oh, burning, now i bring you hell

⠀ ЧАСТЬ II: HELL IS IN THE AIR, BREATHE IT IN. НИЛ глава 14 – the faces of the dice Тартар Дата неизвестна Сначала Нил почувствовал шепот, похожий на легчайшее прикосновение крыла бабочки к тыльной стороне ладони. Оно неуклонно перерастало в стук кулака по затылку, ужасное рычание, повторяющее мой сын, мой сын, мой сын, пока он не убедился, что слова врезались в самые его кости. Конечно, он мог видеть их, запечатлевшимися в черноте его зрения. А потом раздался смех. К тому моменту было уже слишком поздно. Потом – пляж. Воспоминания пронеслись мимо него так быстро, что он едва успел их осознать, пока не почувствовал тепло на своей коже и не почувствовал запах бензина и соленого воздуха. Сколько бы он ни старался – цеплялся за что–нибудь близкое к безопасности, пока его пальцы не покрылись волдырями – этого никогда не было достаточно. Беспомощность была на вкус как дым, что-то горькое и знакомое на его языке. А потом – Эндрю. Камень рядом с ним, устойчивый, как скала, позволял Нилу уцепиться за что-то твердое. Уверенность, мгновение, чтобы перевести дух, беседа в такт нежным волнам и порывам огня. А потом – Лола мертва. Мэтт убил ее. Свернул ей шею, как будто она была чем-то хрупким, куклой, которую можно сломать, а не монстром, который таился в темных уголках сознания Нила с тех пор, как он был ребенком. — Тебе нужно бороться с этим, Нил, — говорит он, когда Нил, наконец, встречается с ним взглядом. Выражение лица Эндрю напоминает гнев, чего Нил еще не видел на его лице. Нил не может вспомнить, видел ли он когда-нибудь какую-либо эмоцию, столь ярко выраженную на лице Эндрю, но гнев так же резок, как зияющая рана. — Мне все равно, чего это потребует, ты не сдашься. Ты никогда не делал этого раньше, так зачем начинать сейчас? Нил выдыхает. Он позволяет словам омывать себя, как воде, проникая в поры, просачиваясь в кожу. Он думает о Мэтте, убивающем Лолу. Заботе Дэн о нем, защите Элисон, Сете, хватающим его за рубашку, чтобы не дать ему упасть в Стикс. Кевине и его принятии его, несмотря на его роль в их ситуации. И Эндрю, который крепко держал Нила за руку с тех пор, как они познакомились, больше не позволяя ему ускользать из-под контроля. Он думает о том, как он наконец-то встал на ноги, смог стоять, а не просто бегать. Итак, он кивает и поднимается с земли. Собираясь снова окунуться в адский мир своего разума, он добавляет, запоздало подумав. — Я почти сдался. Полностью, — когда он думает о своей матери, скорчившейся в тени на автомобильном сиденье рядом с ним. Ее горящий труп, который он оставил на съедение туману. И тогда тьма снова надвигается на него. * Воспоминания приходят вспышками, сотканными из теней, как будто какая-то искаженная галлюцинация питается его разумом. Сначала его мать; опять же, его мысли в первую очередь обращаются к ней. Она учила его сражаться с пятилетнего возраста кинжалами, мечами, стрелами и пистолетами. Она научила его хитрить, уклоняться и убегать. Она накладывала на него швы, отводила ножи в сторону, от которых он был слишком медлителен, чтобы увернуться. Она была его спасательным кругом, даже если он не был ее. А до всего этого она научила его выдерживать. Позволять всему происходить, страдать и не давать сдачи. Тартар показывает ему это, показывает, как мало она заботилась о нем, и он наблюдает, как его юное 'я', ясноглазый оптимист, становится все тусклее и тусклее каждый раз, когда тыльная сторона ее ладони касается его лица. Образ его матери – так долго она была единственным человеком, которому он доверял – окутан такой тенью, что она выглядит погребенной под шестью футами земли. Могилу, которую он так и не смог ей подарить. Итак, Нил пробует снова – тени сгущаются в боевой комнате лагеря полукровок, лица кемперов, которых он узнал, окружают его, смеются и улыбаются вместе с ним. Когда он смотрит на них, он видит их силу, их товарищество, их легкое доверие, которое простирается между каждым из них, как протянутая рука. Взявшись за руки, несмотря на непростую историю между ними всеми. Как только уголок рта Нила начинает приподниматься, в памяти эхом отдается голос. Жалкий Новая волна тени обрушивается на него, и лица искажаются и тают, пока не остаются одни кости – Нил смотрит на Мэтта, когда его плоть отделяется от костей, на Элисон, когда ее крики начинают булькать, а бензин выливается из того, что раньше было ее ртом. Он чувствует, как что-то цепляется сзади за его рубашку, и когда он оборачивается, чтобы посмотреть, то видит костлявую руку, пытающуюся схватить его, встряхнуть, заставить помочь. Осталась только кость, и Нил не может сказать, чья это рука. И когда кость тоже начинает крошиться, все, что делает Нил – это кричит. * Он снова прятался, на этот раз в Берлине. В этом воспоминании его мать оставила его одного в их квартире, а сама отправилась на встречу с контактным лицом за новыми документами. Она плотно закрыла окна и двери, заперев его внутри, чтобы он был в безопасности. Но что-то зудящее в глубине его мозга шептало выбирайся, выбирайся, выбирайся, снова и снова, пока он не сдался. Он пробрался сквозь тени на балкон и позволил виду на город убедить себя, что так высоко, так далеко, он был свободен. Теперь он сидит на перилах, и в его голове блаженно пусто. Он чувствует присутствие Эндрю позади как раз перед тем, как другой парень шипит старайся лучше сквозь зубы. Но Нил не чувствует ничего, кроме тени. — Я не могу, — просто говорит он. Его глаза не отрываются от улицы внизу, наблюдая, как мимо снуют люди, не подозревающие об урагане суматохи, творящимся прямо у них над головами. — Нил– — снова начинает Эндрю, но Нил обрывает его. — Эндрю, я не могу это сделать, — и он ненавидит, когда это звучит так, будто он задыхается от этих слов. — Мне снился Тартар каждый день моей гребаной жизни, и теперь он в моей голове, и я не могу от него избавиться. Разговор повторяется, и Нил позволяет себе плыть по течению. Он представляет, как соскальзывает с перил, позволяя своим конечностям трепыхаться на ветру, как отвязанный воздушный змей. Он не знает, умрет ли он вот так. Запертый в своем разуме, в то время как его тело действует само по себе. Не лучше ли отказаться от контроля сейчас? Позволить Тартару забрать его тело и оставить его разум покоиться на мостовой внизу? Или он проснется, страдающий от боли, все еще в сознании, и только смех отца составит ему компанию? Голос Эндрю прорезается сквозь дымку – Чего ты так боишься, спрашивает он, как будто на этот вопрос есть простой ответ. Его страхи начинаются с его собственных почерневших глаз, с теней, стекающих с кончиков пальцев, с крика матери Проснись, Абрам, как будто он знал, как это сделать. Ответ Нила выплескивается сам собой; 'много чего' говорит он, и память переключается в соответствии с этим. Пляж, снова. Его мать. Вечное горение. Эндрю теперь сидит рядом с Нилом, так что Нил может видеть выражение его лица – снова пустое – когда он, кажется, расшифровывает то, что Нил оставил недосказанным. — Теряешь контроль? — вот предположение, с которым он столкнулся. — Неужели это было бы так плохо? — это его замечание перед лицом молчания. — Ты знаешь, что так и было бы. — Помогай нам или нет, Нил. Но это между верной смертью и возможной смертью, так что решать тебе. Итак, Нил вздыхает, смирившись, и пробует снова. * На этот раз он вернулся в школьный спортзал. Он не уверен, является ли окружающая его жара результатом типичного аризонского солнца, или Тартар воздействует на память, заставляя его потеть и задыхаться. На этот раз он один. Ни Эндрю, ни Кевина, ни Ваймака, ни Эрнандеса. Никаких проклятых существ и нежити. Тонкое шипение позади него привлекает внимание Нила; он резко разворачивается на месте, чтобы поймать своего отца, который находится примерно в десяти метрах от него, превращаясь в зеркальное отражение самого Нила. Нил не знает, является ли это истинным обликом телесной формы его отца, или Тартар принял этот облик только для того, чтобы еще больше проникнуть в голову Нила. В любом случае, отвращение ползает под кожей Нила, как личинки, вызывая у него зуд, вызывая желание разрезать себя на части кусочек за кусочком. — Сын мой, — раздается змеиный голос Тартара, эхом разносящийся по залу, когда он говорит прямо в сознании Нила. Губы Нила презрительно кривятся. — Я тебе не сын, — говорит он, голос тверже, чем он себя ощущает. — Но ты принадлежишь своей матери, — отвечает Тартар. — Она была такой… — здесь он делает паузу, позволяя мягкой улыбке украсить свое лицо – лицо Нила, которое так сильно напоминает его мать. — Слабой, — улыбка Тартара при этих словах становится еще шире, как будто его забавляет то, как Нил стискивает зубы и отказывается поддаваться на провокацию оскорбления. — Ты не можешь победить, — добавляет он, когда Нил не отвечает. — Мне все равно, — выпаливает Нил. У этих слов привкус желчи. Голос Тартара звучит весело, по краям проглядывает намек на смех, когда он спрашивает. — Ты уверен? Тогда Нил видит ясно. Другие кемперы и Ваймак лежат у его ног, удерживаемые теневыми руками, которые хватают их за запястья и горло. Нил их не слышит, но он может сказать, что Элисон кричит. Они борются с собственной силой Нила, и Нил наблюдает за собой – или, за Тартаром – когда он сжимает кулак, чтобы усилить хватку тени на горле Элисон, почти полностью перекрывая ей доступ воздуха. Нил крепко зажмуривает глаза и пытается вспомнить, когда в последний раз он чувствовал себя по-настоящему в безопасности. — Чего ты хочешь? — он выдыхает сквозь стиснутые зубы. Сцена снова меняется на спортзал – снова присутствуют только он и его отец. Тартар делает шаг к нему – мягкое скольжение, движение настолько нечеловеческое, что Нил невольно отступает на шаг назад. — Ты заключишь со мной сделку, — говорит Тартар. Нил не может сдержать фырканья, вырывающегося из его горла. — Я не настолько глуп. — Однако достаточно глуп, чтобы прийти сюда, — улыбается Тартар. — У меня не было выбора. — Тебе меня не одурачить, — смеется Тартар. — На мгновение тебе показалось, что ты мог бы создать дом с этим божьим отродьем. Нил сдерживает дрожь, сжимая кулаки и не отступая. — Не притворяйся, что знаешь меня. — Мальчик, я и есть ты, — таков рычащий ответ. — Я знаю все о тебе. И я знаю, что ты не сможешь победить, как бы сильно тебе этого ни хотелось. — Так вот почему тебе нужно заключить со мной сделку? Я настолько слаб, что ты не можешь убить меня сам? — Я не хочу убивать тебя. — Что? Нил снова отступает на дюйм, когда тихий смех Тартара эхом разносится вокруг него, звук наполняет спортзал подобно ядовитому газу. Тартар наблюдает за ним, не двигаясь с места, чтобы последовать за ним, и Нил находит это – тишину – более тревожной, чем альтернативу. — Я воспользуюсь тобой, — говорит Тартар. — Ты останешься. — Что? — спрашивает Нил. — Ты закроешь двери за своими друзьями. Нил хмурится. — Ты позволишь им уйти? Тартар кивает, слегка наклоняя голову. — Пока ты остаешься здесь, со мной. — Что, тебе стало одиноко или что-то в этом роде? — говорит Нил, прежде чем подумать. — Я советую тебе не быть таким наглым. — Для этого уже поздновато. Прежде чем Нил успевает осознать, что происходит, он врезается в стену позади себя, что-то холодное давит ему на горло, сдавливает, пока не кажется, что оно вот-вот развалится само по себе. Он хватал ртом воздух, чувство, похожее на утопление, окутывало его чувства страхом. — Ты поможешь мне, — рычит Тартар, теперь он так близко к Нилу, что может видеть разницу между их внешностью – глаза Тартара темные, как черные дыры, зубы острые, как бритва, и черный язык, раздвоенный, как у змеи. Нил не видел, как он пошевелился, не слышал его. Но теперь он замечает, что то, что обхватывает его горло – это рука его отца, скрытая в тени, когти прокалывают кожу прямо под ухом, как следы укусов. — Или я уничтожу их всех. И я позабочусь о том, чтобы ты были достаточно сознателен, чтобы тебе казалось, что ты делаешь это сам. Рыдание вырывается из горла Нила, и он крепко зажмуривает глаза, чтобы они не наполнились слезами. Жалкий, слышит он, хотя и не уверен, кто это – его отец, его мать или он сам шепчет себе это на задворках сознания. — Мы заключили сделку? — шепчет Тартар, тень вытекает из его рта, окрашивая его дыхание в черный цвет. Темнота наползает на лицо Нила, как прохладный ветерок, пока не превращается в другую руку, сжимающую его челюсть до тех пор, пока ему не начинает казаться, что его череп треснет от такой силы. Нил втягивает воздух через нос, пытаясь убедить себя, что ему все равно – что он мог бы наблюдать, как сам высасывает жизнь из других кемперов, не задыхаясь от сожаления. Это не работает. Поэтому он шепчет в ответ – Да. * Глухой металлический лязг защелкивающейся дверной цепи раздается с отчетливостью похоронного звона. Нил на мгновение останавливается на краю обрыва, наблюдая, как лифт тащат все выше и выше, пока он не переваливает через окровавленный свод пещеры. Не имея возможности сосредоточить на этом свое внимание, Нил медленно поворачивается лицом к ордам безжалостных существ, которых сдерживал слабеющий теневой щит. Не имея плана побега, Нил понимает, что единственное, что ему остается сделать – это смириться с неизбежностью своей судьбы. Он знает, что не может надеяться выжить в предстоящей битве – он ни за что не сможет в одиночку победить своего отца и его приспешников – но он отказывается отдавать свою жизнь без боя, отказывается закрыть глаза и позволить этому случиться. Он будет стоять, пока у него не подкосятся ноги и не откажут легкие. И даже тогда он не выпустит из рук свое оружие. Итак, он делает последний вдох, впитывает спокойствие ока урагана и позволяет теневому щиту упасть. Передние ряды состоят из рядов драцен, чешуйки на их коже ярко-красного цвета блестят в затхлом воздухе. Нил принимает оборонительную стойку, держа по кинжалу в каждой руке, и ждет, когда они набросятся. Однако, к его удивлению, существа начинают опускать головы, сгибая колени и наклоняясь, чтобы прижаться лбами к земле. Монстры сзади следуют их примеру, каждый низко кланяется и не двигается с места. И среди шипения раздвоенных языков и акульих зубов раздается приглушенное бормотание мой господин, мой господин, мой господин. Прежде чем Нил успевает усомниться в этом, прежде чем он успевает даже осознать образ почтения перед собой, толпа впереди расступается посередине, образуя проход, по которому можно пройти. Затем земля начинает сотрясаться, и осколки земли звякают друг о друга, как драгоценные камни в шкатулке для драгоценностей. Осколки стекла начинают подниматься, карабкаясь друг по другу, как муравьи, пока не начинает вырисовываться какая-то форма. Нил понимает, что это его отец, еще до того, как становятся видны черты его лица; сделанная из стекла, вырисовывающаяся фигура выглядит как треснувшая статуэтка, хрупкая, и все же Нил знает, что верно обратное. Даже сам факт возникновения из земли – как феникс из пепла – служит суровым напоминанием о том, что Нил находится на его территории, что у него нет надежды на контроль здесь. Когда фигура полностью застывает, ее высота достигает почти десяти футов. Нил заставляет себя не отступать; несмотря на то, что он почти вдвое ниже его ростом, он отказывается показывать свой страх. Мрачный смех снова эхом разносится вокруг него – тот же мрачный смех, который эхом отдавался в глубине снов Нила с тех пор, как ему исполнилось три года. Нил сжимает кулак и решительно смотрит отцу в глаза. — Вот кем ты мог бы стать, — говорит его отец, хотя губы фигуры не двигаются. — Я думаю, я в порядке, — отвечает Нил резким голосом. — Спасибо, — добавляет он, хотя и не уверен почему. Он знает, что провоцировать одного из самых жестоких древних богов не очень хорошая идея, особенно когда он заперт в собственных владениях этого бога, но ему трудно держать рот на замке, когда он напуган. Рот Тартара приподнимается в угрожающей улыбке, растущая форма полумесяца выгравирована на стекле его лица подобно мерцающей ране. — Я же говорил тебе оставить эту дерзость позади, — снова раздается диссонирующий голос. — Здесь это тебе не поможет. Нил с трудом сглатывает. — Ты сказал, что воспользуешься мной. Я не понимаю, почему я должен быть вежливым по поводу того, что ты меня не убиваешь. — Ты должен быть благодарен. — Ну, а я нет. — Только потому, что твоя жизнь для меня дороже твоей смерти не значит, что мне нужно, чтобы твой разум был цел, — голос Тартара понижается до шепота, — Нил чувствует угрозу, пронизывающую эти слова, как будто это что-то физическое прижимается к его коже. — Умерь враждебность, — продолжает Тартар. — Или я заставлю тебя. — Почему я здесь? — спрашивает Нил, отказываясь соглашаться подчиниться. — Если ты думаешь, что я собираюсь помочь тебе с тем, что ты запланировал, ты ошибаешься. — Как я уже говорил, у тебя нет выбора. Тартар поднимает ногу, выглядя так, словно собирается броситься на Нила. Вместо этого он ударяет ею о землю, заставляя окружающих существ распластываться на земле, когда мир вокруг них начинает сотрясаться. Нил падает навзничь, его колени подгибаются, а земля под ним дрожит. Он пытается сориентироваться, пытается узнать частоту сотрясений, чтобы он мог привести свои конечности в порядок и подготовиться к следующему землетрясению, но Тартар снова ударяет ногой в землю, прежде чем он успевает это сделать. На этот раз земля раскалывается, трещина устремляется к Нилу подобно приливной волне, которой он не может избежать. Когда это обрушивается на него, он чувствует невесомость еще до того, как понимает, что падает. У него опускается желудок, руки мечутся в поисках чего-нибудь, за что можно было бы ухватиться, когда его мозг, наконец, замечает отсутствие твердой почвы под ногами. Шрам, который Тартар оставил на земле, раскололся, как очищенный апельсин. Две стороны оторвались друг от друга, обнажив открытую рану более глубокого уровня ада под ними. И Нил падает вниз, во тьму, в самую глубокую яму Тартара, не имея возможности спастись. * Первое, что Нил чувствует, когда приходит в сознание – это что-то грубое, прижатое к его спине. Мгновение, и его пронзает ясность; он прислоняется к выступу скалы, выступающему из основания утеса – он чувствует, как его зазубренные края впиваются ему в позвоночник, как сломанная кость. Второе, что он замечает, это то, что его руки связаны – веревка обвивается вокруг его запястий, как змея, так туго, что кажется, будто приток крови к рукам замедляется. Вокруг его живота тоже обмотана веревка; Нил напрягается, прижимается спиной к скале, чтобы набрать силу, но все, что он делает – это сжимает их вокруг себя, сжимая так сильно, что его легкие с трудом набирают достаточно воздуха. — Блять, — бормочет он себе под нос, и ему с трудом удается удержаться от того, чтобы в отчаянии не стукнуться головой о камень. Так глубоко, тьма угнетает. Не имея возможности двигаться, острая необходимость в том, чтобы остальные его чувства были в целости и сохранности, только подчеркивает панику, охватывающую Нила при осознании того, что он едва видит на три метра впереди себя. Он сжимает кулаки и снова дергает за веревки, привязывающие его руки к скале, но безрезультатно. Он понимает, что борьба только заставляет их сжаться сильнее, но не останавливается, не стоит на месте, позволяя панике снова захлестнуть его, когда он осознает тщетность своей борьбы. Кажется, тщетность всего этого сокрушает его. Жертва его матери, его обучение, навыки выживания, которые он оттачивал на протяжении всей своей жизни. Ирония судьбы заключалась в том, что его последние мгновения пройдут в том же месте, где его мать узнала о своей судьбе, от рук того, кто проклял ее сыном, которого она не хотела. Нил не знал, что с ним случится, но он скорее покончил бы с собой, чем позволил Тартару использовать себя. Он не знает, как долго сидел там в ожидании, прежде чем его зрение начало привыкать к темноте. В этот момент он различает очертания двух фигур на краю скалистой расщелины. Очерченные силуэтами из-за недостатка света, они кажутся состоящими исключительно из теней. При звуке усиленной борьбы Нила со своими путами фигуры поворачиваются в его сторону. Нил издает звук, нечто среднее между ворчанием и хныканьем, когда они начинают пробираться к нему по неровной местности. Одна из фигур – та, что пониже ростом – отец Нила; когда они приближаются, черты его лица становятся более отчетливыми, и, опять же, это все равно, что смотреться в зеркало. Рыжие волосы, веснушчатое лицо. Однако черные глаза выдают в нем нечто другое. Другая фигура следует за его отцом, немного выше ростом, с черными волосами и римской цифрой 'один', напечатанной на коже чуть ниже его правого глаза. — Черт, — произносит Нил, быстро переводя дыхание. — Рико Морияма, — говорит он громче, когда ухмыляющееся лицо фигуры проступает из тени. — Значит, ты помнишь меня, — говорит Рико. Он продолжает двигаться вперед, пока не оказывается достаточно близко, чтобы присесть у ног Нила. — Как я мог не помнить, — выплевывает Нил, слова царапают небо у него во рту и проскальзывают сквозь зубы. Он ясно помнит Рико; маленького мальчика, который скрывал свою жестокость так же, как другие скрывают свое сердце; мальчика, который держал девятилетнего Кевина прикованным к своим ногам только по той причине, что получал удовольствие от вынужденного подчинения. — Я вижу, у тебя не очень хорошо получилось держать Кевина взаперти. — Значит, ты знаешь, с кем путешествовал, — отвечает Рико. — Это твоя вина, что Кевина забрали у меня. Твое прибытие в лагерь Юпитера вызвало много разговоров, Натаниэль. Очевидно, твои дяди сочли нужным отправить предателя в Греческий лагерь. Они придерживались мнения, что, возможно, Кевин, в конце концов, не был сыном Нептуна. — Туда ему, блять, и дорога, — голос Нила хорошо сохраняет свою резкость, даже когда руки Нила не в состоянии довести дело до конца. Это одна из его самых сильных сторон, но мать всегда говорила ему, что однажды из-за этого его убьют. Нил мог только надеяться, что сегодня будет именно тот день. Рико вздыхает, как будто разочарованный. — Твой отец говорил мне, что за время твоего отсутствия ты отрастил себе язык. Должен сказать, я скучаю по тому времени, когда ты прятался за ногами своей матери. Ты был таким милым, когда не мог сопротивляться. — Мне было семь. — Это не моя забота– — Этого достаточно, Рико, — голос Тартара прорезается между ними, как нож. Рико встает, слегка отступая от Нила, чтобы Нил мог еще раз увидеть своего отца, прислонившегося к скале всего на расстоянии вытянутой руки. — Чего вы хотите от меня? — спрашивает Нил. — Могу я сказать ему, милорд? — говорит Рико, наклоняя голову вниз в знак уважения к Тартару. Тартар просто пренебрежительно машет рукой, и Рико ухмыляется. — Я собираюсь стать телом-носителем для моего господина, — говорит он, понижая голос до шепота, который он произносит прямо в ухо Нилу. Нил чувствует, как его теплое дыхание касается его щеки, и пытается отодвинуться. Однако веревка вокруг его живота и груди удерживает его неподвижно, и Рико поднимает руку, чтобы повернуть челюсть Нила лицом к себе. — Я искупался в Стиксе, но силе милорда нужно нечто большее. Моя неуязвимость помогает, но мне нужно больше. — Какое это имеет отношение ко мне? — Ты и есть это 'больше'. Нил снова пытается вырваться из хватки Рико, но Рико держит крепко, усиливая хватку до тех пор, пока Нил не убеждается, что следы пальцев останутся у него на челюсти, как клеймо. — Я выпью твою кровь, — улыбается Рико. — И я стану достаточно могущественным, чтобы воплотить повелителя ада. — Зачем? — Нил шипит. — В чем смысл всего этого? Рико смеется. Этот звук разительно отличается от смеха Тартара; там, где смех Тартара приглушен, пронизан скрытой жестокостью, смех Рико граничит с маниакальностью. Без сомнения, это знак безумия, которое он заслужил в своем рабстве в Тартаре. — Разве ты не видишь, — говорит он. — Великое пророчество выходит на свет. Установится новый мировой порядок, и я буду тем, кто приведет его в движение. — Умирая, ты имеешь в виду. — Это не смерть – стать тем, кем мне было суждено стать. — Тебе было суждено стать марионеткой, — говорит Нил. — Тебе было суждено поверить в ложь о твоей собственной силе, которая убедила тебя выпустить эту силу. — Посмотрим, так ли это, когда я возьму тебя в качестве своей игрушки после конца света. — Ты бредишь. — Этого достаточно, — снова прерывает их разговор Тартар. Он кладет руку на плечо Рико, чтобы оттащить его от Нила, и Рико легко уходит. Он опускается на колено в глубоком поклоне перед Тартаром, низко опустив голову, так что его подбородок касается груди. — И жалкий тоже, — добавляет Нил, не сводя глаз с Рико. — Я сказал достаточно, — говорит Тартар. Он поднимает руку в том, что кажется умиротворяющим жестом – жестом, призывающим к прекращению огня между ними двумя – но вместо этого подзывает тени к себе. Обернув их вокруг ладони, он прижимает ее ко рту Нила, другой рукой придерживая его затылок, чтобы Нил не пытался вырваться из его хватки. — Следи за тем, что говоришь, мальчишка, или я вырву у тебя язык. Нил хмыкает, когда его отец в последний раз толкает его головой, прежде чем отпустить. Тени остаются натянутыми на губы Нила, закрывая их и не смягчаясь. Нил пытается призвать свои собственные способности на помощь, но что-то отнимает у него силы, и от этих усилий у него кружится голова. — Давай начнем, Рико, — говорит Тартар. — Пока он спокоен. Рико смеется над этим и достает кинжал из ножен, пришитых к нижней стороне его рубашки. Он встает и приближается к Нилу, как хищник подошел бы к добыче, попавшей в ловушку. С уверенной легкостью человека, знающего, что он может наесться досыта, не затрачивая усилий на охоту. — Помни, Рико, — добавляет Тартар, когда Рико хватает Нила за правую руку. — Ровно столько, чтобы наполнить флакон. Недостаточно, чтобы убить. — Да, мой господин, — кивает Рико. А потом он режет. * На какое-то время Нил погружается в раздумья. Боль в его руке не совсем невыносима – всего лишь укус пчелы по сравнению с травмами, полученными Нилом в прошлом. Но лезвие было чем-то покрыто, чем-то холодным, что просочилось в новый порез на предплечье Нила и хлынуло в его кровь. Что-то, что заставляло его так невыносимо уставать, что его веки казались намагниченными. Бороться с желанием позволить им закрыться было почти невозможно. Краем глаза он различает размытые очертания Рико, когда тот подносит к губам алый флакон. Он видит, как тот пьет, видит, как он давится, видит, как он падает к ногам Нила. А затем другая фигура – сделанная из жжено–красного и с гладкими конечностями – натягивает сверкающую золотую ткань на тело прямо перед ним. Когда Нил моргает снова – ощущение сонливости немного спадает. Он чувствует, как капли его собственной крови медленно стекают по руке, как вода по оконному стеклу после ливня. Жаркая атмосфера лижет его кожу, и его собственный пот бисеринками выступает у него на лбу, как будто он пробежал марафон. — Что ты наделал? — шепчет он, и его голос звучит хрипло. Как будто он кричал. Тартар только улыбается и прижимает палец ко лбу Рико. Затем он начинает растворяться в тени, заполняя рот и ноздри Рико струйками черного дыма, пока от него ничего не остается, и остаются только Рико, неподвижно лежащий под золотистой тканью, и Нил, привязанный к скале. А потом Рико просыпается. * Когда Рико встает, он держится по-другому. Вместо напряжения, сковывающего его фигуру, его походка расслабленная, спокойная. Он выглядит почти так же, за исключением того, что чернота его радужек впиталась в белки глаз, оставив под веками полуночные лужи. Рико переворачивает свои руки, осматривая ладонь, а затем тыльную сторону ладоней. Он проводит пальцами правой руки по левому запястью, как будто проверяя пульс. Признак смертности. Нил не уверен, найдет ли он его – теперь, когда его бессмертный отец пребывает в смертном теле, перевесит ли бессмертие смертный сосуд? Очевидно, удовлетворенный своим осмотром, Тартар тянется за золотой тканью, сворачивает ее и аккуратно кладет рядом с камнем, к которому привязан Нил. Затем он опускается на корточки до уровня Нила, впиваясь черными глазами в его собственные. — Ты собираешься убить меня сейчас? — спрашивает Нил все еще приглушенным голосом. Тартар напевает баритоном, который отражается от окружающих их скалистых стен подобно отдаленному эху туманного горна. — Нет, — говорит он. — Ты мне еще пригодишься. Нил кивает, и его голова безвольно опускается на плечо. Усталость отдается в его черепе вместе с неровным сердцебиением, тяжелая барабанная дробь отдается в ушах, затуманивает зрение. Он не просит у отца дальнейших объяснений, у него нет сил. Он думает, что тот все равно расскажет ему, в конце концов. — Это тело долго мне не протянет, — говорит Тартар, когда Нил молчит. — Твоя кровь не может зайти так далеко. Ты должен стать моим следующим сосудом. Твоя сила настроена на мою; она станет для меня постоянным домом. — Тогда какой был смысл использовать Рико? — спрашивает Нил. Отсутствие паники встревожило бы его, если бы он вообще мог что-то чувствовать. — Потому что для того, чтобы я полностью завладел телом, стал этим человеком, они должны быть готовы, — отвечает Тартар. — Значит, тебе крышка, — говорит Нил, и усталая улыбка расползается по его лицу. Тартар снова гудит. — Не совсем. Видишь ли, теперь я могу уйти отсюда. Тело Рико может пересечь границу, которая удерживает меня здесь. Итак, мы с тобой отправимся в путешествие к реке Лете. Мы посмотрим, как долго сможет продержаться твоя сильная воля, когда ты даже не будешь помнить, кто ты такой. Нил заставляет себя выпрямиться. Покалывание в руке теперь превратилось просто в тихую мелодию, нежную песню, доносящуюся до его плеча. Он берет себя в руки, расправляет плечи, насколько это возможно, все еще держась руками за заднюю часть скалы. А потом он откидывает голову назад, ударяясь черепом о зазубренный камень – снова, снова, снова. Почему в тот момент, когда он больше всего в этом нуждается, он, кажется, не может умереть? Тартар только смеется. — Хорошая новость в том, Натаниэль, — говорит он, в его голосе все еще слышится смех. — По крайней мере, ты не будешь присутствовать, когда я разорву на части все и всех, кого ты любишь. Затем он хватает Нила, прежде чем Нил успевает ударить его по голове в четвертый раз. В ушах Нила все еще звенит, и он чувствует, как что-то теплое стекает по его затылку. Его дыхание прерывается, когда он втягивает воздух в грудь, но это доказательство того, что он все еще жив. Доказательство того, что его жертва ничего не значила. Жертва его матери ничего не значила. — Тогда покончи с этим, — выплевывает Нил. — Пока нет, — говорит Тартар. — Сначала мы должны забрать кое-кого еще. Он ждет нас в Римском лагере. Он щелкает пальцами, и они исчезают. ⠀