «нет» — то только для вида. Эрвин с облегчением выдохнул и тоже рассмеялся. — Приходи завтра в парк, — предложил он. — Ещё погуляем. — Приду, — согласился Леви. — Если что — я живу на Южной площади, третий дом справа от прачечной, — напутствовал Эрвин. Леви не стал говорить, где он живёт. Уж слишком опасный квартал на окраине — это могло оттолкнуть нового друга. — Приду, — только и повторил он. — Обязательно. * * * И он пришёл. А Эрвин — нет. Леви прождал его три часа, взобравшись на крепкую липу у входа в парк и зорко обозревая с неё всех, кто приближался, но Эрвин так и не появился. И Леви пошёл на Южную площадь. Дверь открыла светловолосая женщина, встрёпанная и беспокойная. Крепко сбитая, стройная, но фигуристая — вовсе не то, что тонкая, худенькая Кушель. При виде Леви её глаза сузились до сердитых щёлочек. — А-а, — сказала она. — Так это ты виноват. — Я, — спокойно согласился Леви. Его часто делали крайним, и он не привык отнекиваться. Напротив — его согласие сбивало обвинителя с толку. Вот и теперь женщина растерялась: тощий мальчуган с разбитыми коленками, которого она впервые видела, не только не стал оправдываться, но даже не спросил, в чём, собственно, его обвиняют. Просто согласился. — А Эрвин дома? — поинтересовался он. Женщина отмерла. — Дома! И не на одну неделю!!! — возмущённо заявила она, всплеснув руками. — Заболел Эрвин, весь в соплях лежит. А всё по твоей милости! Затащил его гулять по такой сыроте! Чем ты только думал?! У него всю ночь был жар, едва сбили! И близко к нему больше не подходи! Не надо ему таких друзей! Смерти ему хочешь?! Леви почувствовал, что губы задрожали, и поджал их, закусив нижнюю. Кенни говорил, что только никчёмные позорники показывают свои слабости. «Ты можешь быть ни на что не годным, щенок, — говорил он. — Слабым, бесполезным, тупым. Но не позволяй ни единой душе знать об этом. Научишься прятать слабости — будешь хотя бы казаться сильным. А если ещё и сам будешь сильным — цены тебе не будет». И Леви просил маму разрешить учиться у дяди драться. Мама очень не хотела разрешать, потому что потом каждый раз клеила обоим пластыри — и умелому учителю, и ретивому ученику. Кенни хрипло посмеивался и говорил, что на нём и так заживёт, как на собаке, но всё же позволял сестре обработать его ссадины и ушибы. А Леви — Леви каждый раз думал, что становится сильнее, и что в следующий раз точно одолеет долговязого дядьку. Вот только каким бы сильным он ни стал, он оказался беспомощен против упрёка матери Эрвина. Болезнь он победить не умел. Это было чем-то чужеродным, могущественным, а он — всего лишь ребёнком, бесполезным и растерянным. Чувство вины затопило по самый край, пальцы дрогнули и пришлось стиснуть кулаки. Леви отвернулся и бросился прочь, не разбирая дороги, не оборачиваясь. Он не видел, как на лице женщины появились растерянность, а затем и стыд за допущенную резкость. Не видел, как она прикрыла дверь, тихо ответив на вопрос мужа «никто, просто домом ошиблись». И не видел, как сокрушённо смотрит ему вслед голубоглазый мальчик, прильнувший к окну на втором этаже, выкарабкавшись из постели. Леви ощущал себя ужасно виноватым, ведь это из-за него Эрвин заболел — из-за того, что ему было скучно и просто захотелось прицепиться к встреченному мальчишке и, наверное, посмеяться над его трусостью, над боязнью дождя, а в итоге… В итоге Эрвин лежал с жаром, а Леви было вовсе не до смеха, и он с ужасом думал, что сделал что-то непоправимое. Должно быть, Эрвин злился на него. Может быть, даже ненавидел, ведь никто не любит болеть. Леви готов был смириться с этой ненавистью и принять её, потому как она была заслуженной. Но боялся — вдруг Эрвин заболел слишком сильно? Вдруг он не выживет?! Сам Леви болел очень редко, почти никогда. Врач называл это «иммунитетом», Кенни, гордо тыча в себя узловатым пальцем — «хорошей наследственностью». Хотя Леви вовсе не был его сыном, а Кушель недужила довольно часто. Леви вспомнил, как мама кашляла кровью прошлой зимой, как хрипло дышала и вяло просила не подходить к ней, чтобы не заразиться. Леви всё равно подходил. «Эрвин теперь точно передумал со мной дружить, — металось у него в голове. — Он и маме наябедничал, чтобы она меня отругала, если приду. Сердится, наверное… Верно Кенни говорит, что я одиночка. И мама тоже права — не умею сходиться с людьми. Но я вернусь, обязательно! Я же должен попросить у Эрвина прощения! Вот выздоровеет — и я непременно приду извиниться. Как обидно, что сегодня такая солнечная погода…» Он не вернулся и не извинился. Через два дня Кенни объявили в розыск и тот вынужден был уехать из города. И прихватил с собой сестру и племянника, потому что, как он пояснял, «семью я больше не оставлю, не то полицаи вас живьём сожрут». Леви за это чувствовал к нему сильную признательность — он любил Кенни, хоть и вечно огрызался на него — но в то же время, испытывал сильную обиду. Обиду, что приходится уехать, не попрощавшись с Эрвином и не попросив у него прощения за ту прогулку под проливным дождём. Леви сидел хмурый всю дорогу, пока они в сумерках добирались до другого города. И только в маленьком отеле, где они остановились, позволил себе тихо поплакать в уголке, пока Кенни свалил за пивом, а мама ушла в душ. К её возвращению он уже утёр слёзы кулаками и придал себе невозмутимый вид, но Кушель всё равно заметила. — Ну что ты, сладкий мой? — заботливо спросила она, опустившись рядом на кровать и обнимая сына за плечи тонкой рукой. — Так грустишь из-за переезда? Я тоже не хотела уезжать, Леви, но есть вещи, которые мы не выбираем. И мы не можем знать, как лучше и как правильно. Но ведь главное — мы все вместе. Да? — Да, — промямлил Леви и ткнулся лицом в её старенький, чисто пахнущий халат. Кушель обвила его второй рукой, нежно пробежалась пальцами по волосам и, склонившись, мягко прижалась губами к взъерошенной макушке. — Я люблю тебя, мой маленький, — прошептала она. — Иди скорее чистить зубки, и я расскажу тебе сказку, пока Кенни не вернулся. Хорошо? — Ну ма-ам, я уже почти взрослый! — вскинул голову Леви. Кушель мелодично рассмеялась — словно зазвенели хрустальные колокольчики — и чмокнула его в задранный нос. — Даже взрослые любят сказки, — заверила она. — Даже Кенни любит, хоть и не признаётся. Леви вздохнул и подозрительно сощурился. — А хочешь сказку про мальчика и дождь? — предложила Кушель. — Её рассказывал мне отец. Она не для малышей, а для больших детишек, как ты — умных и понимающих. Про дождь… Леви помялся в нерешительности. — Хочу, — признался он. — А эта сказка… Она грустная, да? — Немного, — согласилась Кушель. — Истории для взрослых всегда немного грустные. Леви вздохнул и кивнул, соглашаясь. И поспешил в ванную, чтобы поскорее почистить зубы. * * * Июнь 920 «Иди куда шёл, иди куда шёл… Тц! Остановился, сейчас приебётся…» Леви вздохнул, сложил руки на груди и опустил голову ниже, надеясь, что эта поза отнимет у прохожего желание заговорить. Он не видел этого человека — сидел на лавке в парке, надвинув кепку на глаза, и слышал только шаги сквозь шум ливня. Он сидел тут уже три часа — просто так, под проливным дождём, бесцельно и бессмысленно. Но в такую погоду в парке не было ни шумных детей, ни ещё более шумных мамаш, ни приставучих собак, ни гадких голубей. Было тихо и пусто. Только Леви и дождь. Он любил это — сидеть вот так и размышлять. Это успокаивало, умиротворяло, хотя ехать домой насквозь сырому тоже было неловко, а чужие взгляды в метро снова вызывали раздражение. Иногда кто-то останавливался рядом с ним в парке, принимая за бездомного. Редкие прохожие, страдающие от показушной сердобольности. Леви слал их лесом, и они быстро уходили, возмущённые до глубины души, что получили грубость в ответ на свою заботу. Леви тоже был возмущён тем, что они лезли в его жизнь и в его личное пространство. И вот, ещё один. Подошёл и встал перед ним, разглядывая, как декоративную скульптуру. — Вали, откуда шёл, — послал Леви, для начала вежливо, не поднимая взгляда. — Вы намокли, — прокомментировал мужчина, стоящий перед ним. — Неужели? Голос так и сочился сарказмом, и Леви надеялся, что чужак просто свалит. Но тот подошёл ближе, а через мгновение дождь перестал барабанить по кепке, ограждённый широким, плотным зонтом. Леви вскинул гневный взгляд, наткнулся им на ширинку незнакомца — брюки у того были хорошие, наверное, дорогущие — а потом задрал сердитое лицо выше. Мужик с зонтом оказался красивым, прямо как с обложки — выразительный взор, высокие скулы, строгая линия губ, идеальная укладка, не испортившаяся даже от влажности. Просто картинка. — Могу я чем-то помочь? — вежливо спросил он. — Может, вызвать вам такси? — Себе вызови, — огрызнулся Леви. Его бесило, когда люди изображали сочувствие, хотя на самом деле волновались только о самих себе. Лицемерие всего мира раздражало. Только дождь не был лицемерным. Лил и лил, не притворяясь — и на богатых, и на бедных, и на здоровых, и больных, не делая разграничений. Это было честно и справедливо. Мужик с зонтом чуть склонил голову набок, словно в задумчивости, а потом опустился на скамейку рядом, удерживая зонт над ними обоими. Даже сидя, он был значительно выше. — Жопу намочишь, — буркнул Леви. Тоже лицемерно, потому что ему тоже было пофиг. — Один раз я целый день гулял под дождём, — ответил незнакомец. Как будто Леви это было интересно. — Вымок насквозь. Но было весело. — Убери от меня свою палку! — огрызнулся Леви и отпихнул его руку, держащую зонт. — Слышь? Если человек сидит в пустом парке под солнцем, ты тоже подсядешь ему под бок вплотную и начнёшь рассказывать какую-то херь?! — Нет… — Тогда чего пристал ко мне? — Леви раздражённо отъехал в сторону по мокрой лавке. — Сесть больше негде? Или я похож на типа, который любит болтать? — Нет… — Ну так и вали отсюда, не мешай. — Я подумал, вам нужна помощь. — Если бы мне нужна была помощь — я подошёл бы и потребовал её, ясно?! — Леви фыркнул и снова замкнулся, надеясь, что теперь-то этот мужик точно свалит. — Я просто люблю дождь. И всё. Мужик не свалил. Посмотрел на него как-то удивлённо и спокойно закрыл зонт. — Эй, — сказал Леви. — Я тоже люблю дождь, — пояснил незнакомец. — Можно, посижу с тобой? Леви сразу обращался с ним на «ты», желая оттолкнуть бестактностью. Но это ответное, взаимное «ты» вдруг ввело его в растерянность — настолько, что он не придумал сразу причины отказать. — Нельзя, — буркнул он, но тут же поправился: — Сиди, сколько влезет. Это не моя лавка. Мужчина приветливо улыбнулся и протянул ладонь для рукопожатия. — Я Эрвин, — сказал он. — Никто не любит дождь, Эрвин, — ответил Леви, игнорируя протянутую руку. — И я так думал, — кивнул Эрвин, но руку не убрал. Он закрыл зонт всего несколько секунд назад, но уже вымок до нитки; мокрые пряди потемнели и змейками налипли на лоб, с носа непрерывно капало, уши нежно порозовели — то ли от прохлады, то ли ещё от чего. — А потом один мальчик показал мне, что дождь — это здорово. Что-то колыхнулось в памяти Леви. Далёкое, тусклое, совсем позабытое воспоминание из детства. — Вафли с сиропом, — невольно выдал он всплывшую ассоциацию. — И крыша, с которой мы смотрели на город, — воодушевлённо подхватил Эрвин. — И пёс, который привязался и ходил хвостом по всем улицам. — А потом ты заболел и возненавидел меня, — сухо произнёс Леви. — Неправда, — возразил Эрвин. — Мне было стыдно, что я не смог прийти на следующий день, но мама не пускала из дома. Я просил её позвать тебя в мою комнату, чтобы извиниться, если ты придёшь, но… Леви оторвался от созерцания лужи и поднял голову, оборачиваясь. — Это всё глупости, ты же понимаешь, — сказал он. — Мы были детьми, встретились всего раз в жизни… Тебе незачем сейчас тут мокнуть. Эрвин снова улыбнулся. Руку он так и держал протянутой. — Да, — согласился он. — Мы встречались всего раз. Но могу я наивно предположить, что твоё согласие дружить со мной ещё в силе? Леви пренебрежительно фыркнул и нахмурился. — Теперь-то зачем? — Потому что мы снова встретились под дождём. — Но это не повод. — Нет, не повод. — Тогда нет, я не собираюсь дружить с таким придурком. Эрвин поджал губы, а потом неожиданно рассмеялся. — Эй, — возмутился Леви. — Что смешного? Я обозвал тебя придурком и сказал «нет». Эрвин хрюкнул от смеха. — Девушки в сериалах всегда говорят «да», — весело напомнил он. — А если «нет» — то только для вида. Леви вздохнул. Цыкнул. Тоже рассмеялся. И всё-таки пожал протянутую ладонь — мокрую, доверчиво открытую и очень тёплую.