oh, burning, now i bring you hell

⠀ ЧАСТЬ I: HEAVEN WILL NOT KNOW YOUR NAME. МЭРИ глава 1 – go to hell, for heaven's sake Лонг-Айленд, Нью-Йорк 21 / 12 / 2001 Есть еще час до обеда. Именно эту пропасть между активностями –это пустое пространство– Мэри ненавидит больше всего. Оно всегда затягивается; время растягивается, словно фантомная веревка душит ее конечности, тянет, и тянет, и тянет, пока ожог не заставляет секунды ощущаться как часы. Она может слышать ребят из лагеря по всему товариществу: глухой удар баскетбольного мяча об пол; смех, разносящийся эхом от берегов озера; звук тихих секретов и переданных шуток, прокатившийся по клубничным полям. Мэри сидит, в одиночестве, в тени за ареной, курит украденную сигарету, которую взяла у одного их кемперов Гермеса. Одета только в свою рваную оранжевую походную рубашку и шорты карго, тени побуждают приятный ветерок гладить ее обнаженную кожу. Она удерживает дым в легких на секунду дольше, наслаждаясь тем жжением, которое он дает ей, контрастом с покоем, который, по ее мнению, она должна чувствовать. Обнажая свою шею небу, она выпускает дыхание вверх, дым танцует на ветру, как грязная молитва, а может быть, как проклятие. Час до обеда. Час, чтобы убить. Час, чтобы избегать всех — ее братьев, других ребят. Хирона. Новая волна гнева накатывает на нее, поскольку она не может остановить свой разум, возвращающийся к спору, который у нее был с Хироном тем утром. Это был не новый аргумент, ни в малейшей степени, но по какой-то причине отказ обидел сегодня гораздо сильнее, чем когда-либо. Мэри не нравилось об этом думать, но она знала, что достигает предела своих возможностей; возможно, Хирон знает, что она вот-вот сорвется, и поэтому отказался отпустить ее на задание. Но… прошли месяцы с тех пор, как она впервые спросила, и тогда он так же твердо сказал “нет”. Она насильно выдыхает и позволяет голове удариться о стену позади нее, делая последнюю затяжку сигареты с закрытыми глазами. Она позволяет фильтру упасть на землю, тут же теряясь между травинками вокруг нее. Она задерживает дым, раз, два, три, четыре, пять… и выпускает. Пытается представить, как напряжение покидает ее —опускает плечи, разжимает челюсти, проворачивает шею, пытаясь прохрустеть ею— но это не работает. Она сжата, как гневный кулак, и не знает, как остановить бушующую внутри ярость, прежде чем она взорвется. Она смотрит на часы — осталось убить только лишь пятьдесят минут. Стоя рядом с ареной, она понимает, что может потренироваться, пока она пуста; это роскошь найти ее в таком виде — без чрезмерно усердных новичков, пытающихся стать следующим Ахиллесом. Ей требуется десять минут, чтобы пройти в центр арены и установить тренировочный манекен. На секунду она задается вопросом, где ее братья, собирается найти их и попросить о спарринге; она жаждет сразиться с кем-то или чем-то, что может дать ей отпор – как бы ни было весело уничтожать манекены, она чувствует, что это юношеская практика – ей шестнадцать, она выросла из использования тренировочных манекенов для чего-либо, кроме разминки 4 года назад, но никто никогда не хочет спарринговаться с ней. Во время уроков в хижине Гермеса Стюарт и Роберт всегда объединяются, и, как третья лишняя, она оставалась одна, всегда. Она вытаскивает кинжалы из ножен, располагавшихся на ее бедрах, и делает паузу –глубокий вдох, разум сосредоточен– прежде чем медленно согнуть колени в открытой стойке. Это всегда ее любимая часть боя; предвкушение. Хотя манекен не может дать ей отпор, он позволяет ей полностью высвободить свою агрессию против металла, резины или из чего там еще дети Гефеста делают эти штуки. Она становится хлыстом тени; держа по кинжалу в каждой руке, она наносит удары, колет, пинает и парирует, пытаясь представить, что ее враг делает с ней то же самое; она добавляет воображаемые блоки, делает вид, что отклоняется назад и бросается в сторону, симулирует атаку вправо, прежде чем быстро развернуться в подрез, который раскроет чью-то грудь полностью от пупка до грудины. Отступает. Повторяет. Изменяет свою позицию, и идет снова. Сосредоточившись на задаче, стоящей перед ней, Мэри не слышит приближающихся шагов. Она не слышит жестокого фырканья и насмешек, пока громкий, грубый голос не пронзает ее безмолвный разум. — Успокойся, милая, оно не сделает тебе больно. Майкл, сын Ареса. Мэри не удивлена его появлением; краем глаза она видит три фигуры, стоящие на краю тренировочного круга — Майкл, Гейб и Бенджамин, как она предположила. Ее самые частые мучители. Она не прекращает свою практику, намереваясь игнорировать их, пока ее терпение не истощится. Она уже чувствовала себя зажженной спичкой, так что не сомневалась, что фитиль скоро перегорит. Она делает вдох, прежде чем сделать три быстрых шага в сложной технике, на освоение которой у нее ушли недели, прежде чем скрутить и пронзить манекен прямо в голову. Он падает на пол с металлическим лязгом. Майкл подталкивает Гейба, не пытаясь успокоить свой голос, и смеется. — Похоже, что там нет никакой жизни. Гейб кивает, по его лицу расползается ухмылка. — Боже, даже у ее сумасшедших гребаных братьев есть чувство юмора, неужели она не умеет улыбаться? Мэри сжимает кулаки, тяжело дыша от напряжения, которое у нее было после тренировки. Она не клюет на приманку. Сохраняет спокойствие, говорит себе, что реакция — это все, что им нужно. Это то, чего они всегда хотят — и обычно они побеждают. Она тащит испорченный манекен к “ремонтной” куче у одного конца входа и достает новый, устанавливая его подальше от сыновей Ареса, все еще сидящих на другом конце арены. Дыши, дыши, дыши, вот ее новая мантра, решает она. Дыши, черт возьми, дыши. Слышно, когда она открывает рот и пытается проглотить шквал оскорблений, которые она хочет метнуть в пространство между ними, как ножи. Но она справляется, с трудом. Она снова опускается в стойку, считает до трех и атакует. — Черт возьми, она опять за свое! — другой –Бенджамин, новенький в их вонючей хижине– глумится, а Майкл фыркает в ответ. Она уже знает, что он собирается сказать, еще до того, как он это сделает; это то, о чем он постоянно упоминает, постоянно насмехается над ней. И вот сейчас тот момент, когда с нее достаточно. Она сцепляет пальцы вокруг спрятанного метательного ножа, который держит в ножнах, вшитых внутрь ее походной футболки, и, прежде чем она осознает, что собирается сделать, резко разворачивается, чтобы метнуть его в Майкла, прежде чем снова повернуться и сделать срез у манекена. Она знает, что поразила свою в цель –вероятно, поцарапала щеку, поскольку она не собиралась навсегда покалечить его– из последовавшего за этим крика, а затем – Гигантской рукой он хватает ее сзади за рубашку. Она едва замечает, что происходит, пока ее не начинают удерживать — двое других сжимают запястья, надавливая на точки, пока она не выпускает свои кинжалы, которые со звоном падают на пол со звуком поражения. Рост Майкла шесть футов пять дюймов, достаточно высокий, чтобы нависать над ней, чтобы она могла видеть его над собой, не поднимая глаз. Он держит горловину ее рубашки, но, к счастью, держит их тела врозь. Его мрачный смех змеится прямо ей в ухо, сотрясая ее мозг и заставляя ее чуть не задохнуться. — Все эти бои, и у меня заняло всего лишь три секунды, чтобы победить тебя? Мэри чувствует, как ее лицо вспыхивает от гнева. — Это чушь собачья, ты ничто без своих братьев, ты знаешь это, — Она борется с захватами на запястьях, но они слишком крепкие. Сильные стороны Мэри — ее скорость и интеллект; против грубой силы кемперов Ареса она кажется хрупкой и слабой. Это заставляет что-то горячее и злое гореть глубоко внутри нее, как будто, как бы она ни старалась, ей, блядь, никогда не сбежать. Майкл наклоняется к ней и шепчет ей на ухо, его теплое дыхание касается ее шеи, вызывая у нее тошноту. — А ты ничто для своих братьев, весь лагерь знает это. — Заткнись, — шипит Мэри. Она пытается не обращать внимания на слова –дыши, дыши, дыши– но они стучат по ней так, словно сами братья пытаются врезать их в ее кости. — Где же они тогда, а? Не придут спасать тебя? Что насчет твоей мамы? Она была ужасно тихой, не так ли? Все еще не забрал тебя? — он сжимает ее крепче с каждым вопросом. Мэри крепко зажмуривает глаза. — Я сказала, заткни свою пасть. Майкл этого не делает. Мэри слышит хихикающий смех его братьев по обе стороны от нее, но все, на чем она может сосредоточиться, это слова, которыми Майкл плюет ей прямо в душу. — Ей плевать на все, что я с тобой делаю. Она бы даже не заметила. Я мог бы делать все, что угодно, прямо сейчас, и со мной никогда ничего не случилось бы. Мэри подавляет панику, заталкивает ее глубже. Она пытается отвести запястья, пытается пнуть ногами назад, но нет места, нет возможности набрать обороты. Тем не менее, Майкл рычит на ее сопротивление, убирая руку с ее рубашки и обхватывая ее горло. И тут он начинает сдавливать. Мэри не будет плакать. Мэри не плачет. Мэри не плакала с тех пор, как ее отец сказал ей, что не хочет иметь с ней ничего общего. — Я убью тебя, — хрипит она отчаянным и умоляющим голосом. Ей хотелось бы вырвать этот тон из горла и сжечь его, она ненавидит то, как жалко она себя чувствует, но и страх, который она чувствует, ощутим. Она не думает, что кого-то в лагере волнует, что с ней случилось — даже Хирона, что было доказано тем утром. Она отбрасывает эту мысль до того, как она становится осязаемой — она не из тех, кто сдается. Она не из тех, кто подчиняется, становится на колени, прогибается. Она не начнет делать это сейчас. Дыши, дыши, дыши. Она делает вдох и пинает Гейба так сильно, как только может, чтобы он повалился на колени, освобождая при этом правое запястье. К их удивлению, Мэри удается схватить один из своих кинжалов и ударить плоскостью лезвия прямо в голову Бенджамина. Когда он опускается на землю, она достает свой второй кинжал и бьет Майкла прямо по яйцам. Она не останавливается, чтобы отпраздновать свой побег, сразу же бежит к хижине Гермеса. Прочь. Безопасно. Не желанно, неизбежно, но безопасно. * В ту ночь мысли Мэри превратились в лесной пожар; неукротимый, неудержимый, бушующий. Гнев кипел под ее кожей, заставляя ее потеть и дрожать одновременно; она почти трясется от этого, как земля начинает трястись перед извержением вулкана. Она должна уйти. Она должна покинуть лагерь и никогда не возвращаться. В этот момент она знает, что скорее утопится, чем останется здесь еще на один день. Но ее братья… Она переворачивается и пинает Стюарта в ногу. Его матрас рядом с ее на полу, так близко, что их кровати почти соприкасаются. Она так расстроена, что даже от этого гнев подступает к горлу, как желчь — хижина Гермеса настолько тесна, что никому негде даже дышать. Тысячи богов с невообразимой силой, и все же ни один из них не может построить для них хижину — блять, половина из них даже не заботится о том, чтобы сообщить лагерю, какие дети чьи. Мэри снова пинает Стюарта. Он просыпается с испуганным ворчанием и грубым “какого хрена”, а затем моргает, прогоняя усталость, и его взгляд останавливается на Мэри. Напряжение, написанное морщинами на его лице, смягчается, и он улыбается ей усталой улыбкой, которая больше отражается в его глазах, чем во рту. “Какого хрена, Мэри”. Голос по-прежнему хриплый, как всегда. — Разбуди Роберта для меня, — шепчет она в ответ, и Стюарт раздраженно фыркает, но делает, как она просит. Он переворачивается и пинает Роберта точно так же, как и она поступила с ним. Однако Роберт всегда спал крепким сном, так что потребовалась еще пара попыток, прежде чем Мэри услышала отвали, Стюарт с кровати Роберта. — Мэри чего-то хочет, — ворчит в ответ Стюарт. Затем Роберт садится, чтобы лучше ее видеть. Он не выглядит усталым, не выглядит раздраженным. Не выглядит вообще как что-то, честно говоря, хотя Мэри всегда с трудом читала Роберта. В этом смысле он был похож на их отца. — Что случилось, Мэри? — спрашивает Роберт приглушенным голосом. — Я ухожу, — отвечает она. Она пытается говорить только между ними троими, но это сложно, когда отдыхающие теснятся вокруг них. Здесь нет никакой приватности. — Что? — Стюарт, кажется, уже проснулся. Роберт придвигается ближе, пока не усаживается рядом со Стюартом на его матрасе. — Что ты имеешь в виду? — Я ухожу. — Уходишь куда? — Роберт на этот раз. — Хирон дал тебе задание? — Нет. Не знаю, я просто не могу больше терпеть это место, так что я ухожу. Прямо сейчас. — Мэри, что? — Стюарт кажется растерянным. Почти задевает, но это не проблема Мэри. Он всегда заботился о ней только тогда, когда ему было удобно; он никогда не защищал ее от насмешек их отца или от притеснений других кемперов. Она никогда не верила ни единому его слову о том, как много она для него значила, думая, что он использует дар обмана их матери против нее, чтобы заставить ее делать все, что он хочет. Однако на этот раз это не сработало. Она приняла решение, и оно не изменится. — Пойдемте со мной, — призывает она вместо этого. — Они обращаются и с вами как с дерьмом, вы должны пойти со мной. Мы можем начать что-то новое в другом месте, только мы втроем. Пожалуйста. — Это небезопасно, Мэри, тебя убьют! — Нет, если вы пойдете со мной. — Мэри, — вмешивается Роберт тоном, который проникает глубоко в ее плоть, исследуя дремлющий гнев, ожидающий разрешения на выход. — Ты даже не обдумала это. — Мне и не нужно; Я не передумаю, — говорит Мэри, в возмущении скрещивая руки на груди. Может, это и по-детски, но она ничего не может с собой поделать, когда Роберт так с ней разговаривает. Как будто он пытается воспитать ее. — Пойдемте со мной, — снова пытается она. Тишина, которая встречает ее, глубоко ранит ее. — Если вы этого не сделаете, вы меня больше никогда не увидите. — Мэри… — умоляет Стюарт. — Нет. — Не уходи, — На этот раз это шепот, такой тихий, что Мэри сомневается, что даже Роберт услышал. Ей приходится отвести взгляд от выражения лица Стюарта. Это слишком честно, слишком откровенно — что-то, в чем никто из них не практиковался достаточно. — Пойдем со мной, — снова говорит она. На этот раз ответа нет. Именно тогда она понимает, что они не пойдут — они позволят ей уйти, одной. Она полагает, что не должна удивляться или расстраиваться по этому поводу. Они всегда будут выбирать друг друга и лагерь, а не ее. Но это не делает все менее жалящим. Она переворачивается на спину и смотрит в потолок. — Хорошо. — Дыши, дыши, дыши. — Хорошо, я поняла, — она с силой закрывает рот, чувствуя, что ее голос вот-вот сорвется. Проглатывает, чтобы сдержать слезы, пытаясь превратить их в гнев. Это не срабатывает, и она чувствует, как горечь, разъедавшая ее годами, наконец превращается в оцепенение. Прежде чем она успевает сказать что-то еще, прежде чем она начинает умолять и плакать, она поднимается с кровати. Она слышит, как другие ребята спешат притвориться спящими –ложатся обратно, натягивают одеяло на голову, делая вид, что не слушают– но она не может заставить себя об этом беспокоиться. Она хватает свой рюкзак из-под матраса и уходит. Никто не пытается ее остановить; ее братья, все еще сидевшие на кровати Стюарта, смотрят ей вслед с таким же отчаянным выражением лица. Никто не говорит ей остаться, никто не говорит ей, что будет по ней скучать, никто не говорит ей быть осторожной или передумать. Единственные звуки, которые наполняют хижину — это ее шаги, скрипящие по деревянному полу, когда она пробирается сквозь лабиринт матрасов и беспорядка, разбросанного по полу. Выходя из хижины, она ощущает, что наконец-то может дышать после столь долгого погружения; как будто завершенность действия закрепила в ее сознании свободу. Она закрывает за собой дверь, не оглядываясь. Закрывая прошлое, которого она натерпелась, и это было – Это было потрясающе. Она просто хотела, чтобы она не была так одинока. * Спустя тридцать минут она уже в пути, забравшись в лагерный магазин, чтобы наполнить свою сумку припасами, а затем угнала лагерный фургон. К счастью, ее тетя научила ее водить машину, когда ей было двенадцать, утверждая, что для Хэтфордов важно иметь возможность избежать ситуации любыми возможными способами. Она сомневалась, что тетя имела в виду побег из лагеря, полного полубогов (вероятно, имея в виду, что их преступный синдикат иногда проваливает миссии, а это означает, что требуется быстрый выход), однако, тем не менее, это было полезно. GPS в фургоне сломался, поэтому ей приходилось полагаться на дорожные знаки, чтобы направиться в город. Уже почти 3 часа ночи, а у Мэри нет никакого плана. Она думает, что поедет на Манхэттен, найдет, где переночевать, и оттуда решит, что будет дальше делать в жизни. Она чувствует, как в ее животе начинает накапливаться паника, но она заталкивает ее ниже, ниже, ниже, сосредоточив внимание на дороге, чтобы не думать о том, что она сделала. Мили проносятся вспышками; она наполовину уходит в путешествие, заставляя свои мысли течь плавно, не осознавая их с какой-то особой срочностью. Все хорошо, думает она. Я в порядке. Не останавливайся сейчас. Ее часы мигают в 5:47 утра, когда она наконец замечает череду небоскребов и городских огней на далеком горизонте. Тогда она решает бросить машину и пройти остаток пути пешком, надеясь найти дешевый мотель, в котором можно остановиться на несколько дней. Она останавливает фургон прямо у дороги и за долю секунды решает порыться в бардачке, чтобы достать клочок бумаги и ручку. Я должна была уйти. Это было слишком. Мне жаль. Она чиркает по странице, а затем кладет записку на приборную панель. Утренний воздух холодный. Она забыла, что без магии лагеря остальная часть Нью-Йорка была во власти зимы. Все еще в походной рубашке и пижамных штанах, морозный воздух щипал ее тело, волосы на руках вставали дыбом, а зубы начинали стучать. Она захлопывает за собой дверь фургона и на мгновение осматривается вокруг. По ее оценкам, это будет 30-минутная прогулка до центра города. В двух шагах от фургона она останавливается и оборачивается. Щелкает пальцами так, как показал ей Хирон. Воздух вокруг нее начинает мерцать и искажаться, когда она говорит “здесь нет фургона, смертные его не найдут”. Воздух снова мерцает, после чего замирает. Уладив свою работу, она начинает брести по дороге. После пятнадцати минут ходьбы она натыкается на боковую дорогу, которая ведет к зданию. Знак на краю дороги указывает на мотель, и, судя по огням внутри, они были открыты и работали. Она вздыхает с облегчением и, наконец, позволяет усталости схватить ее кости. Она ковыляет к входу. Женщина за прилавком на стойке регистрации выглядит мертвой, ее глаза темные и скучающие. Она поднимает взгляд, когда входит Мэри, но, кажется, больше никак не реагирует. — Мне нужен одноместный номер на три ночи, — твердым голосом говорит Мэри. Женщина молча кивает и начинает печатать на своем компьютере. — Какое имя? — это все, что она просит. — Луиза Бартон, — отвечает Мэри, не желая называть свое настоящее имя на случай, если кто-нибудь придет ее искать. — Да, мне нужно показать какое-нибудь удостоверение личности, тебе должно быть 18 лет, или ты должен быть со взрослым, чтобы оставаться здесь, — голос женщины гнусавый, и Мэри приходится воздержаться от того, чтобы ударить ее по лицу. Вместо этого она сердито фыркает и щелкает пальцами, чтобы управлять туманом. — Ты же знаешь, что мне больше 18, — говорит она. — Тебе не нужно ничего проверять; ты можете просто позволить мне заплатить и дать мне ключ. Глаза женщины остекленели, и она снова кивает, печатая еще несколько слов на своем компьютере, прежде чем потянуться за ключом за спиной. — 25 долларов за ночь, так что всего 75 долларов. Выезд в 10. За поздний выезд взимается плата. — Мэри передает деньги, которые она взяла из кассы лагерного магазина, и берет ключ у женщины. — Комната 13, вверх по лестнице, через пару дверей слева. — Спасибо. В своей комнате Мэри тут же падает на кровать, сбрасывая туфли и бросая брюки на пол рядом с собой. Через минуту она крепко засыпает. * Во сне Мэри стоит в огне. Или – нет, она стоит у костра, на берегу красного песка. Огонь течет мимо нее, как река с бурным течением. Небо черно-красный газ; хотя это и сон, она почти не может дышать из-за его запаха; что-то кислое и горячее, серное, царапает горло. Тартар. Она не понимает, откуда она знает, но атмосфера вокруг нее –ненависть, обрушившаяся на всех со всех сторон– она просто знает. Она ждет в тишине, задаваясь вопросом, что привело ее подсознание сюда. Она так близко к огненной реке, что ощущает ее кожей, как горячее дыхание. В конце концов из пламени образуется форма. Перед ней стоит женщина – рыжие волосы, голубые глаза, как у нее самой. Ее мать, позже, она признает ее. Мэри ничего не говорит. — Дочь, — сказала Апата, богиня обмана. Ее голос жидкий гладкий, как мед. Это наполняет чувства Мэри доверием, как будто она уже вынуждена верить каждому слову богини. Она говорит себе вырваться из этого – так работают силы ее матери. — Я вижу, ты мне не доверяешь, — продолжила женщина. В ее глазах, ярких, как ледяная вода, не видно злого умысла. Наоборот, она кажется любопытной. Мэри фыркает. — Почему я должна тебе доверять? Ты даже не удосужилась заявить на меня свои права, а теперь вдруг хочешь со мной поговорить? — Мэри чувствует, как ее старый гнев снова начинает нарастать. Апата мычит, обдумывая. — Я ждала, когда ты докажешь, что достойна меня. У меня нет привычки заявлять права на неудачи. — Мэри собирается открыть рот, собирается сообщить Апате, что именно она думает по этому поводу, но Апата поднимает руку, чтобы заставить ее замолчать, и Мэри обнаруживает, что не может говорить. — Твое решение покинуть лагерь доказало мне, что ты никому не раб. Ты сама по себе. Это та черта, которой я дорожу. Я горжусь тобой, Мэри. Мысли Мэри резко останавливаются. Никто никогда прежде не говорил с ней с такой добротой, никто никогда не говорил, что гордится ею –она определенно не ожидала этого от своей матери, богини ада, и тем не менее в этом был смысл. Ее мать, богиня обмана, ждет, когда она станет самой собой и перестанет придерживаться чужой лжи о безопасности и защите. Тем не менее, она молчит, ожидая, пока мать объяснит, чего она от нее хочет. — У меня есть для тебя задание, дочка. — Мэри хмурится. — Хирон отказался отдать его тебе, опасаясь твоего будущего, но он не знает тебя так, как знаю я. Ты моя дочь, и я знаю, что ты можешь осуществить все, что захочешь. Мэри почти не может сдержать волнения. — Какое задание? — Двери смерти открылись. Тебе нужно отправиться в Тартар и закрыть их. Это не позволит монстрам так быстро возрождаться на земле. Ты станешь героем. — Почему тебя волнует, как быстро возрождаются монстры? — О, меня это не волнует, — смеется ее мать. Она выглядит довольно симпатичной с таким выражением веселья на ее лице. — Но я забочусь о своей репутации. Я сыта по горло этими тщедушными олимпийскими полубогами, которые думают, что могут растоптать моих детей. Меня тошнит от того, что меня считают “второстепенным богом”, и, если ты, дочь моя, вернешься в лагерь героем, боги ада, наконец, получат заслуженную похвалу. — Мэри обдумывает свои слова. — Подумай об этом, Мэри. Если ты закроешь двери смерти, ты спасешь бесчисленное количество жизней. Тебя будут уважать все эти полукровки в этом жалком лагере. Тебе больше не придется бороться, чтобы выжить. Это кажется почти хорошим, чтобы быть правдой. Уважение, герой. Это было все, чего хотела Мэри — она не хотела сражаться со всеми, чтобы заставить их отступить. Она хотела жить в мире со своими братьями. Она хотела друзей. Она медленно кивает. — Но… я не уверена, что смогу выжить в Тартаре… Я не была за пределами лагеря почти пять лет. Ее мать снова напевает. — Я и мои собратья-боги ада защитим тебя. Мы все хотим одного и того же, — она делает паузу, оглядывая дочь. — Ты наша единственная надежда, Мэри. Мэри какое-то время молчит, хотя ей больше не нужно обдумывать предложение. Ее мысли были захвачены одним – больше никакой борьбы. Больше никакой борьбы. — Я сделаю это. Ее мать улыбается. * Все сделано, Мастер. Девушка уже в пути.