Остров.

Предисловие.

Я блуждаю по лесу, боясь ступить не туда, куда надо. Правда, я не знаю куда мне идти – а потому, любое мое действие обречено на провал. Я устал: ноги подкашивает, гул в ушах затмевает рассудок. Походу, свернул с пути верного.

***

Каково это, быть убитым? Облегчение ли? Или же тягота, что утаскивает в самые недра? Наверное, ни то, ни другое. Чувство облегчения, как и вины, приходит с ощутимым действием, коих сделать умерший не способен. И что же ты сделал бы, если мог? Умер ведь – проиграл игру в жизнь, неудачник. Таким только и остаётся, что... А что остаётся? Ладно, думаю, это не так важно. Долой сторонние рассуждения. Главный вопрос, всё-таки, был другой. Действуя согласно известной методике пяти вопросов на W, стоило бы попытаться понять порядок вещей. Это займет бренное сознание, пробудит так необходимую мысль, помогая ориентироваться в среде, дабы наконец осознать порядок вещей, смысл всего несущего. Первое. "Who?" Кто я? Не знаю. Умер человек, и, что от него остаётся? Осадок, слишком жалкий, чтобы зваться тем же именем. От личности остатки, характера нет – в душе некая пустота, то ли от того, что ощутил смерть и изменился резко, то ли из-за неспособности более влиять на окружение, строить судьбу. Сломленный ли? Не знаю – определить нынешнее состояние сложно, поскольку толком ничего и неизвестно. Но, однозначно, не в расположении духа, как бы то иронично в концепте ситуации ни звучало. Хорошо то, что имя помню. Эдвард Вельч. Правда, и тут воспоминания окутаны смутной – и неизвестно, принадлежу ли я к нему, или нет. Я мыслю, следовательно существую. А значит, хоть какая-то часть осталась после того рокового выстрела, что размозжил мозги по полу. Второе. What? Что я? Думаю, вопрос схож с первым. Но, здесь уже, оперируя фактом смерти, можно смело заявить – я дух. Человеческая культура в большинстве своем завязана на духовном и неосязаемом, от того после смерти только он и остаётся – по крайней мере, так принято считать. Мол, телесная оболочка умирает, а дух, не являясь зависимым от материи, остаётся, как тень былого живого. Судя по всему, я дух – под описание подхожу, раз даже идентифицировать себя не могу, настолько сложен для человеческого разума. Всё даётся с трудом, ровно как и попытка ощутить, понять собственную природу. Да, видимо даже порадоваться факту самоопределения не смогу – уж больно жалким кажусь. Хотя, если так подумать, то даже мое самоопределение зависит больше от религии, нежели от выводов – ведь именно она формирует взгляды на подобные абстрактные вещи. Видимо, потому я и думаю, что я дух. Зря, наверное, в последнее время много читал о реинкарнации, раз даже сейчас подумываю об этом. Третье. "Where?" Где я? Не знаю. Ничто не видно, глаз-то нет. Как и ушей, и носа. Потому даже свой факт существования можно поставить под знак вопроса. Пространство ли это, или ещё что-то – одному богу известно. А бога, как многие знают, никто ещё и не видел и не встречал – потому, узнать, где я, будет даже сложнее, чем найти ответы на предыдущие вопросы. Получается, я не очень-то и знаю ни то, кто я, ни то, что я, и даже о своем местоположении не осведомлён. Ситуация плачевная, но рассуждение от этого прерывать не стоит. Четвёртое. "When?" Когда я? Какой сейчас час? Наконец, то, хоть где-то можно отталкиваться от определённых точных чисел – память, наконец, потихоньку начала проясняться. Кажется, надо почаще думать, может тогда и на другие вопросы ответ найду. Когда я проснулся, на часах было около десяти или одиннадцати часов. То было днём позже запланированного выступления, а значит, если сцену установили в двадцатых числах сентября, то сейчас двадцать пятое сентября, примерно обед. Но, и тут ощущается, что что-то не так. Потерянное ощущение времени, исчезнувшее с остальными чувствами, никто не возвращал – а потому, неизвестно, сколько времени прошло с момента, как бренное тело упало на пол, с дыркой в голове. Да, наконец-то! Подумав об одном, я вспомнил более важные вещи. Возвращаясь к вопросу о моей самоидентификации – я Эдвард Вельч. И, судя по всему, я перешёл кому-то дорогу, раз в итоге меня застрелили. Был ли то Итан, чей чемодан я взял, или владелец отеля может чего натворил – одному богу известно. Но, сам факт того, что память возвращается, радовал, и ненадолго я даже отвлёкся от той гнетущей мысли о том, что я умер. Кстати, раз я умер, то... Пятое. "Why?". Почему я здесь? Почему я могу мыслить, и почему такое ощущение, будто я нахожусь где-то, способен что-то да сделать? Это лимбо, или поля пшена из Египетских преданий? Быть может, божий суд? На пейзажи из "Божественной комедии" Данте не походит, а значит можно с облегчением вздохнуть. В противном случае, попади я в ад, меня бы мигом в ледяное озеро сбросили. В самый нижний, девятый круг. Хотя не, я, кажется, гиперболизирую. К девятому кругу отправляют худших из худших, ибо там, на дне озера ледяного, покоится Люцифер. Хотя, чего это я верю в присказни старика Алигьери? Да и зачем я думаю об этом? Не надо ли мне сосредоточиться на более приоритетных мыслях?

***

Стоило Эдварду только об этом подумать, как темный мрак, что окружал его, мигом обратился в белый простор, и в нем наконец появилось нечто кроме потока мыслей. Не сказал бы, что белоснежно белый – будь так, глаза бы мигом закрылись. А тут, от непривычки лишь слегка сомкнул веки, да и только. – Стоп, глаза? А... – посмотрев вниз, рыжий обрадовался до степени изнеможения. И ноги, и руки, и даже одежда на месте была. Единственное, чему Эд был не рад – так это пятнам собственной крови, что подтверждали факт смерти, и напоминали неприятный прецедент утра этого дня. – А где я? – с непривычки произнес он мысли вслух, пытаясь пошевелить ногами. Те, в свою очередь, лишь беспомощно болтались, не в состоянии зацепиться за что-то, ощутить почву. Поверхности нет. Под ногами пустота, и лишь собственный голос эхом отдается в голове. Казалось, подобные ощущения он испытывал в звукозаписывающих комнатах, не отражающих ни единого звука. Правда, здесь это ощущение пустоты и одиночества обострялось до незримого абсолюта. С возвращением тела вернулся и гнев, а с ним и другие эмоции. Пылающая ярость ко всему сущему, что в прошлой жизни привело к смерти. Продажный владелец бара, Итан, всё и даже больше вызывало некую слепую ненависть, от которой хочется кричать, рвать и метаться в безумной агонии. Эдвард закричал в пустоту, схватившись за голову. Рев, жуткий и всеобъемлющий, казалось бы, никем не услышанный, издавал он, разрывая связки. Зато тяжесть на душе потихоньку исчезала, вместе с этим обращая яростный возглас в истеричный смех, пришедший с осознанием бессмысленности собственного бытия на почве необратимости случившихся последствий. Белый свет, исходящий от пустоты вокруг, становился всё ярче, нарастая в гармонии со смехом. Наконец, он поглотил всё, вновь сменяя пейзажи на нечто иное, новое для восприятия. Запахи. Звуки. Цвета разные. Всё заполнило округу, посреди которой стоял рыжий юноша, с безумной ухмылкой на лице. Покрасневшие от слёз глаза оглянулись, дабы рассмотреть всё вокруг. Лес. Полный шумов, живой и дышащий по-своему, он разительно отличался от чёрных и белых пустот. Прекрасен всем – и шелестом листвы в такт с дуновением ветра, и щебетанием птиц, что сливалось в единую мелодию природного торжества. Лучи яркого, жёлтого света пробивались сквозь кроны сосен-великанов, освещая округу в той степени, чтобы глаза чувствовали себя комфортно, не раздражаясь от одного вида. Вытерев их рукавом рубашки, Эд встряхнул головой, в надежде, что лес не исчезнет, как какая-нибудь галлюцинация. Оглянулся. А тот стоит, величеством своим сломив сомнения в голове духа. Неужто, крик души услышан был, и призван Эдвард в реальность? Стоило ему только об этом подумать, как в глаза бросилась одна деталь, которую, по-хорошему, стоило заметить задолго до. Тело горит, и это не метафора. Поверхность окутало неестественно чёрное пламя, обжигающее не сколько саму кожу, сколько глубины телесной оболочки, будто бы изнутри сжигая. Попытался сдуть его, смахнув рукой. А пламя не утихло, лишь обдало ладонь, распространившись пуще прежнего. Причем, стоило Эду раззадориться по поводу данного недуга, как тот, согласно закону подлости, усилился. Быть может, в лесу есть ручей иль вода, способная потушить пожар? В надежде на подобный исход юноше не оставалось ничего, кроме как ринуться в бег, судорожно оглядываясь на любой шорох, хоть чем-то напоминающий журчание воды. В конце концов, беготня по лесу к необходимому результату не привела. Вокруг сгущался туман, и в чаще становилось всё сложнее ориентироваться. Увидел было свет вдалеке, между деревьев. Как мотылек, ведомый собственным интересом, побежал в сторону к источнику света. Подойдя ближе, разглядел нечто странное, пугающее одним своим присутствием. Исполинских размеров рыбина, с ярко светящимися глазами, будто плыла по воздуху, и издавала странный гул. Озадаченный и слегка испуганный рыжий решил побежать в другом направлении, подальше от загадочного карася. Ведомый своим слухом, а также обострившимся чутьем, Эдвард, пробираясь сквозь туман, набрёл на величественное, огромное древо, стоящее обособленно от остальных. Мало того, что это дуб в сосновом бору, так ещё и такой массивный. Казалось, он спокойно может выдержать любой ветер, даже не вздрогнув. Хотя, больше волновало не само растение, а то, что находится на нем. Среди зелени листвы, и ветвей мощных, подобно лиане обвивая и образуя сплетение, похожее на сеть, на дереве находился белый змей поразительной длины. Голова его размером с две человеческие, свисала, смотря на Эдварда сверху вниз. – С-с-сдраствуй, с-страдалец. Долгий же ты путь прошел в с-с-скитаниях, не так ли? – прошипела тварь. Голос странный. Ни женский, ни мужской. Необыкновенен собственным звучанием, он резонировал с душой, не оставляя безразличным. Больше всего важно не это, а то, что данный зверь разумен. Разумное существо, первое на пути юноши после смерти. Ещё и выглядит так, будто знакома с местной реалией в роли обывателя, раз уж называет скитальцем того, кого видит впервые. Не знать же ей, сколько бродил Эдвард в поиске ручья – а потому, можно подумать, что её выражения основаны на отсутствии встреч ранее. – Кто ты? Хотя, нет. Важнее... – в порыве собственных страстей, Эд властно рявкнул в сторону устрашающего зверя, правда тут же одумался, погрузившись в мысли с головой. Что надо спросить в первую очередь, и надо ли вообще? Казалось, вся эта дилемма разрывает сознание, порой вынуждая душу кричать от боли, будучи в неведении, столь губительном и жгучем. – Решилс-с-ся, путник? – торопила змея, покачиваясь из стороны в сторону, аки маятник гипнотизёра. – Да, да. Расскажи мне, где и когда я нахожусь, тварь, – набравшись решительности, Эдвард, не изменяя собственной грубой манере разговора, спросил у искусителя то, что больше всего тревожит его. Немного погодя, змей опустил голову на уровень с собеседником, и, подумав с секунду, ответил, – А с-с-сачем мне тебе говорить? Ты ведь скоро с-сгоришь буквально на моих глазах, так зачем тебе что-то с-с-снать? Вопрос не из ровного места, но само нежелание змея отвечать, давать какую-то конкретику испытывает терпение Эда. Сгорит? Это метафора неудачная, или он чёрное пламя имеет в виду? Кто он вообще такой, чтобы так надменно отказывать, указывая на мнимую жалкую сущность собеседника? Подобные мысли, пропитанные пылающей яростью, не собирающейся затихнуть, подталкивали к действиям, решительность которых зашкаливала. Эдвард обхватил голову змея руками, прижавшись к ней максимально сильно, насколько позволяла ширина объятий. – Если уж я всё равно обречён, ты сгоришь со мной, чудище! – решительно прокричал юнец. Недолго длилось ликование гения – не прошло и пары секунд, как змей будто бы стал неосязаемый, словно призрак. Или, правильнее сказать, что это именно рыжий стал таковым? Земля под ногами, ранее казавшаяся столь твердой и надёжной, перестала ощущаться таковой. Снова то ощущение, преследовавшее в белой пустоте. Чувство беспомощности, неминуемого падения сквозь мирскую ткань. Как бы он ни цеплялся, рука лишь проходит насквозь, оставляя за собой лишь гуляющий ветерок. Даже говорить стало разительно сложнее – открыл рот, но воздуха в лёгких нет, и нечему колебаться, превращаясь в звук. Но даже обращение в нематериальную сущность не избавило от огня, всё также ужасающе обжигающего. По ощущениям, оно стало пуще прежнего, и теперь что ни движение, то боль, схожая с той, когда касаешься кожей о раскалённый до красна утюг. – Видишь ли, пламя гнева давно сожгло твою оболочку, вот ты и падаешь ниц. Так и собираешься сгинуть, обратив себя в пепел? – иронизируя насчёт того, как человек буквально роет себе могилу, спросило оно. Что ответить – насущный для Эдварда вопрос. Быть может, ослеплённый ненавистью, он уже и мыслить разучился, оттого для него такая лёгкая дилемма кажется тем, над чем стоит подумать? Вовсе нет. Доверия у него просто нет – ни к себе, ни, того более, к неизвестной сущности, явившейся из ниоткуда. Хотя, какое доверие, раз уж всё это по ту сторону гроба? Здесь сначала разобраться бы, а не о призрачных понятиях размышлять. – Р-р-р-я! Ладно, ладно! Я спокоен, и мне нужна твоя помощь, змеюга. Спаси меня! – переступая собственную гордыню, рыжему пришлось усмирить пыл, охладить голову и принять решение, не столь мудрое, сколь своевременное, подобное принятию себя в данной перспективе. Правда, даже в такой ситуации самим собой быть не перестал – по надутым щекам и отведённому в сторону взгляду можно понять, что обижен он не меньше, чем до этого, просто старается скрыть это. Смотря на всё это со стороны, змеиная сущность выдала ехидный смешок и, высунув язык, проговорила: – С-с-слушай, я не могу просто так взять и помочь тебе. Но, чтобы продолжить разговор, одолжение сделаю. Сию же секунду тварь сщурилась, видимо, напрягаясь. Чешуйчатый лоб сморщился, глаза сконцентрированы на человеке, и, казалось, пронзают своим взором, смотря прямиком в закоулки души. От такого по телу пробегает неприятный холодок, и кровь стынет в жилах. Подобные ощущения, вероятно, испытывает лишь добыча, стоящая в непосредственной близости от своего жнеца. Оказывается, холод возник не только от ощущения на себе пары змеиных глаз. Заметил Эдвард это нескоро – стоило ему только обернуться, как в глаза бросился факт исчезновения пламени, ранее окутывающего всё тело, с головы до пят. С огнем исчезла и жгучая боль, что тоже есть камень с плеч, приятный и в то же время пугающий – раз уж змея способна и на такое, то, какого ещё чуда можно ожидать от договора с ней? Вопросы без ответов, сомнения от принятых решений и страх неизведанного сложились воедино, встав комом у горла – и, вместо благодарности, Эд мог лишь молча созерцать магию во всей её красе. Змея подобная реакция не то чтобы обрадовала, сколько озадачила. В бездонных глазах блеснула искра недовольства. – Я тебе такое одолжение сделала, а ты даже не поблагодарил? Давать возможности на ответ не решилась, поскольку тут же продолжила, – Хотя, чего ожидать от души, коей неведомы устои перепутья. Забудем о приличии, я бы предпочла перейти к делу. Задавай любые три вопроса, плату за ответы на них я решу сама. Не сказала, а отрезала – тут и диктовать свои условия Эдвард был бы не способен, поскольку на душе лежало ощущение того, что ему делают огромное одолжение. Даже начать грубить, соответствуя собственной слепой воле, не стал – сразу же задумался о том, чего бы такого задать, дабы впоследствии не терзаться сомнениями. Быть может, стоит узнать, где находимся? Или же попросить поведать о том, что случилось с телом? Аль может подумать подольше, покуда ничто не торопит? Мысли разрывали голову, поскольку были они равно хороши. Любое сведение о мире, любой клочок казался безмерно важным, словно сейчас у Эда была возможность не просто помочь себе, но и начать относиться к чему-то большему, нежели весь мир и вся прошлая жизнь. Откроет ли неизвестный змей тайны мироздания, сорвёт ли полотно, за которым золотое руно? Раз уж он способен видеть то, что на душе лежит, то от него стоит ожидать всего, что угодно. Или нет? Явился ли в лесу он по случайности, аль по воле этой твари чешуйчатой? Является ли всё, что перед глазами, реальным? Что здесь истина, и кому верить? Хоть ноги и ощущали под собой твердыню, ощущение невесомости, всеобъемлющей иллюзии оставалось. Душа так и не верила в окружающее и даже в себя. Эдвард ли я, или это самовнушение на основе мимолётных мыслей, вырванных из потока? Всё сложно до абсурда. Но изначально ведь было просто! Жизнь прошлая оказалась такой банальной, по сравнению с трудностью выбора, вставшего ныне. Естественно – у жизни-то есть правила, известные всем. К ней готовили с детства, и мудрость старших впиталась в корке мозга, позволяя на уровне подсознания осознавать происходящее. К ситуации после смерти никто не готовил, ибо никто из тех, кто её испытывал, назад не возвращались. Можно ли в таком случае назвать себя новорожденным? Чем это не правда – всё ведь столь незнакомое, и лишь образы схожи с чем-то ранее прожитым. По лбу скатилась одинокая капля пота, холодного как лёд. Взгляд рыжего сосредоточен пуще прежнего, и в то же время от смотрит не на одну определенную вещь – глаза открыты для того, чтобы не терять связи с действительностью, мысли же поголовно забиты поставленной задачей. Время тут течёт иначе, потому сказать сложно, сколько Эдвард неподвижно простоял на одном месте, лишь изредка почесывая подбородок. Змей протяжно зевнул, раскрыв пасть на все 180. Взор хищнический исчез, и на лице твари неземной читается усталость, возникшая от длительного лицезрения "мыслителя–тугодума". Только белоснежно белые веки сомкнулись, как на весь лес раздался отчаянный возглас. – А-а-аргх! Ладно, я решил! – смесь раздражённости, решительности и пассивной агрессии вылилась из человеческих уст, растворившись в лесной чаще. Стоило Эдварду, наполненному эмоциями, повернуться к змею, как взгляды их встретились, рождая в человеческом разуме сомнения о том, стоило ли бросать подобное заявление сейчас. Секундой позже пришло осознание того, что поздно отклоняться. Этот момент, этот поворот и встреча с проблемой лицом к лицу, всё это было шагами в пустоту, которые не должны остаться без смысла. Потому, он начал. – Великий Змей, мне надобно знать, как тебя звать, и кем ты являешься. Сочти эти две просьбы как первый вопрос. Змей удивлённо раскрыл веки, не прерывая зрительного контакта с человечком. – Принимаю твою волю. Меня с-с-свать Оарфиш, я с-с-стальная королева. Вернее, дух былого величия, питаемый ненавистью всех поверженных мною. Ответ лоснится высокомерием, и звучал он так, будто это некое низкопробное фэнтези. Верить в то, что это правда, однако, приходится, ибо иных вариантов нет. Кому тут ещё поверишь, ежели кроме данного змея в округе лишь безмолвные белоствольные да дубы? – Ладно, понял. Оарфиш, королева, расскажи пожалуйста, где мы и как сюда попадают. Надеюсь, твой великодушный лик позволит счесть и эти просьбы за одну, – своей шутливой манерой речи мужчина собрался было разрядить обстановку. Змея продолжила снисходительно обращаться к мелкому существу перед ней. – Это два разных вопроса, а потому на каждый из них я отвечу с должной степенью ответственности, – стоило Оарфиш сказать это, как послышался лёгкий скрежет зубов, исходящий от Эдварда. Он зол тем, что просьба не исполнена – но больше всего, зол он за то, что поделать ничего с этим не может. Остаётся лишь слушать то, что скажет великое и ужасное существо. – С-с-сейчас мы в переплетении миров, многос-с-с-слойном и необъяс-снимом во всём своём великолепии. Один из крупных с-слоёв этого многогранного безумия называется лесом белос-с-с-с-с-снежных снов. Тут, собственно, ты и нос-с-силс-ся, в поиске помощи. Повезло, что встретил меня, а то так и сгорел бы, или того хуже, стал жертвой местных неразумных тварей. Попадают в данное место жадные люди, которые умерли в агонии, цепляясь за любую возможность прожить чуть дольше. Духами из них, конечно, становятся только те, у кого осталась сильная волевая личина, без привязки к телу, способному к самоосознанию. Эта информация бесполезна. Ей нет практического применения, по крайней мере в ближайшей перспективе. Откровенно говоря, от сказанного даже осознание окружающей реальности не поменялось. Неизвестные термины, сродни тела, способного к самоосознанию, пугают своей интерпретацией, и ничего более не дают. – Хм-м, понятно, – отведя взор куда-то в сторону, произнёс человек, – Так, на свои вопросы я ответ получил. Выдвигайте свои условия, ваше чешуйчество. Я готов на всё, что угодно, лишь бы не находиться в этой глуши дольше пары минут. Змея слегка улыбнулась, что заметно по уголкам рта, что двинулись впервые за долгое время. – Польщена тем, что у нас одна цель. Но долой лишние разговоры, времени у нас в обрез, – тряхнув головой, произнесла сущность. В то же мгновение из воздуха материализовался свиток и расстелился он прям у ног человеческих. Первое, что бросилось в глаза – длина. Пергамент с пару метров вдаль, и шириной с предплечье, полностью исписан невнятными иероглифами, одна лишь невнятная черта в конце полупустая. Судя по оформлению, документ больше на договор смахивает – две подписи необходимы, одна из них заранее внесена. Прочесть? А смысл, если в любом случае надо подписать? Потому, не задумываясь, надкусил заусенец на пальце, дабы кровь вырвалась наружу. Приложил окровавленный палец к месту, где должна быть печать – иного метода подписания без наличия чернил не нашел. Потому, решительно подписал контракт кровью, надеясь на то, что всё пройдёт и так. – Я готов на всё, лишь бы не видеть больше этого леса. Каждый раз смотрю и будто заново сгораю. Тварина, в свою очередь, не сдержав смеха, раскрыла пасть и протяжно зашипела. – Каково терпение! Сию же секунду, успокоившись, змея продолжила: – Ладно, если ты готов на всё, значит ты не будешь сожалеть о выборе. Поздравляю тебя, сегодня твой второй день рождения. В ту же секунду окружение затмила ослепительно белая пелена. Земля под ногами, ровно, как и всё окружение, исчезло, погрузив бренное рыжее тело в невесомость. Ни тебе взлётов, ни падений, лишь неуклюжее барахтанье посреди пустоты. Или нет?