Орудие времени

      На Ли Юэ медленно опускался вечер — признаться честно, в трущобах это было не особо заметно, ведь солнечный свет видно только если подняться на самый высокий дом в Шлаке. Понятное дело, что у Лэя и Бай Чжу такой возможности не было.       Скоро должна была вернуться мать с работы… Очередной день, наполненный только болью и страданиями, от которых не сбежать. Лэй сидел на высоком ящике, свесив ногу вниз и наблюдал за бегающим туда-сюда младшим братом. Бай смешно игрался с соседской дворнягой, бегая от нее по всей территории соседского участка. Собака не могла его достать — цепь не позволяла, что давало Баю возможность выводить животное из себя.       Лэй молча наблюдал за братом, смотря на его счастливое лицо. Парень закашлялся и на ладони осталась кровь — он лишь вытер кровь о платок, который всегда носил с собой. Если не найти лекарство — до тридцати он точно не доживёт. Конечно, в Шлаке были сведующие в травах люди, но их помощь была крохотной, по сравнению с докторам и из города. А доктора из города доступны только тем, у кого есть деньги. А денег у их семьи было в обрез…       Было больно и страшно — когда живешь на жалкие несколько десятков монет моры, всегда и страшно, и больно. Зато Бай Чжу всегда был радостным. Он просто еще не понял, что его ждёт дальше. Мать не смогла выбраться из Шлака, Лэй даже не надеется, а у Бая тем более не выйдет.       Людей из Шлака в городе принимали плохо. Город, где была создана мора, не принимал бедняков в грязной и порванной одежде.       Сколько бы Лэй не молился гео Архонту, все было без толку. Мать всегда говорила, что родитель услышит мольбы своего дитя из любого уголка планеты, но почему же тогда Моракс его не слышит?       Мечтой Лэя всегда было выйти на поверхность. Ему всегда хотелось почувствовать солнечный свет на грязной коже, услышать пение птиц и море… Он, конечно, выходил наружу, но это было так редко, так давно, что он уже и не помнил каково это — жить под солнцем.       Парень вынурнул из раздумий только тогда, когда Бай прыгал и бегал вокруг ящиков, пытаясь докричаться до старшего брата. Лэй ловко спустился по ящикам вниз и встал напротив Бай Чжу.       — Слушай, Лэй… — начал младший брат, — Я заметил, что ты часто кашляешь. У тебя все в порядке? — парень горько усмехнулся — все-таки заметил. А он так надеялся, что Бай не увидит кровавых платков, которые он отстирывает ночами, не увидит глубоко залегших синяков под глазами…       — Да. Да, Бай все в порядке, — Лэй молча взглянул на платок, сжатый в ладони и убрал его в карман тонкой рубашки, — У меня к тебе просьба, Бай Чжу.       — Ты редко называешь меня полным именем… Хорошо, тогда я буду тебя называть чаще Лээм Чжу!       — Архонты, давай без этого, — посмеялся Лэй, — Пожалуйста, Бай… Выживи, ладно?       — С чего такие разговоры, брат? — недоумевал Бай Чжу, заглянув парню в глаза. Но не найдя там ответа на свой вопрос, он молча опустил взгляд вниз.       — Я хочу, чтобы ты выбрался из Шлака, — произнес Лэй, положив руки на плечи Бая, — Ты справишься, я верю, — парень ободряюще улыбнулся, — Ведь у тебя сильное сердце…       

***

      Панталоне проснулся из беспокойного сна очень быстро, как он привык. После ухода из Ли Юэ и вступления в Фатуи, его посещали кошмары на постоянной основе. Как его брат умирает от той же болезни, как и он сам сейчас, как умирает мать…       Мужчина тяжело выдохнул, оглядев комнату, в которой он проснулся, в попытках зацепиться за что-то взглядом. На удивление, в первые за долгое время, сон нельзя было назвать кошмаром — это были его воспоминания о жизни в Шлаке, где он каждый день задыхался, кашлял кровью и боролся за жизнь ежедневно. Давно утраченные за чередой жизни воспоминания.             Единственное, что у него осталось из той, давно забытой жизни, был старый, потрепанный красный плед.       Панталоне медленно перевел расфокусированный взгляд на тумбочку, собираясь надеть очки и вернуться к подсчетам затрат на нового предвестника, но тут, он заметил спящую в кресле Бернадетт, которая прижала колени к груди, забравшись с ногами на кресло и уронив голову на плечо. За окном еще было темно — он, конечно, помнил, что она приходила, но Панталоне совершенно точно не ожидал, что она останется с ним. Вероятно, она просидела в этом кресле всю ночь, наблюдала за его состоянием, видела его слабым.       Больше всего Панталоне боялся показаться кому-то слабым и беспомощным, ведь таким он и был большую часть своей жизни. Но эта девушка увидела его таким, таким потерянным и брошенным, и этого уже было не исправить.       Мужчина рвано выдохнул и тут внезапно понял, что боится ее разбудить. Он не мог потянуться рукой к очкам, не мог даже с места сдвинуться (насколько это было возможно), и это здорово напугало Панталоне. Конечно, он встречал много девушек на своём пути, многих покупал, ведь много кто был готов «купиться», а Бернадетт явно была не из таких.       У многих было можно отнять свободу. Их сильное сердце. Но не у нее.       Бернадетт была по своему невероятна — родившаяся в полном одиночестве этих огромных окон и витражей, она смогла вырасти и стать хорошим человеком. Например, она хороший человек, потому что несмотря на все пережитое, у нее сильное сердце.       Так всегда говорила мать Панталоне. Есть люди с сильным сердцем, а есть те, кто не может быть сильным всю жизнь. Сам мужчина всегда считал, что он не силен духом. Сбежать от брата, сбежать от проблем в самый холодный край на материке — вот он, его удел.       Панталоне прикрыл глаза, собираясь все-таки поспать еще, буквально пару минут, но услышал тихое копошение на кресле рядом с кроватью. Бернадетт приоткрыла один глаз, затем второй и быстро потянувшись, пододвинула кресло ближе к постели предвестника. Сам он решил притвориться спящим. В детстве он любил так делать, пытаясь обмануть мать. Сейчас все подозрительно хорошо напоминало его детство…       Бернадетт поднялась с кресла и плед, которым она была накрыта, упал к ее ногам. Девушка проверила дыхание и пульс Панталоне, кажется, хотела коснуться рукой щеки, но тут же передумала и одернула мозолистые пальцы.       — Я так боялась тебя потерять… Лэй.       Его так давно никто не называл настоящим, первым именем… Банкир, Панталоне, господин предвестник и даже трехклятый-Панталоне-пусть-он-подавится-морой звучало не так умиротворяюще, как сейчас.       Кажется, Бернадетт отвернулась от него — наверняка, у нее покраснели кончики ушей, — и подобрав плед, пошла к выходу. Панталоне увидел лишь удаляющийся силуэт беловолосой девушки…

***

      Бернадетт буквально выбежала из комнаты и прижала ладони к лицу, долго-долго растирая. Девушка осела вниз по стеночке, прямо как вчера вечером. Нужно было сделать очень много дел — например, зайти к Дотторе и взять с него объяснение, что же такое синдром стеклянного лёгкого. Но так хотелось остаться там, в этой комнате, на этом кресле, главное, рядом с ним…       Бернадетт очень отгоняла от себя эти мысли, пыталась как-то избавиться от них, проклинала себя за такое несоответствие к образу предвестницы… Она была лишь маленькой пешкой в руках остальных и теперь она была еще более уязвима, чем раньше.       Уязвима из-за него. Из-за этого идиота, который предпочёл скрывать свою болезнь, а не рассказать ей все сразу!..       Бернадетт одновременно и злилась, и волновалась, и чувствовала что-то странное глубоко внутри себя. Словно распустившийся цветок интейвата в оранжереи госпожи… Она так давно не была там. Растущее за старой церковью поле цветов, бережно укрытое снегом — вот, что сейчас ощущала девушка.       И там они впервые встретились по-настоящему. И вот все опять сводится к Панталоне!       Бернадетт поднялась с пола и решила пройтись до доктора, чтобы вытрясти из прайма все, что она могла…       Девушка шла по коридорам Заполярного дворца и боязливо оглядывалась — уши то, наверняка еще красные… К счастью, люди по дороге к Дотторе ей не встретились. Она остановилась около входа в подвал — и почему же он так любил прятаться под землёй от лучей солнца? И молча пошла вниз по лестнице. Девушка потянула на себя тяжёлую дверь и вошла внутрь.       Внутри было прохладно, как бы почувствовали это обычные люди. Бернадетт прошла чуть дальше и увидела прайма, который склонился над столом с документами. Девушка двигалась тихо. Кажется, она решила устроить мужчине инфаркт или разрыв сердца, тут одно из двух.       Так как сражался не он, а его «творения», как боец доктор был некудышным и увлечённый работой не заметил приближение Бернадетт. Девушка бесшумно положила руку ему на плечо, от чего тот подскочил на месте и медленно обернулся. Мужчина выдохнул и полностью повернулся к ней.       — Тебе бы потренироваться. А то реакция у тебя некудышная, — Бернадетт усмехнулась.       — Ну-ну, пусть сражается кто-то другой. Я лучше в лаборатории посижу. Итак, зачем пришла? За Панталоне спрашивать?       — А ты быстро понимаешь людей, доктор, — Бернадетт, словно в детстве, с ногами забралась на один из его столов и начала сверлить взглядом, — Да. Хочу узнать все об этой болезни. И почему Панталоне предпочёл скрывать это все?       — Тебе как сказать? Медицинскими терминами?       — Обойдусь без твоих терминов.       — Синдром стеклянного лёгкого — эта болезнь поражает часто жителей трущоб или тех кто живёт рядом с мусором. Ты же ведь в курсе, что до вступления в Фатуи Панталоне жил в трущобах Ли Юэ, называемых Шлаком? — Бернадетт кивнула, — Так вот… Он вызывает фиброзы лёгких, которые проявляются в виде частых пневмоний или других болезней, — девушка поникла, понуро опустила взгляд на собственную обувь. Тяжёлые сапоги были не очень примечательны для рассматривания, так что Бернадетт нашла в себе силу поднять взгляд на прайма.       — От этого нет лекарства, я права? — голос предательски дрогнул и девушка зажмурилась, стараясь не выдать своего волнения за жизнь Банкира. Дотторе молча взял в руки пробирку с красной жидкостью внутри и, спустя пару десятков секунд молчания, произнёс:       — От этого нет лекарства. Только поддерживающая терапия, Бернадетт. Неужели ты думаешь, что Панталоне со всем его состоянием, не смог найти себе лекарство? — Бернадетт до скрежета сжала зубы — она еще не собиралась сдаваться, — и Дотторе сказал, — Даже не пытайся его искать!       — Почему же это? — спросила девушка, подняв взгляд, полный желания спасти и уберечь.       — Я прекрасно понимаю твои чувства, Бернадетт. Мне тоже хочется спасти своего… Инвестора. Но мы ничего не можем сделать. При такой болезни, Панталоне едва доживёт до тридцати.       Бернадетт понуро опустила голову. Белые пряди распущенных волос упали на лицо. Девушка сжала пальцы до побеления костяшек. Она не могла сдаться так просто! Неужели в таком огромном, неизведанном мире, не найдётся никакого лекарства от болезни, которая уничтожает лёгкие настолько дорогого ей человека?! Почему судьба пытается постоянно у нее что-то отнять?..       — Что я могу сделать для него? Облегчить… Симптомы? — уже в открытую дрожащим голосом спросила Бернадетт.       — Пусть принимает те таблетки, которые я ему выдаю. И тогда, возможно, он доживёт до своих тридцати, — отстраненно ответил Дотторе, вновь возвращаясь к своей работе. Бернадетт спрыгнула со стола и мужчина, даже не смотря на неё, махнул ей рукой и сказал, — Катись отсюда.       — Спасибо, Дотторе.       Девушка выходила из его лаборатории в максимальном растерянных чувствах. Она не могла просто так сдаться — нужно было что-то сделать, помочь, спасти! В этой покрытой льдом и снегом стране, Панталоне был одним из единственных лучиков солнца в жизни Бернадетт. У нее на протяжении всей жизни были лишь одни тренировки, да книги про огромный мир, который она в жизни не видела! И у Бернадетт появилось желание — она пообещала себе увидеть Тейват вместе с Панталоне.

***

      Говорят, что мать всегда откликается на зов своего дитя.       Бернадетт тоже так считает. И именно поэтому, она прямо сейчас шла к заброшенной церкви, поросшей внутри сосулькам и огромными сугробами. Казалось, что это было единственное место во дворце, где девушка могла почувствовать спокойствие. Она часто ходила туда — побыть в одиночестве, вдали от слуг и снующих туда-сюда работников Фатуи, подумать о своём в тишине. В Заполярном дворце всегда было шумно. Ее преследовали разные звуки — начиная от шума шагов, заканчивая через чур громкими разговорами Пульчинеллы и Панталоне.       А там всегда была мертвая тишина. Ни единого звука человеческого происхождения — только шум снега за окном.       Добраться до церкви задача не из простых. Все-таки, дворец имел огромную территорию и эта старая церковь располагалась в самой отдалённой его части. Рядом как раз было то поле цветов, бережно укрытых снегом и Бернадетт прошла мимо него, изредка посматривая назад на скрытые под толщей снега лепестки и стебли.       Наконец-то добравшись до церкви, Бернадетт облегченно выдохнула. Девушка пробралась к засыпанной снегом двери и всем своим весом навалилась на неё. Дверь поддалась и девушка оказалась внутри старой постройки.       Бернадетт вообще редко кому-то молилась. Когда живешь под боком у Архонта и исполняешь его волю на протяжении всей своей жизни, желания молиться кому-то пропадает. Особенно если ты подданый Каэнриах. Единственный человек, которому Бернадетт могла молиться была ее мать. Великая женщина, подарившая ей жизнь и спасшая ее в сложный момент, пожертвовав своей жизнью…       Да, ей и впрямь стоит молиться.       Бернадетт опустилась на колени перед старым, разбитым витражом. После ее последнего похода сюда, тут остались свечи, небольшая коробочка с благовониями и спички. К счастью, на второй этаж церкви не особо попадал снег, ведь крыша не провалилась, и спички не отсырели.       Девушка сняла перчатки и аккуратно взяла палочку благовония и зажгла ее, поставив на подставку. Бернадетт также медленно зажгла свечи, поставив их перед самым окном. Это был ее личный ритуал, личная молитва, которую никому не нужно было объяснять. Это была молитва только для неё и ее матери.       Девушка взглянула на идущий дым от благовоний и молча прижала ладони к друг другу, закрыла глаза. Поздоровалась с такой привычной ей темнотой.       Она не видела никаких образов, как могло бы показаться. Бернадетт опомнилась — забыла достать самоцвет из кольца. Девушка быстро поставила его рядом с собой, ведь самоцвет был единственной вещью, которая связывала ее с мамой.       Она никогда не видела ее, ей никто не рассказывал про неё. И поэтому Бернадетт не могла представить ее образ, ее голос, ее руки… И это было очень больно.       Бернадетт впервые молилась не за благополучие страны, в которой выросла, не за успех в будущем, а за кого-то конкретного.       Она молилась за Панталоне.       Ведь мать всегда отвечает на зов своего дитя, верно?

***

      Бернадетт остановилась около двери в покои Панталоне. Хотела постучать, но почему-то зависла около дверной ручки, не в силах надавить на неё и войти в комнату. Всегда после молитвы в старой церкви остаются смешанные эмоции — грусть, тоска и надежда, что она услышит.       Девушка все-таки смогла войти внутрь и аккуратно прикрыв за собой дверь, бесшумно подошла к своему, так и оставшиеся стоять креслу, молча села на него, скинув обувь и забравшись на него с ногами. Она лишь молча наблюдала. Наблюдала за его медленно вздымающейся грудью во сне, наблюдала за чуть подрагивающими чёрными ресницами… Да чего же этот черт красив!       Бернадетт положила подбородок на колени, притянутые к груди и продолжала наблюдать с любопытством и без тени смущения. Пока есть возможность — можно и нагло поглазеть. Пока он не видит…       Глаза постепенно слепались, за окном темнело, морозное солнце уступало место лживой луне… Бернадетт потеряла счет времени — сколько она уже тут сидит, сколько бесстыдно смотрит. За всю ту ночь, что девушка наблюдала за Панталоне, он впервые за долгое время не метался по постели, тяжело не дышал, что было странно. По наставлению Дотторе она и правда просидела на этом кресле всю ночь, не смыкая глаз, хоть ее и вырубило под рассветные сумерки. Сейчас тело, которое хоть и не чувствовало холода, жара, не могло заболеть, отчаянно требовало отдыха.       Но Бернадетт не уйдет.       Девушка наблюдала за идущим на улице снегом, пытаясь избавиться от такой страшной мысли — она и правда боялась его потерять. Хотелось как-то выразить свои чувства, но она не могла сделать ничего более, кроме того, как бесстыдно смотреть на спящего Банкира.       Бернадетт не позволяла себе заснуть. Нужно было дождаться, когда проснётся Панталоне и, убедившись в его сохранности и что он дышит не на ладан, тогда она и могла уйти. Как поняла предвестница, у этого идиота и правда было хобби дышать на ладан.       Может именно поэтому он и ушёл от брата? Просто потому что не хотел его пугать, не хотел пугать кровью, вечными заболеваниями. Бернадетт усмехнулась собственным мыслям — всех Фатуи, особенно предвестников, связывало желание отомстить кому-то или прикончить новыми связями. Бернадетт тоже не была исключением: ее цель это отомстить небесному престолу за разрушенную родину, погибших и проклятых людей. Наверное, Панталоне пошёл в Фатуи тоже по какой-то из этих причин…       — Бернадетт… — послышался слабый голос Банкира, хриплый от сна. Девушка встрепенулась и уже было порывалась взять его за руку, но отдернула пальцы от запястья, словно как от огня. Панталоне это заметил, — Ты и правда просидела здесь весь день? — слабо усмехнулся мужчина.       — Нет… Ходила к Дотторе, — ответила девушка, отводя взгляд, словно ее застали за чем-то непристойным.       — А потом вернулась?       — Недавно.       Бернадетт предпочла умолчать о своих похождениях в церковь, ведь это было что-то настолько близкое, что она была не готова поделиться этим с кем-то сейчас. Даже с ним.       Панталоне потянулся к светильнику над кроватью и комнату, хотя скорее, пространство рядом с ними двумя, озарил блеклый свет старой лампочки. Он откинулся на подушку и молча перевел взгляд на Бернадетт, всматриваясь в лицо, на котором играл свет от светильника. У нее на лице залегли мешки под глазами, играли тенями ресницы на бледной коже, поджатые тонкие губы, опущенный и, кажется, смущенный взгляд…       Светильник постепенно разгонял темноту спальни, а за окном жалобно завыл ветер, словно он собирался пробраться в комнату, но этого даже в теории не могло произойти — окна во дворце сделаны так, что они не пропускают воздух, если не открыть их.       Они молчали. Бернадетт уже не смотрела на него, скорее глядела на огонёк лампочки. Рука Панталоне потянулась к ее колену и та вздрогнула, словно ужаленная.       — Не любишь прикосновения?       — Не фанатка…       Они вновь замолчали. Разговор не клеился.       Глазами Бернадетт ухватила его змеиный взгляд и сама потянулась к руке Панталоне, аккуратно взяв ее в собственную ладонь. Было странно видеть его жилистые руки без перчаток и бесконечных колец, которые так не любит Пульчинелла… Внезапно для себя, девушка аккуратно огладила его пальцы. Она перевернула ладонь и молча провела пальцем по линиям жизни. Так ей говорила Синьора, что по линиям жизни ладоней можно понять жизненный путь человека.       — Синьора рассказывала мне о линиях жизни. Это как гадание по картам, только по руке, — Панталоне усмехнулся.       — Решила… — он закашлялся, — Подработать гадалкой? — Бернадетт усмехнулась в ответ, — Если ты хочешь, то я могу обеспечивать тебя всю твою жизнь. Тебе не придётся делать эту грязную работу, не придётся сражаться… — Панталоне замолчал на мгновение, но после шёпотом добавил, — Хочешь?       — Мне не нужны твои деньги, Лэй, — тихо ответила девушка и чуть сильнее сжала его несопротивляющуся ладонь, — Мне нужен ты.       Они оба замолчали, смотря друг другу прямо в глаза. В очках Панталоне отражался облик Бернадетт — растрепанные белые волосы, чуть прищуренные глаза с звездами-зрачками, сжатые в тонкую линию губы от понимания того, что она ляпнула. И почему же слова нельзя запихивать обратно в рот, чтобы он больше никогда не слышал таких искренних признаний?       А в глазах Бернадетт отражался Панталоне. Его чуть сонные змеиные глаза, тонкие ключицы, что выглядывали из-под ткани халата, которые он так любил носить, нос с небольшой горбинкой. Бернадетт поймала себя на мысли, что она снова бесстыдно пялится на мужчину и девушка уже не могла остановиться. Все еще сжимая его сухую, жилистую ладонь, она не могла разжать пальцы.       — Мне нужно твое сильное сердце.       Эти слова окончательно выбили из колеи Панталоне. Все смешалось — и желание прикоснуться, и то, как она это произнесла. Казалось бы, обычные слова. Панталоне ненавидел тех, кто так говорил. Эти слова выворачивают наизнанку всю душу и его сломанное сердце, заставляют пульс учащаться, а кровь становиться горячее, словно по венам течёт раскаленная натлановская лава.       Панталоне впервые за долгое время не ненавидел тех, кто говорил ему эти слова.       Мужчина убрал руку из пальцев Бернадетт, на что девушка испуганно вздрогнула: испугалась, опозорилась и позволила себе слабость, которую позволять было ну никак нельзя. Но Панталоне удивил ее еще сильнее, аккуратно взяв ее ладонь тыльной стороной и оставив на ней поцелуй. Уши нещадно покраснели — слава архонтам этого не было видно из-за волос, — а сердцебиение участилось.       Бернадетт не спешила убирать ладонь из его рук, все-таки разрешая себе пару десятков секунд почувствовать себя той, кого любят. Любят до изнеможения, любят по-настоящему, а не за ее достижения в тренировках или в учёбе.       Контакт все же пришлось разорвать и Бернадетт показалось, что еще чуть-чуть и ее уши либо загорятся, либо отвалятся.       — Сильное сердце… — протянул Панталоне после затяжного молчания. Бернадетт молчала. И словно метель за окном тоже замолчала, не пытаясь ворваться в комнату порывами ветра и летящим в лицо снегом.       — Да. Сильное сердце, — согласилась девушка, — внезапно стало и очень жарко и холодно одновременно. Она взглотнула. Интересно, если бы она тогда не пошла встречать Шута и нового предвестника в порт, если бы не нарушила правила, не заговорила бы первой, может тогда не было бы всего этого. Этих чувств, что разрывают ее изнутри, словно распускающийся цветок, что прорывает мышцы и артерии, ломает кости…       — Если хочешь, то можешь остаться. Я не прогоняю, — Бернадетт заторможенно кивнула и отвернулась. Панталоне заметил ее покрасневшие кончики ушей…       

***

      Казалось, что Бернадетт и не засыпала вовсе, оказавшись в странном, словно бестелесным, утекающим сквозь пальцы, пространством. Девушка опустилась на колени. Кажется, под ногами была вода. Руки остались мокрыми, но никакой жидкости внизу не было. Длинные белые волосы закрывали обзор, спадая на глаза. Бернадетт попыталась зачесать их рукой назад, как делала всегда, но внезапно поняла, что не может — как будто само пространство ей не позволяет.       Это место… Оно словно песок, утекало сквозь пальцы, словно чей-то оживший сон. Девушка поднялась с колен и медленно побрела вперёд, стремясь найти выход из чужого сна.       Все казалось одновременно таким знакомым, но и таким же чужеродным. Она шла вперед, не разбирая дороги. Последним воспоминанием было то, как она засыпала в комнате болеющего Панталоне, как метель неистово разбивалась о стекло окон… И тут, также, снег бил в лицо. Идти было тяжело, но что-то внутри Бернадетт подсказывало — нужно было двигаться вперед. Стремиться к неизведанному.       Ей казалось, что она шла бесконечно. Пейзаж никак не менялся — один и тот же чужой сон. Но вдруг, девушка разглядела вдалеке чей-то силуэт и поспешила добраться до него, падая и спотыкаясь.       Бернадетт протянула руку чтобы дотронуться до силуэта и, на удивление, пейзаж сменился, показывая ей старинный замок с высокими окнами, уходящими в потолок, с витражами. Но это были не те витражи, которые обычно видела девушка. Эти были другие… Может быть, более изысканные?       Наконец, картинка прояснилась. Силуэтом оказалась женщина, которая стояла в ярком, дневном свете и держала на руках ребёнка. Она пела, а Бернадетт не могла разобрать что. Казалось, что девушка никогда раньше не слышала этот язык. Но пение женщины, признаться честно, было невероятно красивым.       И тут, внезапно, Бернадетт показалось, что женщина заметила ее и повернулась прямо в ее сторону. Так и оказалось. Незнакомка повернулась и протянула руку к ней.       — О, моя милая Бернадетт… — девушке показалось, что она положила руку ей на щеку, большим пальцем оглаживая кожу лица. Это были руки матери, что спустя долгую разлуку, наконец-то увидела свое дитя.       — Мама? — удивлённо произнесла Бернадетт, потянувшись к женщине. Но она не смогла дотронуться, само пространство не позволяло ей коснуться собственной матери.       — Ты должна всегда меня помнить… Ведь мать всегда отвечает на зов своего дитя, верно?       Бернадетт удивлённо вздохнула и попыталась снова коснуться женщины, но пространство начало отдаляться, отрезая их друг от друга… Последнее, что услышала девушка, было:       — Ты должна идти по своему собственному пути! Прошу, Бернадетт, найди свое счастье!       Ведь мать всегда отвечает на зов своего дитя…