Вольга и Микула Селянинович

Весел пир у князя Новгородского. Все-то на пиру напиваются. Все-то на честном наедаются. Один богатырь Вольга Святославич пасмурен сидит да мрачен. В мед хмельной усы макает, а не пьет; пальцы жиром заячьим мажет, а не ест. — Что ты, Вольга Святославич, темен, как осенний день? — спрашивает его князь. — О чем кручинишься? Не ты ли по три печи хлеба ешь, по сороковке пива пьешь? Или пиром моим гнушаешься? — Не сердись, князь-батюшка. Хорош пир твой, весел и обилен. Да печаль у меня на сердце. Потерял я брата названного, моего Микулу свет Даниловича. Птицей-соколом летал под облаками Вольга Святославич — не видал милого друга. Серым зверем рыскал по чисту полю да по темну лесу — ни следа не нашел. Щукой-рыбою ходил в глубоких водах — пусты и воды, и земля, и небо. Пусто и на сердце у Вольги Святославича. Собрал тогда Вольга Святославич дружинушку свою хоробрую. Тридцать витязей без двух. Тридцатым был сам Вольга. И еще одного не досчитались они, оттого и потерял покой Вольга Святославич и в пиру, и в битве, и на постели шелковой. Выехали витязи в чисто поле и услышали, как работает в поле пахарь, посвистывает, как сошка у него поскрипывает, как омешики на сошке по камешкам почиркивают. Ехали весь день до вечера, а до пахаря не доехали. Ехали и на другой день от туманного утра до росистого вечера, а не смогли доехать до пахаря. Только на третий день показался им пахарь чудесный. Да только не чисто поле, а сельгу он пахал, ниву, под траву да деревья запущенную. Тяжело пахать сельгу, тут и волам не всегда управиться, а пахарь знай себе посвистывает. Бороздочки одна к одной у него ложатся, пень-коренья он вывертывает, а большие каменья не огибает сохой, а прямо в борозду валит. И кобыла у него тонконогая, соловая. Сама, как дым, серая, а грива и хвост белые, как туман над Ильмень-озером. Остановились Вольга с дружиной, любуются. — Божья помощь тебе, оратай-оратаюшко! — крикнул Вольга Святославич, вмиг повеселев, узнавая друга своего. — Быстро же ты горазд пахать, не угонишься за тобой. Как звать-величать тебя, добрый молодец? — Микула Селянинович я. А ты, Вольга Святославич, куда путь держишь? — отвечал пахарь и к Вольге обернулся. Замер Вольга, очарованный: у пахаря глаза да ясна сокола, а брови у него да черна соболя. — Был Микула Данилыч, а стал Селяниныч! — воскликнул Вольга. — Опомнись, Микулушка, хватит тебе орать, да пахать, да крестьянствовать. Едем с нами в Орехов, куну собрать надо. А один в поле не воин. — Может, Вольга Святославич, один в поле и не воин, да разве видишь ты тут еще оратаев? Оглянулся Вольга: один тут Микула Данилович крестьянствует. Не только пни, а целые деревья в борозду кладет. — Свет ты мой, Микула Данилович, твое ли дело сохой работать? Поедем со мной во товарищах! Покачал только головой пахарь чудесный: — Не срамись, удалый добрый молодец. У тебя есть на то дружинушка хоробрая, немало-немного — три десяточка. Пахарь бедный тебе без надобности. Говорит, а у самого кудри качаются, что жемчуг рассыпаются. Засмотрелся Вольга Святославич, забылся, на судьбинушку свою жестокую глядючи. — Не пойдешь со мной, Микулушка? Неужели разошлись наши дороженьки? Неужели позабыл ты, как бились мы, кровь друг за друга проливая? Как крестами менялись? Как в роще у камня клялись перед предками и богами? Вздохнул Микула Селянинович. — Невелика слава, Вольга Святославич, в дружине служить, города да веси за получкою объезжать. А вот как я сейчас-то ржи напашу, да в скирды сложу, да выволочу, да вымолочу, да пива наварю, да мужичков напою. А в дружине что? Не ты ли перед иконами святыми клялся братом мне быть, не ты ли за руки брал, речи сладкие говорил? Я за тебя кровь ручьями лил, а не ты ли?.. Нет уж, лучше я тут, с сошкою своей покрестьянствую. Мать сыра-земля всем рада, всем с благодарностью ответит. И соху рукой могучей поглаживает. Сама-то соха кленовая, а гужики у нее да шелковые, омешики на сошке булатные, присошечек у сошки серебряный, а рогачик-то у сошки красна золота. Непростая сошка и пахарь чудесный. Не может Вольга отступиться. — Неужели забыл, Микулушка, как мы в шумном пиру, кто кого перепьет, состязалися? — вновь спросил Вольга с мукой в голосе. — Ничего я не забыл, Вольга Святославич. Помню, и как в пиру пьяном похвалялся ты, что как ни силен Микула Данилович, а все не сильнее твоего слова да пожелания. — Да ведь с пьяных глаз чего ни скажешь! — воскликнул Вольга и смолкнул, усовестившись. Отвел взгляд Вольга Святославич, в землю смотрит. А у пахаря сапожки — зелен сафьян, шилом пяты, носы востры, под пяту воробей пролетит, а около носа хоть яйцо прокати. Вспомнил Вольга, как мерку для этих сапожек снимал, как самый мягкий сафьян выбирал, как дарил он эти сапожки, как сам на белы ноженьки милого надевал их, как сладко и весело было им. Вспомнил, как, бывало, просыпался на утренней заре в лодке, на горячей груди Микулы Даниловича. Даже первая майская роса, рубашки и исподнее пропитав, ничуть не холодила тогда. Так и покачивался на волнах в тихой заводи Ильмень-озера среди осоки и желтых кубышек — да на груди богатырской, — в небо рассветное глядючи, пташек божьих да храп молодецкий слушая. И кафтанчик-то у пахаря черна бархата, и шапка-то у него пуховая. Все-то подарки его надел на пахоту Микула Данилович. — Прав ты во всем, Микула свет Данилович, — наконец сказал Вольга, да погромче, так, чтобы дружина слышала. — Сказал я так, будто сильнее моя власть над тобой, а неправда это. Есть и спать не могу без тебя, Микулушка, белому свету не рад, тоска меня грызет. Что ж ты сделал надо мной? Стыдно мне, хоть бы пропадом пропасть, солнце черным без тебя сделалось… За тобой правда, соколик мой разудалый, что не хочешь ты больше ко мне во товарищи. И на полу-то кафтана бархатную Вольга слезы раскаяния льет. Отвернулся с горечью Микула Данилович, губы алые кусает, но помалкивает. А в отдалении дружина посмеивается. Обидно бы было Вольге Святославичу, да дружинники — народ понятливый: всяк если не бывал на его месте, так еще будет. Вот отходит Вольга Святославович, собирается дальше путь держать, в город Орехов за куною. Вдруг окликнул его Микула Данилович: — Погоди, Вольга Святославич! Погоди, мой Вольга-Волюшка. В Орехове-то все мужички — разбойники. Они подрубят стяги калиновы да потопят тебя в речке Смородине. Улыбнулся Вольга такой заботе нежданной. — А тебе то откуда известно, Микулушка? А Микула Данилович уже соловую кобылу из сошки выстегивает и рассказывает: — Был я там третьего дня, купил соли три меха по сто пудов, — усмехнулись на это молодые дружинники, хорошо, мол, сочиняет Микула Данилыч. — Стали мужики ореховские у меня грошей просить. И чем больше даю, тем больше просят. Вот уже собралось их до тысячи. Стал я их отталкивать да кулаком грозить… Знал Вольга, как Микула Данилович кулаком грозит. После того, кто стоймя стоял, тот сидя сидит, а кто сидя сидел, тот лежа лежит. Но не от того Вольга в усы посмеивался, а от радости, что Микула Данилович снова с ним, рядышком. О тесовой кровати расписной, о пуховой перине Вольга думает, о ночах, душных, сладких да пéрченных. Да о том, что ни в какой песне сказать нельзя, но что оба они знают, не сговариваясь. Сели они на добрых коней да поехали. Недалеко проехали, и говорит Микула Данилович: — Эх, оставил я сошку в бороздочке не для прохожего-проезжего. Маломощный-то проедет — взять нечего, а богатый на нее не позарится. Да все надо бы за ради мужика-деревенщины сошку из земельки вывернуть, земельку с омешиков повытряхнуть да и бросить сошку за ракитов куст. Послал Вольга Святославич пять могучих дружинников к сошке кленовой, а сам кобылу Микулы Даниловича нахваливает. Как у той хвост да туманом расстилается, грива шелкова да вьюном завивается. У Микулы кобыла еще ступью идет, а Вольгин конь уже поскакивает. У Микулы кобыла грудью пошла, а Вольгин уж конь отстал. Молчат на то молодые дружинники, только кони их пофыркивают. Приезжают пять могучих молодцев к сошке кленовенькой, за обжи вокруг вертят, а поднять не могут. Посылает тогда Вольга Святославич всю дружину к сошке. А не может и вся дружина сошки из земли-то выдернуть. Сам Вольга подъехал, да и он не смог сошки повыдернуть. Лишь Микула Данилович подъехал на своей соловой кобыле крестьянской, взял сошку одной рукой, из земли повыдернул, из омешиков земельку повытряхнул да и бросил сошку за ракитов куст. Руки в бока крутые упер и посмеивается. — Довольно ли покуражился надо мной, свет мой Микула Данилович? — спрашивает его Вольга. — Поедем ли дальше плечо о плечо, стремя в стремя богатырское? Станем ли, как раньше, все поровну делить, дни ратные да ночи темные? Кровь живую да мед хмельной? — Поломался я, что ни говори, довольно, — отвечал ему Микула Данилович. — Да ведь ни палица дубовая, ни сталь булатная в руке вражеской не ранили меня сильнее слов твоих. Закручинился опять Вольга Святославич, запасмурнел, молча ждет суда над собой. А Микула Данилович продолжает: — Да и не пивал я питья медвянее, меда хмельнее, чем с губ твоих, разбессовестных. Не спал на перине мягче, чем у души, у сердца, под ребрами твоими. В летний день не бывало мне так тепло, как подле тебя, судьбинушка ты моя неразлучная. Без тебя темно красно солнышко, не ясен светлый месяц, денечек-то весь пасмурнен. Не забыть мне обиды, да дорога дальше идет. И идти нам по ней, Вольга мой Волюшка, плечо о плечо, стремя о стремя. Лишь уговор у меня. — Ни в чем тебе отказа нет, Микулушка, — согласился Вольга Святославич. — Съездим в город Орехов за куною, и отпусти меня работу мою закончить. За три дня управлюсь. Я как ржи-то напашу, да в скирды как сложу, да как выволочу, да как вымолочу, да как пива наварю, да мужичков напою. Тут-то станут мужички меня похваливать, говорить, молодец, мол, молодой Микула Селянинович!