Шестое мая 2022го года, примерно 23:00

Удар. Причём очень сильный. Совершенно не похожий на то, что можно испытать, когда тебе засветили ногой в ухо или встретили из школы толстой книгой в лоб. Это то, что можно было бы испытать, если бы кто-то вскрыл одним махом тебе нутро и вырвал кишки, не давая потерять сознание. Кстати, сознание он потерял. На три секунды. Чудовищная выдержка не дала даже выронить телефон, но мир сузился до точки, рот пересох, свело все сосуды разом. Пролилось по телу и осело в коленке. Пульсом поползло по нервам вверх, достигнув отключившегося разума, вернуло способность соображать и действовать. — Мне надо уехать. Срочно, — быстро чеканит, стягивая тренировочную ветровку, — Сегодня не вернусь. И раньше, чем кто-то выдвигает предположение, что стряслось, Кессье открывает новостную ленту и тоже теряет дар речи на мгновение, а затем находит в себе силы произнести: — Райола умер… Теперь, похоже, на самом деле. *** Первый раз в этом доме Анте оказался в начале весны 2020-го года, на самой заре пандемии. При попытке вспомнить, что его туда привело, в голове расползался густой туман. Это не было празднование новоселья. Несмотря на то, что дом был новым, купленным в паре районов от того, где Златан жил дальше, новосельем переезд сюда он не называл и гостей не звал… Потом было ещё несколько приездов. После локдауна, с почти праздничным ужином из покупной китайской еды, со знакомством с детьми и женой. Для Анте наблюдение за чужими семьями всегда было чем-то странным. Дети его самых близких друзей в сборной были ещё довольно маленькими, и воспринимались чем-то потусторонним, не связанным с человеческим существом. Хорошо это или плохо, но Анте не любил малышей, хотя те не отвечали ему в этом взаимностью. Крупный мужчина с кристально-чистыми светлыми глазами казался всем детям поголовно безопасным и милым, а, значит, приходилось то катать машинки, то плести косички, то чинить что-то, то пить воображаемый чай из кукольных чашечек, валяясь на розовом ковре… Нельзя сказать, чтобы раньше Анте не сталкивался с подростками, но чтобы настолько близко… Деликатный и улыбчивый, старший Максимилиан был похож на отца, если бы тот был кудрявым блондином. Этническим шведом, другими словами. Упрямый очкарик Винсент — мамин портрет — долго молчал, внимательно слушая взрослых, но, едва ему дали слово, выдвинул интересную теорию, поднявшую его в глазах гостя на невероятный уровень. С тех пор тут многое изменилось. Изменилось в их отношениях. В их жизни. Наверно, ковид действительно что-то меняет в мозгах. Поселяет там страх смерти и потери. Не знание, что никто и ничто не вечно, а именно страх вдруг и навсегда потерять. Человека, чей номер телефона всегда записан и заблокирован навсегда. Лучшего друга, чей голос не слышал несколько лет. Женщину, которая всегда поддерживала, оставалась рядом даже в самые тяжелые времена… Это переоценка ценностей на максималках. Это две сотни контактов в телефоне, уменьшенные до двух десятков. Это неожиданный ремонт, муторное томление на душе и какая-то странная нежность ко всему вокруг. Тогда и там всё начинает ломаться. Странно и быстро, будто на тех видео, что пытаются имитировать не то кислотные галлюцинации, не то ускорение химических реакций на сверхчётком разрешении. То, что выпадает в осадок, удивляет и пугает в первый момент. А потом… — Проходи, — на Хэлен нет лица, макияжа и нижнего белья, — Они ещё не приехали. Пробки, наверно, или кто-то по пути задержал… — Они? — Анте не знал, зачем вообще припёрся в этот дом, но сидеть дома или, тем более, ехать на тренировку, в день похорон Мино Райолы он просто не мог. — Да, Эрлинг приехал. У мальчика нервный срыв, муж решил не пускать его в гостиницу, привезёт сюда. И всё это довольно странно. Они ведь не общаются совсем, если только не сталкиваются абсолютно случайно по делам агентства. И тут вдруг. Анте нравится Эрлинг Холланд как футболист, но совершенно не нравится как человек. Он кажется безвольным и безыдейным. Мино верил в него почему-то, а, значит, надо было ему доверять, но как Эрл будет справляться теперь было известно, наверно, одному Богу. Причём даже отдалённо не тому, который вёз его сейчас по пробкам домой. — Можно тебя попросить? — тем временем осторожно спрашивает Хэлен, — Домработница ушла, уборкой Златан сам занимается, ужин я сейчас закажу… Но дети со мной контактировать сегодня отказываются. Если понадобится, возьми ключи от компьютерного кабинета, но вытащи их из комнаты, пожалуйста! Делать нечего, пришлось подниматься на второй этаж. Два мобильных телефона послушно лежали на маленькой полочке, оборудованной в докстанцию, у двери. Если бы кому-то из парней пришло сообщение, он мог прочитать его в умных часах, но возможности переписываться и играть всю ночь они были лишены. С точки зрения Анте, получившего свой первый мобильник уже отобравшись в молодёжную сборную, перед отъездом в Италию, это было в высшей степени контрпродуктивно… Но в каждой избушке свои погремушки, как говорится. — Макс, Винс? — аккуратно постучав, Анте толкнул дверь. Жилые комнаты и ванная здесь не запирались после одной неприятной истории, произошедшей ещё в Англии, — Это я, Анте, можно? — Заходи, — негромко буркнул со своей кровати, застеленной покрывалом, усеянном логотипами ПСЖ, Макс. Старший сын Златана, взрослея, не растерял миловидности и очарования. Помножить на худощавое телосложение и с детства утончённые манеры, получится не футболист, а фотомодель. Впрочем, спортивных амбиций он был лишён начисто, а, значит, академия ПСЖ может разве что продать ему ещё парочку покрывал и футболок с номером Ди Марии и забыть о его существовании со спокойной душой. Винсент лежал, отвернувшись к стене. Очки он оставил аж на подоконнике, а, значит, выходить из комнаты не собирался по определению. Время от времени его смарт-часы голодно попискивали на столе, но до них никому не было дело. — Он уже два дня так лежит, — со вздохом прокомментировал состояние брата Макс, — Винс же у нас типа талантливый, он с Мино возлагали друг на друга большие надежды… — А что в этом плохого? — буркнул из своего укрытия Винсент, — Это ты у нас королева красоты, а мне Мино помог бы сделать карьеру! В ответ Макс сгрёб что-то под подушкой и запустил этим чем-то в спину брата. Тот вздрогнул, но не пошевелился. Присмотревшись, Антэ понял, что это были кусочки поп-корна. — Есть нам его нельзя, а для обстрела вполне подходит, — объяснил Макс, завалившись обратно на подушку и отгородившись от гостя книжкой. К своему удивлению Антэ понял, что смотрит на обложку французского издания автобиографии Модрича. Винсент, тем временем, сел, потянулся, тяжело вздохнул, потёр глаза. Конечно, именно в нём все видели продолжение фамилии, от него ждали футбольных успехов и больших побед. Ему досталось более сильное тело, уже сейчас развитое и привлекательное. Пройдёт пара-тройка лет, и количество его болельщиков и поклонниц начнёт увеличиваться в геометрической прогрессии. — Заучка, — бросил младший, старший ответил, показав ему фак и отвернулся. И ведь Антэ знал, что у них нормальные отношения. Кто, в конце концов, не переругивался с братьями и сёстрами и не бросался в них едой? — Слушайте, — инстинктивно собрав с красно-чёрной, в тон формы Милана, простыни крошки поп-корна, Анте дошёл до подоконника, взял в руки очки Винсента. Оправа у них была тяжёлой, с крупным лейблом американской фирмы, а стёкла тоненькие и лёгкие, итальянские. — У вашего отца сегодня один из самых тяжёлых дней в жизни! Ваша мама попросила вас спуститься и поддержать его. А вы строите из себя двух эгоистов, единственных, кому сегодня больно! Ну-ка встали оба и марш вниз! Наверно, именно так выглядели люди, на которых никогда в жизни не повышали голос. Во всяком случае, Винс моментально оказался на ногах, и в его чуть расфокусированном взгляде читалась готовность защищать свою позицию. Макс тоже вскинулся. По крайней мере, громко захлопнул и отложил книгу, и сел, подобрав под себя длинные ноги. Ну, хоть какая-то реакция. Может быть, до этих жителей маленькой теплицы дойдёт, что мир это не плитка шоколада, а если и она, то до неё надо, как минимум, добраться, а, как максимум, приготовить её для себя с нуля. — Я не хочу спускаться и портить маме этот день ещё больше своей унылой рожей, — отчеканил Винсент, вырвав у Анте свои очки. — Нет, — поднявшись с кровати, Макс осторожно взял брата за плечо, — Анте прав. Ночью поплачешь, сейчас мы нужны маме и папе. Пошли! Проводив парней взглядом, Анте почувствовал себя отчасти победителем… — Такси, — с полувопросительной интонацией сообщил Винс, высунувшись на половину в окно между этажами, откуда было видно дорогу. Это открытие предало ему настроения и скорости. Анте нагнал их только у дверей. Как ни крути, даже при равном росте, у обоих младших Ибрагимовичей было в запасе куда больше скорости и маневренности, чем у него. Удивительным было другое, как почти в тот же момент в прихожей оказалась и Хэлен, которая, судя по звукам, ещё минуту назад переодевалась в своей комнате. — Привет, — голос у Анте садится, как только он видит зашедших. Он не видит, на самом деле, ни гладко зачёсанных по такому случаю лаком волос, ни идеально скроенного чёрного с тёмно-синей отстрочкой костюма, ни тёмно-серой рубашки с воротником-стойкой, обхватывающим толстую и длинную шею. Он видит только потухшие, точно подёрнутые пеплом тёмные глаза и бледный, пересечённый несколькими грубыми, обычно не заметными морщинками лоб. Стоящего за спиной хозяина дома гостя, кажется, шатает ветром, несмотря на огромный рост и вес. Пухлые губы Эрлинга побледнели так, что почти посинели на фоне молочной с сероватым налётом отчаяния кожи. Под полностью красными, как у кролика-альбиноса, глазами залегли фиолетовые синяки, хотя, казалось, что подобное строение черепа не подразумевает их появление. Чёрный пиджак страшно контрастировал с черными джинсами и серыми кроссовками, серый галстук он распустил, чтобы хотя бы он не мешал дышать во время очередной панической атаки… — Почему на такси? — осторожно нарушает тишину Хэлен. Дети, переглянувшись, спешат на кухню расставлять тарелки и вытаскивать из контейнеров ресторанную еду, которую десятком минут раньше привёз курьер. Ну ладно, хоть с сообразительностью и исполнительностью у них всё в порядке. — Они мне коньяка влили, — зябко поведя плечами, Златан, наконец, проходит в дом. Чисто чёрные, с кожаными вставками кроссовки буквально покрыты грязью, и их приходится снять в коридоре, сменить на вопиюще белые теннисные туфли, в которых он ходит летом в доме и саду, — Голова разболелась, за руль я сесть уже не мог. Понятливо кивнув, Хэлен забирает Эрлинга. Чудом не теряющий сознание от давления последних ужасных дней мальчишка — прежде всего. Теперь можно немного себя отпустить. Постараться сделать это, поскольку волны отчаяния и горя, исходящие от Златана буквально сносят с ног. Глубокая ледяная вода медленно, но верно заполняла прихожую, и Анте физически чувствовал её касания к лодыжкам, просверливающее недавно травмированные связки, разнося по всему телу панику и боль… Но поддаваться этому всё же было нельзя. Кто-то один сейчас должен был быть сильнее и выше. Выше ситуации, выше боли, выше всего. Однажды, когда они случайно остались наедине, Хэлен сказала, что рядом со Златоном могут существовать только те, кто сильнее его. Сейчас требовалось именно это — быть сильнее. — Не поддавайся… — смотреть в глаза невыносимо, и Анте смотрит в пол, боясь, что увидит под ногами толщу холодных вод амстердамских каналов, холод зимних немецких заносов, — Сейчас нужно просто потерпеть. Это травма, тяжёлая, но её надо пережить… — Ещё одно слово, и поедешь домой, — в голосе Златана сквозит злость, обнажающая страх перед этим холодом, чужим сочувствием, перед тем, что рядом будут близкие люди, которые знают его лучше всех. Страх остаться наедине с самим собой и своими мыслями. — Пойдём… Есть молча невозможно. И при том любое слово кажется неправильным, оскорбительным, нарушающим какую-то особую тишину внутри. Даже в том случае, когда тебе искренне кажется, что это тишина затягивает тебя как зыбучие пески в глубокую безвоздушную бездну, в абсолютную, лишённую звуков и цветов чёрную дыру. И ты, вопреки теории, не становишься сам звуком, не распадаешься на волны, не переносишься за грань горизонта событий. Ты лишь начинаешь видеть и слышать время с совершенно другой стороны. Ты будто перестаёшь действительно существовать. Смотришь на всё со стороны. Слушаешь других. И каждое слово проходит насквозь тебя, будто через сгусток чёрной энергии. Теряется навсегда, не попадая в этот мир, не растворяясь, не становятся атомно-молекулярно-химики-физическим явлением… Да и о чём говорить? Об этом старом жирном говнюке, который даже из собственной смерти сделал шоу с анонсом, кульминацией и послесловием из толпы полузнакомых между собой людей, стоящих в большом зале небольшой с виду церкви в чужой стране и не знающих, что сказать друг другу, поскольку все слова они уже сказали грёбанным журналистам, у которых нет ни совести, ни стыда? А, может, стоит отметить, что стейк в этом ресторане абсолютно несъедобный? Или спросить детей, как дела на учёбе? Надумал ли старший идти в колледж осенью, поедет ли младший в лагерь «МЮ» летом?.. Нет, всё не то… И от того холодная вода плещет по ногам. И сердце всё глубже затягивает в неизведанную глубину абсолютной потери… — Можно, я лягу? — неожиданно подаёт голос Эрлинг, и, наверно, все присутствующие готовы расцеловать его за разрушение цепких оков непривычной, омерзительной тишины. Если, конечно, у кого-то есть силы на положительные эмоции… — Ужасный день… Хочу его забыть… — Да, конечно, дорогой… — встрепенувшись, Хэлен на долю секунды становится похожа на женщину, которой уже исполнилось пятьдесят. Даже дома, рядом с самыми близкими, она не позволяет никому вспомнить об этом, — Анте, проводи Эрла в гостевую комнату, зелёную, помнишь, где она? Святые жёны футболистов, музыкантов, гольфистов, машинистов поездов… Святые женщины с бесконечным запасом терпения и ответом на любой вопрос. Знающие о каждом вашем косяке и молчащие всегда, готовые к любому вашему решению и проёбу, божьи творения, ангелы-хранители во плоти… Она ведь знает. Она ведь всё понимает именно так, как оно есть на самом деле. Но она любит и оберегает. Она сейчас всё больше напоминает мифическое существо из старой-старой скандинавской сказки, всегда готовая тяжело вздохнуть, придвинуть к семейному столу новый стул или броситься на защиту своей семьи, не накрасив глаза. В зелёной спальне действительно зелёные обои. Тёмно-коричневый, холодного, зеленоватого оттенка гарнитур. Цвета ржавого золота тяжёлые портьеры. Глаза отдыхают здесь сразу и полностью. Как только ложишься на большую кровать под малахитовым покрывалом, внимание само погружается внутрь себя. Стоит пару раз моргнуть, и разум проваливается в глубокий медитативный сон. Анте любил эту комнату, хотя ночевал здесь редко. Как, впрочем, редко ночевал в этом доме в целом. — Здесь отдельная душевая, — коротко сообщает он, пропустив Холанда в комнату. Тот кивает, трёт ладонями лицо, распускает немало отросшие за последнее время волосы уникального, идеально вписывающегося в интерьер, почти жёлтого цвета, — Комнаты не запираются, так что, если что, заходи… Хотя, я, наверно, буду спать внизу, в гостиной… — Я за всю жизнь столько не плакал, как за эти дни, — будто не слыша Анте, Эрл трёт глаза снова, расстёгивает пуговицы рубашки, вздыхает порывисто и нервно, — Как же ужасно привязываться к людям… — Спи, — дверь не запираются, но закрываются плотно, не пропуская зеленоватого от россыпи стеклянных бра по углам комнаты свет. В гостиной через час становится темно. Жалюзи на окнах — цвета редкого ляпис-лазурита, тёмного синего с вкраплениями золота и серебра — закрыты так плотно, что внутрь не проникает ни одного лучка света. Коричневый диван с видом на камин ещё предстояло отвоевать у собаки, но это было привычно… Весь дом затопило холодом и болью. Ребич прислушивался к каждому шороху и не решался ложиться. В зелёной гостевой тишина. Анте боялся, что Эрл сорвётся снова, будет плакать или метаться. Через комнату, в детской, тихое вошкание: Макс достаточно однозначно обрисовал перспективу успокаивать младшего до самого утра. Хэлен укладывалась в отдельной огромной спальне с бело-розовыми стенами и изящной чёрной мебелью, и огромными зеркалами с прекрасной профессиональной подсветкой. Они редко спят не вместе, и, обычно, это, скорее, будуар… Собака не на диване. Странно… Подойдя ближе, Анте замечает в темноте почти белое призрачное в кромешной тьме пятно: Максимилиан с распущенными волосами, в бело-серой пижаме полулежит на краю дивана, поглаживая босой ногой развалившуюся на полу собаку, вскидывается и резко садится, поняв, что больше в комнате не один. — Что ты здесь делаешь? — Анте слишком устал за этот день и только осознание, что для некоторых обитателей дома этот день длится уже 6 дней, не даёт срываться. — Тебя жду, — бесцветно отвечает парень. Его голос не сломался, а медленно мутировал, продолжая становиться всё менее детским. Пугает, поскольку именно так меняется само время, — Скажи, ты любишь папу? — Его все любят… — у Анте определённо не осталось сил копаться после всего произошедшего ещё и в себе, — Ну, из тех, кто его не ненавидят… — Это понятно, — поднявшись с дивана, Макс теребит неуверенно рукав пижамы. Ведёт себя как маленький, но холода в его голосе на трёх взрослых тренеров. — Повторяю: ты любишь моего папу? Потеряв источник тепла и мерного, хоть и странного поглаживания, пёс садится и недовольно пыхтит, уставившись на младшего хозяина. У них близкие отношения, почти такие же, как со страшим, но только со Златаном он ходит везде без просьб и команд. Пытливый взгляд тёмных, почти чёрных в полутьме ночной гостиной на фоне бледной кожи глаз начинает бесить… — У нас сложные отношения, о которых детям, как минимум, до семнадцати лет лучше не знать… — Мне шестнадцать с половиной, и я читаю фанфики, слово «броманс» прекрасно знаю, — в полумраке кажется, что Макс начинает подрагивать от внутреннего напряжения. Он паникует, потому что ответы Анте не совпадают с теми, которые он отрепетировал в своей голове. — Анте, просто ответь! Ты любишь моего папу? Как правильно ответить на этот вопрос так, чтобы не сказать ребёнку ничего лишнего и в то же время не соврать? Как в одном или двух словах отразить вселенную, которую его отец держит на ладони и лишь избранным даёт дотронуться до неё? А ведь каждый, кто протягивал руки к этому живому огню, потустороннему, инопланетному созданию, обросшему с годами толстой бронёй, с обнажённым, ранимым сердцем, причиняли миру на его ладони такую непоправимую боль, что меняли всю его историю. И наращивали новые и новые шипы в его броне. И тянуть лапы к тому, что ранили и стремились убить столько раз другие, хотелось в последнюю очередь, но… Но Златан сам тянулся к молодому футболисту. Видел в нём что-то, выделял, акцентировал. Тренер запомнил фамилию неудачливого, но очень агрессивного нападающего, арендованного тогда ещё из далёкой и противной Германии, только с подачи Златана. Они быстро превратились в прекрасную связку, равно как и взаимозаменяемые элементы. Конечно, Златан был на много голов (в любом смысле слова) выше, но он и только он сам работал над тем, чтобы Анте рос и совершенствовался… Любил ли он его? Конечно. Причём, в этом вопросе Анте мог вычленить несколько пластов сразу. Златан был недостижимой звездой с плаката и любимым учителем, добрым другом и проблемным соседом, близким человеком и… — Ну, люблю, — неуютно поведя плечами, Анте присаживается на край дивана. Теперь Макс смотрит на него сверху вниз. Пусть смотрит. Его отец на всех смотрит сверху вниз, пусть привыкает. — А если любишь, — младший Ибрагимович отлепил язык от нёба и перестал, наконец, мандражировать. — А если любишь, иди к нему наверх и сделай так, чтобы он не метался там, как зверь в клетке! И, поверь, наша семья даже не начинала тобой командовать! Анте хотел что-то сказать, но последняя фраза пришибла его полностью. Они все тут безумно любили друг друга, защищали друг друга. Они были вместе, единым целым, единым живым существом… Стук в дверь показался таким громким, что по дому пробегает глухое эхо. Анте смотрит на дверь, продолжая перебирать в голове слова Максимилиана и свои ответы. У них действительно особенные отношения с Златаном. Не броманс даже, на который так уповал его старший сын, что-то другое, чему, наверно, не было ещё достойного названия. У них никогда не было интимных отношений, если не считать таковыми объятия и прикосновения, на камеру и скрытые от неё. Они что-то проиграли. Милан проигрывает редко и не сказать даже, что метко, но подобные моменты всегда приносили ужасную боль. У Анте болела спина. Его ударили коленкой, как казалось, в бок, но боль сейчас тупо ворочалась в области позвоночника, и очень хотелось скорее отмыть пот, дождь, грязь, лечь на стол массажиста и хотя бы на 20 минут отключиться от реальности… — Больно? — неожиданная забота во всегда отстранённом, хоть и не холодном голосе первого нападающего заставляет вздрогнуть и оцепенеть, — Ничего, это пройдёт. Это просто травма, это надо просто перетерпеть… Большие прохладные ладони обхватывают плечи, чуть сжимают, подтягивая к немыслимо сильному, худому и такому хрупкому с виду телу. Анте знает, что уникальная способность к восстановлению и психология воина помогают Златану избегать тяжёлых травм. Но это не значит, что он не чувствует боли. Что его мышцы сейчас не гудят как струны. И перед глазами не мелькают мухи. Но он обнимает, положив одну ладонь на ноющую поясницу, а другую — на место сочленения шеи и головы, и вдоль позвоночника пролегает линия целительного тепла. Боль и усталость отступают. Шум в голове стихает, и Анте слышит, как синхронизируется ритм их сердец и дыхания. От этого тело переполняет уверенностью и спокойствием. Теперь всё кажется правильным и закономерным как отлив, сменяющий прилив. Поражение лишь часть новой победы… Анте не знает, как ответить на эту заботу. Только кладёт голову на плечо Златану, закрывает глаза. — Можно? — Анте толкает дверь и замирает, ожидая ругани. Но её не следует. Чёрный пиджак и чёрные брюки, идеально приточенные к идеальной фигуре, висят на плечиках, аккуратно и небрежно одновременно. На то, чтобы пристроить в шкаф костюм, а так же, тёмно-серую рубашку и чёрную майку, лежащие на подлокотнике кресла, у хозяина комнаты уже не хватает сил. Он педантично отмывает этот день под горячей водой, но холод продолжает сидеть глубоко внутри. Силы оставляют вовсе, но тело отказывается засыпать и успокаиваться. Не чувствуя уже никакой возможности делать что-то полезное, продолжает метаться по комнате. Наверно, что-то подобное чувствуют зомби. Пока могут что-то чувствовать. — Тоже не спится? — если Ибра узнает, что Ребича прислал его сын, который по какой-то причине ещё не видит, как минимум, десятый сон, он разозлится. Причём, наверняка не на Макса, — Тяжёлый день… Ты звонил Пиоли, он отпустил тебя на завтра? — Да, да и нет, — замерев у окна, Златан почти до крови прикусывает губу. Тяжёлый день? Что бы ты, маленький деревенский мальчик из Хорватии, знал о тяжёлых днях. О смертях близких. О предательстве любимых. О голоде и войне… — Значит, надо поспать, а то завтра на тренировке будет плохо… Резонность слов мальчишки очевидна. Если в юности ещё можно было не поспать одну ночь (но только с условием наполненности этой ночи положительными эмоциями и спокойного время провождения), и то голова периодически предательски кружилась, то сейчас ложиться за два часа ночи было просто преступлением. Утро встретит не только головокружением, но и стреляющей болью в виске, ноющими конечностями, а коленку захочется просто отстегнуть и выбросить. Значит, надо действительно послушаться, лечь, постараться согреться и уснуть. Но как это возможно, когда в душе — чёрная дыра, а в жизни, внезапно, — полная неопределённость и разруха? Анте не щедр на прикосновения. Всегда только отвечает, если только им не движет эмоциональный порыв от забитого гола или выигранной очень важной игры. Но полгода назад он получил травму голеностопа, и с тех пор крайне мало играет в основе, а потому, не забивает и редко разделяет радость победы с товарищами. На него порой больно смотреть, когда он лишь отвечает на объятия, безвольно опустив ладони на рёбра или талию, положив голову на грудь. Если присмотреться, можно заметить, или даже, скорее, почувствовать, что на самом деле ничего кроме боли и разочарования в самом себе он не испытывает. Это тянется с той самой скандальной записи в инстаграме, которая поделила его жизнь на до и после. И в жизни после остались только те, кто был рядом в тот момент — хорватские братья из «Интера». И Златан. Почему-то понимание, с каким грузом эмоциональной боли живёт последний год Анте, прерывает зациклившийся в голове набор мыслей и вырубает напряжение в теле. Где-то в глубине сознания даже хочется извиниться перед ним. Правда, сложно объяснить самому себе, за что. — Я не могу согреться, — истинная правда, чтобы выдавить которую, приходится проглотить комок холода и боли, которые всегда зарождались где-то в горле, когда надо было говорить о некомфортных вещах. Жаловаться проще говоря. — Голова после душа прошла, но тепла в теле не осталось. Поэтому не могу уснуть… Привычка только отвечать формируется ведь не одним днём. Его же вечно одёргивают, говорят, что он слишком чувствительный, слишком сильный, слишком неуклюжий… Он из тех, кто вообще хрен знает, что забыли в футболе, наподобие тех, чьи имена золотыми буквами впечатаны в этого самого футбола историю. Прекрасно быть в одной компании с Кройфом и Деку, Давидсом и Кака… Но есть и другой список, куда как менее радостный — список тех, кто сам себе подписал одним неудобным высказыванием, резким движением, смертный приговор… Человек, которого с самого детства хватали за руки при попытке обнять, били по рукам и голове за драки, просто отталкивали при единственном желании проявить чувства, не мог вырасти чрезвычайно тактильным. Ему приятны чужие прикосновения, но большего, чем случайно дотронуться до пальцев, он сам не мог позволить себе… Но, чёрт, кто сказал, что, когда от тебя требуется быть сильнее кого-то, не придётся, прежде стать сильнее самого себя? А потому, надо заставить себя подойти к самому сильному, как кажется многим, если не всем, кто не знает его близко, человеку, зябко закутавшемуся в халат. Поднять руку, дотронуться до скрутившихся в лёгкие колечки от влаги горячего душа кончиков длинных распущенных волос. Даже в темноте, особенно в темноте, осознать, сколько пересекает это тёмное поле серебристых линий. По волосам тоже стекает замогильный холод. Они ведь тёплые, гладкие, лёгкие… Всегда прогретые солнцем, даже на том острове, где даже летом не снять куртки и тёплых ботинок, а пальцы не гнутся, отказываются снимать с крючка рыбу… И от того по ладоням прокатывается новая волна боли и холода. Хочется сказать, что всё будет хорошо, но головой понимаешь — нет. Ничего уже не будет настолько хорошо, как было ещё месяц назад. Даже, если они возьмут Серию А. И Кубок. И всё остальное. Если сборные победят в Лиги Наций и Чемпионате Мира. Если с завтрашнего утра всё будет складываться так, как они хотят, ничего уже не будет так хорошо, как могло бы быть. — Я побуду с тобой, хочешь? Вряд ли он чувствует неловкие прикосновения кончиков пальцев к толстой ткани халата, обтягивающей крепкое плечо. А Анте чувствует, как в коротком вельветовом ворсе прячутся отбившиеся от общей массы шёлковые волоски. Как несколько глубже под тканью движется в такт тихому поверхностному дыханию кожа. Как совсем глубоко, под защитой внешней брони, которая дала 6 дней назад самую большую трещину, сильными мышцами, крепкими костями, за защитой чувствительных лёгких трепещет сердце. Обычное, человеческое сердце, сильное и уязвимое, как у всех спортсменов, хрупкое и нервное, как у всех обычных людей… — Жалеть будешь? Да всё он чувствовал. И кончики пальцев на кончиках волос — как контакт аксонов нервных клеток, незаметными электрическими микро-импульсами. И ладонь на плече — как нагретое ещё слабым, но уже ярким весенним солнцем седло велосипеда. И дыхание в спину — как призрачное эхо самых ценных в мире слов от любимого человека или верного друга… — Ни в коем случае, — пальцы на плече чуть сжимаются, нервы шепчут на своей морзянке: «Соглашайся, ты не выплывешь один». — Просто подожду, когда ты уснёшь. Как мама в детстве, когда гроза или болеешь… Не мама. Не в детстве. Но, о чём он говорит, знакомо. И, если у кого-то после этой изматывающей недели с апофеозом вчера и сегодня, остались какие-то моральные силы, и он может ими поделиться, может, есть смысл довериться? Футбол — мир, в котором не существует многих границ. Теннисисты — индивидуалисты, между хоккеистами — слои защиты, а между баскетболистами — пафос и индивидуальное мастерство, помноженное на быстротечность карьеры. Ни один вид спорта на Земле не сравнится по степени контактности с футболом. Слишком уж многое стоит на кону каждого гола и каждой победы. Слишком дорого стоит каждый промах и каждое поражение… Не верьте тем, кто говорит, что не влюблён ни в кого из клуба или сборной. Даже, если их репутация ангелов небесных бежит впереди них самих. Ибо футбол, это религия, наркотик и форма существования в одном флаконе, другая, пятая среда обитания, со своими правилами и законами. Со своей атмосферой, которая дышит азартом, преданностью Игре, любовью к товарищам и ненавистью к соперникам. Никто и никогда не покажет на камеру больше, чем сможет выдержать зритель по другую сторону. Но камер нет в массажных и душевых, в кабинете физиотерапевта, в тренажерном зале, если того не требует регламент подготовки. А ведь просто держать человека за руку — уже запретно во многих культурах, да и просто в менталитете многих людей. Добавить сюда просто не любящих проявление чувств и физического контакта, случайных прохожих и маленьких детей, и проявление истинных чувств в настолько публичном действе, как Футбол, становится просто невозможным. Тактильный голод копится, порой, неделями, не имея выхода даже в постели подруг и массажном столе. Вот так странно работает эта схема, и выхода из неё попросту нет. Большинство людей не предаёт этому значения, по правде говоря. Но Златан — не все. Когда-то давно он уже переживал что-то похожее, рассматривая свернувшегося калачиком на своей половине кровати Максвелла и пытаясь понять, с какой стороны можно дотронуться до человека, не просто только что потерявшего брата, но и не имеющего никакой возможности проститься с ним по-человечески. Кто бы сказал ему, что чёрные глаза могут светиться в темноте точно вершина айсберга, отражающая холодное сияние безразличных звёзд, обозначая лишь пик похороненных под океаническими водами бесконечного холода страданий и переживаний. Воспоминание именно этого эпизода заставляет поднять взгляд на сидящего на кровати со свободной стороны Анте. Какая-то кофта, возможно, даже самого Златана, домашние штаны, которые Ребич закинул сюда некоторое время назад «на всякий случай». Тогда, миллион лет назад, когда жизнь ещё была понятной, чёрно-белой как старый телевизор, хватило маленького прикосновения к руке объятого теперь, миллион лет спустя, таким знакомым холодом Максвелла, чтобы рассеять пелену отчуждения, разделить горе пополам… И, помня ту ночь, тело требовало прикосновений сейчас. Что угодно, чтобы спастись от этого ужаса, преследовавшего всю эту неделю, но в полной мере выплеснувшегося именно сегодня, когда всё кончилось. Оторвать руку от груди так сложно, будто действительно лежишь на груде льда, причём уже давно. Дотянуться до лежащей на крепком бедре чужой руки так тяжело, будто над огромной кроватью возникла густая ядовитая атмосфера как на Венере. Но преодоление этого сопротивления стоит настолько дорого, что сердце пропускает удар, когда под пальцы попадает чужая кожа. Мягкая, гладкая, чуть прохладная, но на контраст ледяных пальцев, всё равно кажется горячей. — Иди сюда? — голос не поддаётся, получается только шипящий шёпот, но Анте слышит, переплетает пальцы. От этого прикосновения, действия, сразу становится теплее. Легче дышать. Осознавать своё существование… — Я здесь… — голос Ребича сонный и хрипловатый, ужасно уставший, будто всё происходившее последнее время навалилось на него разом. Ворочается, ложится, сам берёт за вторую руку, подрагивая от собственной смелости, подтягивает к своей груди. В пальцы ласково ударяется сердце. Плавно отдаёт тепло тело, пытаясь уничтожить весь этот холод… А в какофонии белого шума в измотанной голове этот тихий стук чужого сердца неожиданно успокаивает и постепенно даже усыпляет… — Я здесь, — повторяет Анте. Не двигается, хотя явно хотел бы быть ближе. — Гроза кончится, болезнь отступит, травмы затянутся… И солнце взойдёт… Мы справимся… Тишина держится минут сорок. Достаточно, чтобы от согревшихся пальцев по телу начало потихоньку растекается живительное тепло. Златан почти видит, визуализирует, цепляется за образ того, как по маленькому пространству, на котором лежат расслабленно переплетённые пальцы, растекается озерко живой воды. С каждым ударом сердца выливается понемногу из тела каким-то чудом сохранившего до сих пор разум и силы противостоять всему и всем Анте, впитывается потихоньку в поры, проникает в капилляры, сосуды. Медленно остывает, но всё же добирается теплом, заботой, пониманием, сочувствием и состраданием до сердца. И с новым ударом, с медленным выдохом разносится по телу крошечными угольками. Многие из них гаснут по пути, но есть и те, что цепляются за новые сосуды и капилляры, поджигают остывших товарищей, сбиваются горячими кучками в тех же кончиках пальцев, что касаются ладони Ребича, в стыках суставов уставших за почти сутки пиджака плеч, в позвоночнике… Селятся где-то очень глубоко внутри, облепляют как маленькие огненные мотыльки какую-то давно, как казалось, отмершую, остекленевшую часть души. Доверять проще тем, кто не притворяется. Это проверяется так просто в футболе. В момент неожиданной и сильной боли каждый становится самим собой. Слетает к чёртовой бабушке вся та мишура, которой обрастает человек по мере взаимодействия с людьми и обстоятельствами. Невозможно в такой момент реагировать не так, как запрограммировано внутри. Вызывать жалость, привлекать внимание, материться от боли или молча вставать и идти воевать дальше… Когда Анте приземляется на торец бутсы, у Златана замирает сердце. Он сам лежит дома с очередным микровоспалением, на обезболивающих и антибиотиках, и, если второй нападающий останется вне игры, у «Милана» будут серьёзные проблемы. По крайней мере, так разум попытался объяснить внезапную тахикардию. Голеностоп — самое уязвимое место в организме человека. Шею сломать до состояния полного паралича или мгновенной смерти, прыгая по крышам небоскрёбов, не так просто, как разбить конструкцию из семи предплюсновых косточек и навек забыть о красивой обуви, ритмичном беге и спокойном сне, навернувшись с лестнице или неудобно подпрыгнув, играя с детьми в баскетбол. Боль при этом такая, что искры сыплются из глаз и забываешь все моральные принципы и правила приличия, обогащая словарный запас окружающих отборными выражениями на родном языке. В следующий момент перенапрягшиеся связки дёргают как резинка на «тарзанке» кости и мышцы обратно, разнося импульс повреждения по всему организму. В ответ на негативную информацию возбуждаются практически все нервные окончания. Особенно, недавно травмированные или плохо затянувшиеся. Мозг, воспринимая информацию, даёт команду беречь такую хрупкую опору и не допускать дальнейшего травмирования… Тут-то и происходит самое интересное: ведь надо встать. Обязательно надо встать и уйти с поля своими ногами. Не потому, что гордый горный орёл с берегов Адриатического моря, а потому что это правильно. Потому что пока нога есть, на неё можно наступить. И разум, воспитание, что-то загнанное под кожу и мышцы, известное как благородство, вступают в конфронтацию со здравым смыслом, а моментальный отёк и дикая боль — с необходимостью вернуться в игру. Если этого не происходит, едва почувствовав боль, игрок продолжает лежать на газоне, дожидаясь, когда к нему подбегут ассистенты. На сколько это можно считать притворством, никто не знает, но доверять такому человеку, как по Златану, было бы не разумно. Нет в них какой-то опоры, силы. Нельзя при любом удобном случае слушать только боль, она плохой советчик. В той игре Анте встал. Как подбитая собака попрыгал, поджимая лапу, до боковой линии. Хотел вернуться, возможно, даже мог… Но врач сказал «Нельзя». И не только врач на поле. Повреждение связок, увы, никогда не заживает полностью, это ведь не живая ткань, которая может регенерировать… Нужна операция, восстановление. Или как минимум длительная физиотерапия, покой, массаж, дозированные нагрузки… Понимание, что человеку, бешеному, нервному, прямолинейному, глупо поссорившемуся с тренером из-за своих ошибок, оттолкнувшему от себя буквально всех, до кого мог дотянуться, можно доверять, рождается из этой самой реабилитации. Из боли, которую слышно между сжатыми зубами, из нервной дрожи на грани допустимой и возможной нагрузки, из желания сделать всё и даже больше и нежелания беречь себя… Доверие, тепло, забота, дозированная нежность и искренняя вера в себя и своих товарищей, любовь, понимание, оптимизм акварельными цветными пятнами ложатся на холст истерзанной души. Что-то заживает, что-то рвётся, по внутренностям течёт кровь… Но это не те смертельные раны, что наносят другие. Это что-то иное, чему ещё не придумали достойного слова… На холст, расцвеченный созвездиями осеннего неба над Сплитом, капают первые капли холодного майского дождя. Барабанная дробь ненавязчивым ритмом размывает все краски, нити, связывающие сознание с реальностью. Тепло чужого прикосновения проникает всё глубже, вытесняя горечь потери и страх перед будущим. Конечно, это всё вернётся завтра с первыми лучами солнца, когда организм, где-то на инстинктивном уровне перестанет чувствовать себя в полной безопасности от хищников, которые не охотятся ночью и дневной палящей жары… Но сейчас пока можно расслабиться и заснуть… Гром будто раскалывает небо прямо над погружённым в чуть нервную тишину поздней ночи домом. Где-то в его недрах один подросток со скоростью света перебирается под одеяло к старшему брату, а, услышав сонное «А в Англии у кого прятаться будешь?», отвешивает ему чувствительный пинок. Собака, оставшаяся без компании на ночь, начинает своё грузное восхождение по лестнице, отмечая каждую ступеньку тяжёлым вздохом. Хозяин старается давать своему псу достаточно физической нагрузки, кормит специальным кормом. Но не стоит забывать, что это бульдог, и им по своей природе тяжело держать себя в форме. И в руках (в смысле, лапах), когда кто-то сидит на диване или в шезлонге и ест мороженое, пиццу или торт! Анте распахнул глаза словно ровно для того, чтобы услышать, как из общего шуморитма выбивается короткая дробь ударов сухих больших костяшек в дверь. Этот звук пробегается волнами по окружившей их со Златаном пелене спокойствия, нарушая дремотное настроение, возвращая в реальность, в которой так много холода и боли, что пришлось до самого конца отдать своё сердце просто ради того, чтобы любимый человек (спросонья Антэ почти не спотыкается об это определение) просто расслабился и уснул. — Винс? — в темноте всё же заметно, что Златан глаза не открывает. Правильно. Чем меньше поступает зрительной информации, даже ночью, тем скорее уснёшь снова. — Иди, пожалуйста, к маме! Я на силу уснул! Тем не менее, дверь всё же скрипнула, открываясь, и Анте был вынужден осторожно высвободить руку из пальцев Златана и сесть, чтобы посмотреть, кто настолько обнаглел, чтобы вламываться в спальню хозяина дома после прямого запрета. — Я крайне-крайне извиняюсь, — тихо произносит, придерживая на плечах тёмно-зелёное покрывало, Эрл. Его белоснежная кожа, ярко-голубые глаза и парадоксально-жёлтые волосы практически светятся в темноте. — Мне очень плохо и холодно, я не могу уснуть… Unnskyld meg… Анте только собирался послать парня отмокать в душ, ибо нефиг, но Златан реагирует первым. Почувствовав, что источник тепла убрался в сторону, оказавшись вынужденным всё же открыть глаза и осмотреться. Подаётся навстречу, кладёт подбородок на плечо Ребичу, думает о чём-то ровно одно мгновение. — Ширина этой кровати — проговорил он хрипло. Щетинки бородки втыкаются в кофту, но не достают до чувствительной кожи хорвата, — ровно два метра. Поместишься, милости прошу! Долгие три секунды Эрл прислушивается к эху большой комнаты с зеркальным потолком и чёрным тёплым полом, звучащему внутри головы. Ширина кровати? Что? Что здесь вообще делает Ребич? Не может же быть такого, чтобы те люди, что пишут все эти бездарные выдумки, правы, и… Но тогда, почему он одет? — Длина — два-сорок, он не помешает, — понизив голос, заканчивает мысль Златан. Эрлинг смотрит на них по очереди, ещё раз хлопает белоснежными ресницами, садится на кровать, забирается выше, смотрит снова долго, выжидающе, но, получив в ответ на немую просьбу, подушку, моментально сворачивается, завернувшись в покрывало, у самого резного изножья и притихает, хотя чувствуется, что под порывы ветра и грома, вспышки молний он долго не сможет уснуть. Говорят, если человек боится грозы так же сильно, как крепко засыпает во время дождя, разум его близок к первобытным предкам, а душа — к природе. Нет, такие люди не примитивны сами по себе! Напротив, они зачастую отличаются выдающейся способностью к обучению, феноменальной памятью… Но больше всего их отличает от других глубокое понимание природы и процессов, происходящих в ней. Именно они способны лицезреть, как растёт трава и течёт вода, с лёгкостью заглянуть внутрь себя, отключив разум, нашарить необходимое знание и выдать его, удивляясь самому себе, откуда ему это известно. Эрлинг Холланд не считал себя особенным. Конечно, он понимал, что его уже сейчас называют будущей звездой и прочат путь в самый лучший клуб на планете, под крылышко одного из величайших полузащитников начала двадцать первого века. Но так же он чувствовал, что Небом ему была уготована другая судьба. Он жёстко следовал за своим сердцем и, конечно, был несказанно рад, что его делами управляет человек такого же склада, но способный побороться за его интересы и дать отпор любому не-примитивному… В тот день он сидел дома и не хотел брать в руки телефон или включать компьютер. Не хотелось даже шевелиться. Внутри творилось что-то, похожее, наверно, на разрушение молнией плотины. Медленно-медленно, от места, куда ударил разряд высококачественного небесного электричества, расползались уродливые чёрные трещины, быстро заполняющиеся тяжёлой водой негативных мыслей, необходимости жить и функционировать в чужеродном, НЕ-примитивном мире. Одному. Эрл не берёт в руки телефон, когда тот начинает звонить, медленно, проворачиваясь в такт вибрации на столе. Он знает. По состоянию воздуха и вкусу воды, по свету солнца и теням от туч, знает, тот, кто набирает снова и снова его номер, несёт наихудшую из возможных весть… Гром и вспышка молнии, как звонок от менеджера в тот день, разрушает полностью начавший выстраиваться, пусть пока только во сне, мир с границами и цветами, холодом и теплом… От сильного акустического удара тончайшие стенки едва начавшего формироваться поверхностным ещё, но добрым сном, треснули и осыпались, оставляя разбитую и раздавленную душу один на один со стихией. Нужно было срочно куда-то бежать, что-то делать… Анте сказал, что будет внизу, но диван пустует… Значит, надо идти к хозяину дома. Он ведь сильный. Он ведь справится не только со своей болью. Там, в машине он был, конечно, чернее тучи и всё время молчал, одним ухом слушая что-то в наушнике. На него было больно и неприятно смотреть, но при этом он поддерживал. Одним только своим присутствием и тем, что позвал с собой, позволил остаться в своём доме. Тоном, которым говорил с женой, когда звонил из такси и говорил, что приедут вдвоём. Глядя на то, как больно ему, жившему так долго в выстроенном и защищённом со всех сторон мире, который вдруг рухнул и осознавая при этом, что он остаётся сильным, уверенным в себе человеком, можно было поверить, что и у тебя хватит сил переплыть этот омут… *** На проекции звёздного неба, на сказочном, акварельном, радужном фоне, расчерченным разрывами пространства и следами зарождения времени сияет ярко одна звезда. Холодное пламя раскалённых поверхностей двух её ядер пульсируют как сердце, разгоняя по всему небу мягкие волны заботы, уверенности и порядка. Докоснуться до неё, значит, сгореть к чертям. Но не тянуться к ней — невозможно. Своим пульсирующим светом она завораживала мореплавателей прошлого и будет манить исследователей будущего. Её недружелюбная корона, способная проглотить малышку-Землю в считанные мгновения так похожа на пылающее сердце, которое хочется успокоить, ласково, будто котёнка, взять на ладонь, прижать к своей груди. Сказать «Остынь, у тебя всё ещё впереди»… Другие звёзды — огромные, холодные, алые как кровь, белые и безжизненные как снег, — не способны зафиксировать на себе никакого внимания, пока в небе на акварельном холсте, с россыпью туманностей и комет пульсирует ярко-голубой гигант с двумя сердцами. И собственное сердце, в котором, конечно, есть своя звезда, своя тайна, мрачная, тёмно-алая, холодная, загадочная, живая, стремится к нему, живому, испепеляющему огню на самой кромке лета и зимы… Хрустальный свод и древний взор, за всем следящих, неведомых сил подрагивают в такт биения этого огненно-голубого сердца, способного, как кажется, оживить, спасти… Или полностью, без возврата, за одно мгновение, испепелить… *** Анте просыпается последним. Он понимает это сразу, как только сбивается с ритмичного дыхания, втягивает воздух глубже, собираясь инстинктивно потянуться. Из-за дождя ночью стало холоднее, в приоткрытое окно задувал по-настоящему холодный мокрый ветер, но никто не встал закрыть его. В результате не за долго до рассвета Анте проснулся под одеялом, хотя до этого надеялся только на тепло кофты да касался кончиками пальцев ног нижней части спины Эрла. Разум в такие моменты не просыпается в полной мере. Если у нас на утро запланированы важные дела, он может начать перебирать их, и тогда нам снится, что мы занимаемся переговорами или уборкой, разговариваем о переезде или учёбе с детьми… Когда прозвенит будильник, мы даже какое-то время можем быть уверены, что все дела выполнены… В такие моменты за нас часто решает тело. И, не почувствовав в предрассветной мгле никакой опоры, подсознание снова заставляет перевернуться на бок, найти между подушками чужую руку, переплести пальцы. И снова уснуть. Вторая половина постели уже остыла, как и довольно большая зона в ногах. Почему-то от осознания, что его никто не разбудил, по телу пробежалась тоска. Как будто на летних сборах в детстве, когда все удрали после тихого часа купаться, а ты остался один в палате досматривать сон. Но это не спортивный лагерь в устье Ядро, а дом человека, значение которого в своей жизни Анте даже приблизительно охарактеризовать побаивался. Думать об этом не хотелось. Ни перебирать пальцами по второй подушке, ни смотреть в зеркальный потолок, ни кутаться в одеяло в ожидание, что за тобой всё-таки придут. Для этого существуют принцессочки на подобие второго отщепенца сборной, Ракитича. Пусть романтично настроенные товарищи перебирают в голове прикосновения и слова. У Ребича на это нет времени. Нет желания. Он нападающий, и действовать привык наотмашь. Проснулся, значит, надо встать. Если бы на первом этаже царила такая же тишина, он, наверно, сошёл бы с ума. Но сюрреальность безумной ночи, а до этого — бесконечного вечера разбивалась о шорохи живого присутствия на кухне: Хэлен перебирала запасы круп и макарон, наверно, чтобы отвлечься, а, заодно, составить список для заказа продуктов. Больше вокруг никого из домашних не наблюдалось. — Привет… — говорить «доброе утро» она сможет, наверно, не раньше, чем утро снова станет добрым для их семьи. — Выспался? Домработница сегодня отпросилась, я сама сейчас приготовлю завтрак, когда все соберутся. Можешь пока выпить молока… Когда приходишь к одному и тому же другу в гости несколько раз, когда остаёшься у него на ночь, гуляешь с его собакой, оставляешь у его кинолога своих питомцев на время отъезда, рано или поздно возникает это самое чувство — будто ты ПочтиЧтоДома. Здесь всё не так, как в том отличном коттеджике, построенном с нуля, прежде всего для собак. А потом уже для себя. Здесь круче лестница, кухня слева, диван у камина, а там, где телек — подиум с миллионом подушек под панорамным снимком Милана, пропущенным через миллион разноцветных фильтров… Но при этом твоё тело знает досконально, где здесь можно налить воды и заварить чай, как включается кофеварка и где в холодильнике (который открывается, кстати, на другую сторону) стоит молоко. Предложение звучит как команда, которой ещё не проснувшийся мозг сразу подчиняется. Занятые холодильником, бутылкой, стаканом, руки, автоматические действия, дают мозгу время, чтобы проанализировать приходящее, сделать выводы и задать вопросы. Причём уже не таким заспанным голосом, как мог бы быть пятнадцать минут назад. — А где все? — Эрл и Винс гуляют с собакой, — Хэлен заносит в планшет последний пункт для доставщиков еды, закрывает буфет, оставив на столе только смесь для блинчиков, протеиновый коктейль и коксовую воду. Интересное сочетание, собственное изобретение женщины с двумя сыновьями и мужем-футболистом. — Макс в бассейне. Словно в ответ на последнюю фразу, в кухне появляется ночной демон всепонимания — Максимилиан Ибрагимович (страшно представить, как уместить столько букв в стандартном бланке какого-нибудь заявление, которое и в двадцать первом веке приходится писать от руки). Чёрная футболка липнет к мокрой спине, подсушенные полотенцем волосы скручиваются в смешные завитки. И вовсе он не пугающий призрак скоротечности времени, как казалось несколько часов тому назад, в гостиной, в почти что полной темноте. Обычный парень. Уже не мальчик, ещё не юноша. Плечи узкие — мышцы сильные, кожа детская — с едва заметным пушком на щеках и подбородке… — Ну-ка наверх, сушись феном и переодевайся! — командует мать, и сын вынужден с обречённой улыбкой подчиниться. — А Златан там, — проводив Макса долгим взглядом добавляет Хэлен, махнув на выход на задний двор, — фотосинтезирует… На улице +17. Та самая омерзительная погода между футболка-куртка-джинсы и футболка-шорты-шлёпки. Холодный утренний ветер со стороны полуострова. Трава абсолютно мокрая после ночного ливня. Яркое солнце заливает задний двор, где, как у многих, стоят футбольные ворота, валяются конусы для отработки дрибблинга, растёт яркая зелёная трава. Бассейн здесь в доме, чтобы можно было поплавать в любой момент времени. А ещё, чтобы не вылавливать время от времени свалившуюся туда собаку. Воспоминание о недавнем соответствующем инциденте в доме на севере Стамбула вызывает смешок и лёгкий укол обиды. Совсем уже маленький: сборная — окончательно пройденный этап. Златан сидел в шезлонге и действительно будто улавливал фотоны света утреннего солнца. Красивый, сегодня такой спокойный, идеально вписывающийся в идеальный и идиллический пейзаж. К нему, расслабленному, домашнему, с распущенными волосами, в простой серой толстовке и длинных белых шортах, так и хочется приластиться, открыть сердце, закрыть глаза… В принципе, Анте так и поступает, опустившись на колени прямо на мокрую траву сбоку от шезлонга. Влага моментально впитывается в штаны. Колени покалывает холодом. Природным, спокойным, настоящим, не тем, что перекатывается до сих пор в душе. Прикосновение к волосам — тёплое и ласковое. Проникает внутрь, оживляет сонные ещё нервные окончания, растворяются в крови и по капиллярам и венам стремится к сердцу, согревает его… и холодная влага на коленях уже не чувствуется, погребённая под волной этого тепла. — Выспался? — в голосе улыбка и солнечные лучи. — Пойдём завтракать? Короткий тёплый ёжик колет ладонь, на коже чувствуется далёкое биение пульса. Вспоминается сегодняшний сон и кажется, что в ладонь попалось двуликое сердце Спики, одной из ярчайших звёзд на северном небе, поселившей своё пламя в льдистых глазах хорватского чуда. — Дай побыть ласковым хоть минуту, — подставляясь под пальцы, шепчет Ребич. Чуть запрокидывает голову, чтобы свою дозу тепла получили лоб, висок, ухо. Златан слабо, но всё же улыбается. Ему нравится такой Анте, тёплый, мягкий, домашний… Не слабый, даже напротив, по-настоящему сильный, собравшийся сам и умудрившийся заставить взять себя в руки всех вокруг. Сильный. Такой сильный, такой светлый, что вполне способен освещать путь, рассеивать тьму. — Спасибо, — пальцы бездумно перебирают по короткому русому ёжику в равной степени машинально и тепло, как по шкуре любимой собаки. — За что? — влага под коленками уже не может впитываться в штаны. Суставы ноют, босые ноги совершенно озябли. Но всё, что происходило помимо холодного напоминания о ночном дожде и вчерашних слезах, было куда важнее, казалось, даже биения сердца. — За то, что приехал, — Златан жмёт плечами, прислушивается в шуму за забором, к себе, к интуиции, которая провела столько времени с высококлассной интуицией Мино, что научилась, кажется, работать так же. — Что приструнил детей, поддержал Хэлен, взял на себя Эрла… За то, что оказался рядом. Как и всегда… — Сам-то ты как? — когда пальцы убираются от волос, Анте всё же пересаживается на подлокотник шезлонга. На коленках штанов расползаются серо-травяные пятна. Солнце уже довольно высоко, но чувствуется, что час ещё ранний. Достаточно, чтобы вот так расслабленно посидеть перед тренировкой, выдохнуть, прощупать свой организм самому и позволить продублировать это исследование солнцу. — Знаешь… С парадного входа хлопает калитка. Во двор вбегает собака, следом на поводке-рулетке тащится Винсент. Замыкает процессию чему-то задумчиво улыбающийся Холланд. Вместе они ополаскивают прямо из поливной системы перепачканные лапы и живот пса, Винс тащит его на руках в дом — вытираться и завтракать. Прошлосезонная форма Академии ПСЖ на нём почти чёрная от грязевых брызг, значит, играли с собакой на поле недалеко отсюда… — Знаешь, — повторяет Златан чуть тише, наблюдая краем глаза за моющим руки из того же шланга Эрлингом. — Каждый раз, когда кто-то покидал мою жизнь, я чувствовал, как что-то умирает внутри меня. Это очень больно. Я сложный человек, у меня мало по-настоящему близких людей, и раз от раза это всё больнее и больнее… — облачко смертельного холода, сидевшего внутри, концентрируется в горле и мешает говорить. Но и не сказать он не может. Кто-то, кто не является Хэлен, должен это знать. — Но. Я всегда знал, что, если разблокирую номер Мидо, он сможет мне позвонить. Если я наберу Максвелла, услышу в трубке его голос. А, если я окажусь ночью в Барселоне без евро в кармане, я точно буду знать, Жерар пустит меня переночевать. Смерть уничтожает эти «если». Мне придётся ещё долго обрывать себя на мысли вроде «Надо позвонить Мино, спросить о…», «Надо сказать Мино, что…». Я доверяю… доверял ему больше, чем отцу. И для меня это всё — репетиция моих похорон. Я не знаю прямо сейчас, что будет дальше, не могу ничего планировать… Некоторое время солнце следит за двумя людьми, задумчиво смотрящих в разные стороны, переваривая оставшиеся изморозью на фотонах света печальные, но такие правдивые слова. — Дальше… — Анте почти может потрогать этот лёд и боль. Они впитываются в его кожу, проникают к сердцу быстрее, чем влага ночного дождя, через тонкую ткань — к коже. Но на то он и лёд, чтобы таять при соприкосновение с живым огнём человеческого сердца, а потому… — А дальше — тренировка, матчи… Скудетто, Лига Чемпионов! У нас нет больше вариантов иначе как выигрывать! Златан смотрит некоторое время на Анте. Утреннее солнце золотит короткие светлые волосы и короткую щетину, отражается от бледной после долгой и холодной зимы кожи. Вот ведь неистребимый оптимист. Дуболом голубоглазый. Разрушитель, Халк, артиллерист… Человек с геном победителя. То, что нужно именно здесь и именно сейчас. И чувство, что большая горячая ладонь, крепкие сильные пальцы до боли сжимают волосы у загривка, держат практически на весу над кромкой воды, не даёт захлебнуться, утонуть в этом болоте искренних и лживых соболезнований и жалости к себе, причиняет, конечно, странное неудобство, но спасает прямо здесь и сейчас. — Я люблю тебя, — добавляет Анте тише и мягче, опустив взгляд на коснувшиеся его руки длинные, даже несколько хрупкие пальцы. — Пойдём завтракать? Разбудить Златана — та ещё история. Как и у детей, телефоны хранятся снаружи комнаты, на отдельной полочке, поэтому будильник, поставленный на 6:50 утра слышит весь дом. Кроме хозяина. Этот будильник отключает, как правило, Хэлен. Второй будильник — на 7:00 — навороченная система, запускающая процесс пробуждения, согласно естественным процессам: имитирует рассвет, включает постепенно нарастающее пение птиц, лёгкое шумовое сопровождение и, наконец, активирует плей-лист. Всё бы ничего, да только разбудить разум вся это красота была не способна а-приори. Поэтому сонное тело с всклокоченными волосами, бросающее на окружающих злобные взгляды и не способное на ведение конструктивного диалога в 7:20 проползает в сторону бассейна, где в 7:30 включается третий будильник — специальная подборка бодрящих треков, которые в обычной жизни в плей-лист Ибрагимовичей не входит. Именно поэтому, встретив в 7:15 супруга на кухне, пьющим кофе, Хэлен немало удивилась и, если честно, даже немного испугалась. — Ты в порядке? — осторожно спрашивает она, поправляя халат. Всё, что она видит и чувствует, вопит, что нет, но хочется получить подтверждение устно, перестать паниковать и начать думать, как решить те проблемы, которые может решить взрослая женщина. — Я ещё долго не буду в порядке, — со вздохом ответил Златан. — Хотел предупредить: я отключил систему, если Анте не проснётся до времени выхода на тренировку, не трогай его, я сам предупрежу Стефано, что у него был сложный день. — Хорошо… Завтрак будет не раньше, чем через час, продукты надо заказать. Златан кивает. Волосы прочерчивают по плечам, закрывают, распавшись на прямой пробор, лицо. Хэлен наблюдает за ним, прислонившись бедром к разделочному столу, перебирает что-то в голове, прикидывает. Рассматривает широкую спину супруга, вспоминая всю их совместную жизнь. «Когда ты скажешь общественности?» — спросила она, едва отгремел известный скандал-с-фотографией. «Лет в 90», — отвечает Златан, старательно вымарывая из своей жизни все напоминания о, как казалось, успешном романе. «Нет, — капризно протянула она, заглянув к мужу в телефон, недовольно сморщив нос, увидев, что тот удаляет красивое селфи из машины. — Давай пораньше, чтобы я ещё была жива и увидела их реакцию!». — Знаешь, — медленно и вдумчиво произносит она, понимая, что не видеть за маской совершенства тела, футболиста и человека, костлявого мальчишку в вычурных золотых часах, она просто не может, — я тебя почти всю жизнь знаю. Я помню Максвелла, Жерара, Жозе… Ни к кому ты не относился так бережно, как к Анте… Обычно ты не считаешься с теми, кто рядом, даже, если они действительно много значат для тебя. Но сейчас я вижу нечто другое. Я даже ревную немного! Как бы то ни выглядело со стороны, но в прошлом Златан и сам не замечал за собой порывов заботы и нежности в отношении мужчин, с которыми он встречался. Если вдуматься, возможно, можно было бы подумать, что это связано как-то с возрастом: ведь из всех перечисленных Хэлен, только Жерар был сильно младше, и то — не на тринадцать лет. С другой стороны, и сам Ибра не молодел, как ни крути. Этим он объяснял своё поведение себе. Двое почти взрослых детей, жена, которая старше на одиннадцать лет, закат карьеры под аккомпанемент изматывающей травмы и страшных событий этой странной пост-ковидной эпохи… — Не ревнуй, — он чувствует этот взгляд между лопатками, понимает, чувствует, как он ищет под кожей и мышцами того придурка, что перегородил её машине выезд с парковки и потребовал найти время встретиться с ним. — Что бы там ни было, я буду с тобой до самого конца. Till the end of the line, как в том страшном супергеройском фильме о том, как рушатся жизни и умирают надежды. И воскресают во второй части, чтобы превратиться в кошмары. Кошмары прячутся по углам, когда Златан встаёт с места, чтобы поцеловать Хэлен и поставить чашку из-под кофе в мойку. — Я буду во дворе, — в голосе — сильная боль и слабая улыбка. — Спасибо, что ты есть… Стоит сесть за стол, где-то в коридоре, на одной из док-станций оживает телефон. Через полминуты его приносит как раз проходивший мимо Макс. Будь ему лет четырнадцать, наверно, как любой упрямый подросток, отлично вызубривший правила дома, он потребовал бы, чтобы отец, который запрещает приносить гаджеты на кухню, сам вышел в коридор… Но он взрослый, слишком взрослый, он понимает, если на экране светится карикатура на Пиоли и мигает слово «Tränare», лучше молча отдать трубку и не возникать. Разговор вышел коротким. Стефано спросил — и это можно было слышать — приедет ли его главный подопечный на тренировку сегодня, Златана ответил, что приедет, но, возможно, задержится, поскольку время уже за восемь, а ещё собираться, Холланда в аэропорт отправлять… — Ладно, мы будем тебя ждать, — немного обречённо выдыхает Пиоли, и это тоже слышно. Не то у него слишком микрофон чувствительный, не то у Златана динамик громкий, а, может, и то и другое… — И Ребича там подбери по дороге, а то он без тебя даже на массаж не ходит, так не долго и к скамейке прирасти… Если, ещё лет через пятнадцать Златан захочет написать книжку, в которой решит рассказать Действительно-Окончательно-Совсем-Всю-Правду, он наверняка упоминёт один недавний эпизод, который ожил в памяти от слов тренера. Ноябрь. До травмы. После скандала. Тренировка ещё не начиналась. Приехали пока только те, кто завтракает на базе. Тео, Бриам, Рафа, причём последний припёрся по привычке, не смотря на то, что диетолог давно отвязался от его гастрита и разрешил есть дома… В воздухе — застоявшийся прохладный туман. Поле мокрое, на травинках блестят крупные капли утренней росы, на кончиках — чёрные точки от ночных заморозков. Холодная нынче осень. Тяжёлая после ковида, какая-то усталая, дождливо-туманная, будто больная. И тем страннее обнаружить среди этой застоялой упаднической тишины человека яркой клубной футболке поверх тёплой водолазки, сидящего на траве с небольшим, но дорогостоящим фотоаппаратом в руках. Влага с травы, как и этим утром, глубоко пропитывает серую ткань зимних тренировочных, оставляя на них тёмные грязные разводы. Фотограф не реагирует на ледяную росу на коленках. Сосредоточенно и расслабленно одновременно наблюдает на экране видоискателя за смещением фокусного расстояния до маленькой улитки, лениво ползущей вверх по травинке. — Ты знаешь, что суставы не любят холод? Мир в отлично настроенном Full frame кажется совершенно иным. До сюрреальности чётким, микроскопически подробным. Красивым. Кажется, что хозяин фотоаппарата видит поле именно так, каждую травинку в отдельности и всю картину в целом. Не исключено, что, фотографируя холодовые ожоги и последних букашек в этом году, он прокладывает свои абсолютно прямые как стрела пути ко вражеским воротам… Или просто отключает сознание, как тому учит мастер по йоге, и настраивается на победу. — Знаю… — Анте фиксирует движение полупрозрачных антеннок-глазок улитки на камеру. — Но тренировка только через час, к тому времени туман рассеется… Давай лучше тебя сфотографирую? — Вот туман Златан ещё не рекламировал… Ребич улыбается, фотографирует как есть — на короткофокусник, искусственный интеллект камеры цепляется за почти выпавшие из кадра травинки. Получается интересно. Позже, когда Анте меняет объектив и встаёт, наконец, с земли, у них действительно выходит небольшая фотосессия про поле и туман, который понемногу рассасывается, по мере того, как тяжёлое осеннее солнце заползает на небо всё выше и выше… — Ты вообще завтракал? — запоздало интересуется по окончании этой импровизации Златан. — Нет, — безучастно отзывается Анте, снимая последний кадр на сегодня: луч солнца, проливающийся в чашу тренировочного стадиона, разгоняющий последние сгустки ночи, возвращающий к жизни траву, букашек, людей… — Я ждал тебя. Пиоли кладёт трубку. Златан возвращает телефон на базу в коридоре сам, а, возвращаясь, проходя мимо Ребича, косится на него, пытаясь понять, какого чёрта в одном человеке столь успешно сочетаются ласковый щенок и бездушный убийца, чахнущий без своего персонального солнца одуванчик и способный уничтожать вековой дуб эпифит. И как он сам упустил момент, когда стал чьим-то личным солнцем. И даже сам с радостью принял на себя эту незавидную роль. Бережное отношение? А разве не было проявлением бережной заботы эта ночь. Пальцы, поглаживающие костяшки, расфокусированный сонный взгляд в пространство… Всё ещё меньше суток назад кто-то, чьё имя Златан предпочёл не запоминать, сообщил ему, что тот прекрасен даже в похоронном костюме с миной непреходящей скорби на лице. Вот вам и всеобщая любовь, вот вам и всемирное уважение… Ребич за всё это время действительно ни разу не сказал ничего выходящего за рамки. Только вот сейчас, утром, решил почему-то отметить между прочем, что его поведением движут куда более глубокое чувство, чем товарищеское участие… Да и то, лишь намекнул на возможность смещения границ между ними. — Простите, — негромко нарушает чавкающее молчание Эрлинг. Видно, он заставляет себя есть, и рад поводу слинять из-за стола. — Мне пора… Надо ещё до аэропорта доехать, вдруг пробки… — ещё одно маленькое усилие над собой. Глаза до сих пор в полукружиях чёрных синяков безудержной мальчишеской истерики, губы бледные до синевы. — Спасибо большое, в гостинице я бы сошёл с ума… Сделал бы последний шаг в бездну безумия, что крадётся всегда где-то рядом с такими чувствительными к настоящему, примитивному миру, людьми. Он видел её зев уже там, сидя за своим столом, читая и не понимая, что это происходит в реальности, сумбурные новости и о том, что отныне его жизнь и его разум некому больше будет защитить… Похороны нужны не мёртвым. Похороны нужны живым. Живые, все, кто был рядом, показывали, входя в эту маленькую церковь, подходя к неправдоподобно маленькому гробу, своё истинное лицо. Кто-то плакал или скорбел молча. Кто-то скалился будто монстры из сериала, что смотрели ещё прошлым летом с мамой. Это лето будет совсем другим. Он знал, что рано или поздно придётся повзрослеть, но, что это будет настолько больно, он и представить себе не мог. — Вы с Мино успели обсудить твоё будущее? — деланная серьёзность, с которой Златан задаёт этот вопрос, выдаёт боль от мыслей о будущем агентства и каждого его клиента. — Да, — но мысли о работе, тем не менее, приводят в себя больше, чем сон в одной постели с выдающимися нападающими «Милана», в ауре их уверенности и тепла. — Буквально двадцать пятого числа мы подписали предварительное соглашение с «МанСити». Златан хмыкает в ответ, смотрит с недоверием на закипающий чайник. Кофе сегодня если кто-то и будет, то уже после тренировки. — Пепу привет, — фыркает он. — Жаль, не увижу, как он дёрнется в этот момент… — Я запишу тебе видео, — Эрлинг слабо улыбается, понимая, что Гвардиола — далеко не лучшая тема для обсуждения в этом доме. — О, значит, ты будешь в Англии! — неожиданно оживляется Винсент. Даже очки надевает, хотя обычно ест без них. После того ужаса, что разрывает его слишком юную для всех этих потрясений душу, услышать хоть одну хорошую новость уже засчитывается за чудо и курс психотерапии в одном флаконе. — МЮ прислали приглашение в летнюю спортивную школу. За два месяца дадут поработать в системе, подтянуть язык… — два коротких вздоха, очки запотевают от волнения. Кстати, в Англии отличные офтальмологи, кто бы и как бы ни превозносил шведскую медицину. — В Школе ПСЖ я перейду уже в старшую группу, там лбы, которые уже вызываются в сборные, мне это не нужно. В Юнайтед я получу лишний год спокойной учёбы… А Эрл присмотрит за мной. Ещё одна вещь, столь необходимая этому собранию — логика. И то, что говорит Винс, прекрасно вписывается в это понятие. На логике простых решений строится вся жизнь. Вода течёт только вниз, растения тянутся за солнцем, обходя любые препятствия и безошибочно прокладывая себе кратчайший путь. Человек, опираясь на логику, находит элементарные решения самых сложных задач. Да, человека, который увидел эту брешь в новом договоре с Академией, больше нет. Его похоронили вчера под торжественную музыку, отпели и помянули глотком коньяка, от которого так сильно потом болела голова. Но его дело, его логика, его интуиция продолжали свою жизнь в тех, кто остался. — Это… — собеседнику всего четырнадцать, он хоть и высокий, но субтильный мальчишка, со срывающимся на детский фальцет голосом, но, Эрл думает совсем немного, потому что понимает это ещё на пруду недалеко от дома, когда наблюдает, как тот играет с собакой, отличный верный друг и, возможно, будущая звезда. Таким точно нужна поддержка и надёжный тыл. — Это было бы здорово! — Ну, раз вы всё уже без меня решили… — решает вернуть себе внимание присутствующих за столом Златан. Обычный нормальный… почти нормальный завтрак в почти нормальной семье, провожающей с утра перед работой гостей. Наблюдая за происходящим, Анте пытается собрать обратно распавшиеся было части сознания. Выспался ли он? Спал ли он или только лежал с закрытыми глазами и видел, как по капиллярам век пробегает кровь, а по нервным окончаниям — нервные импульсы? Лежал ли с открытыми глазами и видел наяву, как через миллиарды световых лет доходит до одинокой Земли свет старейшей звезды, как заботливо наблюдает за своей единственной планетой остывающее красное солнце… — Пора, — обрывает его мысли голос Златана. Действительно пора. Пора забыть эту ночь и всю предыдущую неделю. Пора перестать быть ласковым, послушным, домашним. Пора возвращаться в реальность из тихой домашней, неуместной в этом всеобщем ужасе и горе космической неги… Эрлинг одевается, вызывает такси, наблюдая одним глазом за собирающимися на тренировку детьми. Хотя, какие они, блин, дети? Впрочем, им ещё расти, развиваться, понимать и признавать, что мир, это не коробка с шоколадными конфетами. Скорее уж злоумышленник, который накачал половину этих конфет ядом и только и ждёт, когда ты возьмёшь именно ту, что убьёт тебя. И ведь главное что, яд этот будет действовать вне всяких законом химии, биологии и физики. Он затаится в организме, прикидываясь привязанностью, любовью, дружбой… Теми святыми чувствами, которыми дорожит любой нормальный человек. И вдруг, однажды проявит себя в самый неожиданный момент. И любовь превратится в ненависть. Дружба — в предательство. А преданность железным хомутом утянет в могилу следом за тем, кого заберёт расчётливая Смерть… Но можно ли жить без этого медленно действующего, взрывоопасного яда? Любовь, сильная, красивая, порой странная, раскрашенная снедающей страстью или белёсо-робкая до единственного прикосновения, придёт однажды и станет смыслом жизни. Дружба, через океаны и материки тянущаяся вай-фай волной, сигналом телефона, светом фотографий, будет всегда поддерживать желание жить и возвращаться. А преданность, привязанность — к идее, к человеку, к клубу, учению, самому себе — сделает индивидуальность каждого самой яркой в мире… — Я действительно хотел бы с вами дружить в будущем, — зачем-то произносит он, бросив взгляд на экран своего телефона, где уже мигал сигнал о том, что такси до аэропорта подано. Вместо ответа Винс забирает у него телефон и вбивает в него свой номер и номер Макса. Жизнь выдаёт очередную отравленную конфету. Эрл не чувствует ещё её вкуса, но верит, в этот раз яд минует, и взамен одной привязанности он получит две другие, и те не причинят ему такой нечеловеческой боли, которую он продолжает переживать и, наверно, не переживёт уже никогда… Анте смотрит в окно автомобиля, закутавшись в кофту. Он сам не понимает, почему натягивает её обратно, надев водолазку и свои обычные джинсы, в которых приехал. Дом остаётся таким же холодным, каким-то чёрно-белым, выключенным из мира. Немного тепла и света теплится в его сердце, прихваченные утром из спальни. Немного жизни и тепла пробегает по пальцам человека за рулём. Златан по-прежнему потерян и подавлен. Он совсем мало спал и наверняка не видел во сне ничего хорошего. Волосы распущены, закручиваются на кончиках трогательными маленькими завитками. До него снова хочется дотронуться. Погладить, успокоить, пожалеть… Но солнце взошло, начался новый день, и нужно двигаться дальше, оставив под могильной плитой всё, что умерло вчера, неделю назад, много-много лет… — Мне действительно важно, что чувствуют мои близкие, — тихо произносит Златан на одном из светофоров, глядя перед собой. Всё ещё слышит в своей голове признание Анте, прокручивает его, распробывает, думает, активно думает, и от этого становится теплее, что теперь делать с этим знанием и не находит ли он где-то внутри себя отзыва на эти слова. — Спасибо ещё раз, что приехал вчера. Без тебя мне было бы очень плохо… Слушает их общее дыхание. Берёт за руку, целует широкие костяшки, заставляя сердце Анте горячо колотиться в рёбра. Наблюдает, как тот улыбается, прикрыв глаза. И, кажется, снова хочет жить.