Шестое мая 2022го года, примерно 23:00

1 — Если Вы слышите это сообщение, скорее всего, Вы знаете, кому звоните, — летит из динамика холодная интонация родного голоса. — Если нет, повесьте, пожалуйста, трубку, — испанский идеален настолько, что спящий участок мозга, отвечающий за это знание, моментально активируется. — Всем остальным: оставьте сообщение после сигнала! Боже правый, как давно это было… Так давно что почти неправда. Безумие, похожее на страстный танец, в котором талант и амбициозность сталкивается с такими же данными, почти гениальностью, почти эгоцентричностью… Касания пальцев, полувзгляды, полувздохи. Бесконечная попытка вывести друг друга на эмоции. И полная от этих эмоций отдача. — Привет, — голос садится, наверно, после тяжёлой недели и сна с открытым окном во время холодной весенней грозы. — Возьми, пожалуйста, трубку… Нет? Ну, ладно… Мне просто нужно с тобой поговорить. Очень нужно. Ведь это танго эмоций, выйдя в стратосферу, сгорает к чёртовой бабушке, но вдруг взрывается самым важным, что есть в жизни взрослого человека — яркой, сильной, настоящей дружбой. — Слушаю тебя! — в этом голосе уже и радость, и свет, и те искорки всё ещё сгорающих отношений, что запускают при каждой встрече и каждом разговоре ворох огненных мурашек по всему телу. — Привет, Златан! Прими ещё раз мои соболезнования… Как ты? Молчание. Странно, но молчать с ним просто. Он сам достаточно громкий и эмоциональный, чтобы всё сказать. Достаточно мудрый, чтобы всё понять. Очень мудрый, буквально читающий мысли и понимающий эмоции как никто. Будто в те редкие ночи сто миллионов лет назад он исследовал и выучил наизусть содержимое головы своего непокорного подопечного и теперь умело пользуется полученными тогда знаниями. Когда он на связи, становится спокойно. Когда он говорит, становится уютно. Всё правильно, всё хорошо… — Мне приехать? — в голосе на той стороне мобильной связи теперь беспокойство. Его перепады настроения в течение одного диалога ещё войдут в легенды. — Погоди, я посмотрю рейсы… — щёлканье экрана планшета успокаивает и навевает сон. Жаль, что даже с очень сильным приступом агорафобии невозможно уснуть в микроскопическом для роста за 190 см пространстве миниатюрного спорт-кара. — Ну, вот, есть билет на рейс в 22:00. Я по пробкам до аэропорта дольше буду ехать, чем в итоге лететь! Если забронируешь номер в Casa Velino на заселение в полночь, я даже ещё сигареты в Милане успею купить!.. Сделаешь? Всё, я выезжаю! И всё же это мотивирует. По крайней мере, набери он номер любого из тех, кому не смог или не сумел ответить, желание продолжать прятаться от всех и вся только усилилось бы, даже, если бы это был всегда успокаивающий диалог с тем человеком, в компании которого Златана не представит даже самый извращённый ум… Жозе в свойственной ему истеричности подрывается, через пять сотен километров, вперёд самолёта, дотягивается железной хваткой, чтобы встряхнуть как следует. Не сказав по сути ничего, буквально закладывает в голову мысль: Надо разворачиваться, снимать ноги с пассажирского сидения (кстати, коленка, с которой всё началось, спасибо за такую букву «Зю» точно не скажет), завести мотор. Как бы ни было тяжело, добраться до фешенебельной гостиницы, забронировать лучший номер и попросить не закрывать бар. Сделать, короче, так, чтобы, примчавшись сюда уже через пару часов, один из самых близких в мире людей знал наверняка, его помнят, любят, ему доверяют, его ценят… Он — Особенный во всех смыслах… Два часа пролетают незаметно, хотя Ибрагимович успевает сделать кучу дела за это время, включая даже заезд домой. Хэлен, узнав, с кем у супруга встреча, спокойно отпускает его, бросив только напоследок загадочное «Помни только про бережное отношение». Жозе появляется у стойки регистратуры примерно через десять минут после того, как Златан получает ключи и отходит ознакомиться с выставленным в холле меню ресторана. Не смотря на поздний час, народу в отеле было довольно много, и крутиться на входе настолько узнаваемому человеку, было не резонно. Время. Какие разные облики оно принимает… Кажется временами, что оно стоит на месте, и ничто не меняется, а потом встречаешь вдруг человека, которого не видел пару лет, и оно срывается с места и молниеносно навёрстывает упущенное. И даже, временами, забегает вперёд. Жозе Моуринью не меняется, кажется, вообще. Только опытному глазу доступно отследить, как медленно, но уверенно седеют его волосы, добавляется увядающей желтизны на коже. Пройдёт ещё немного времени, и загар начнёт прилипать к ней пятнами, а в шевелюре не останется ни одной даже просто серой полосы… Он выглядит так же, как в тот памятный день много-много лет назад, когда… Нет, не признался, не озвучил, спрятал, сохранил, но дал понять «Без тебя я здесь не останусь»… И в то же время, неукратимо стареет, превращаясь понемногу из светила в патриарха, из символа эпохи в её памятник… — Привет, — сдержанная улыбка и всё лукавство португальского народа в больших, чистых глазах, которые останутся молодыми и озорными, кажется, навсегда, И невольно одёргиваешь себя: был уже один такой. Играл в футбол чуть раньше, заражал любовью к своему клубу и своей стране всех вокруг, излучал добро, волю, счастье… Одно страшнейшее потрясение, и в тренерском штабе — человек, не разменявший и полтинника с глазами столетнего старика… и особенно страшно стать таким же особенно сейчас, когда смерть снова подошла настолько близко к самому дорогому в жизни любого человека — семье. — Привет, рад видеть, — улыбаться сложно до сих пор. Но человек из прошлого, не принесший, по большому счёту, практически никакой боли, один из немногих, с кем сохранились добрые отношения, заставляет на рефлекторном уровне уголки губ приподняться. — Президентский люкс, бар на последнем этаже открыт только для нас. Ты голодный? — Те, кто считает, что магии не существует, просто не пробовал зарабатывать действительно хорошие деньги, — вместо ответа говорит Моур, уже шагая к лифту. Из панорамного окна небольшого бара на последнем этаже открывается отличный вид на ночной город. Древний, остроконечный, залитый красивым тягучим электрическим светом. Города, они вообще очень похожи, поздней весной в полночь. И столь же разные. Со своего места Жозе может назвать сходу штук пятнадцать различий между Римом и Миланом и столько же общих черт обоих городов с Лиссабоном. — Голодный? — повторяет свой вопрос Златан, бегло просматривая меню. Здесь подают всё то же, что в ресторане, за исключением горячих блюд, готовящихся «из-под ножа». — Да, — отвлекшись от изучения пейзажа, Жозе мягко улыбается снова своему ви за ви, — я ужинал после тренировки, часов 7 назад. А ты? — Я, — думать о себе, кажется, всю неделю было некогда. Только пару дней назад, когда они вернулись с похорон, тот, кто оказывается почти случайно, рядом, предлагает расслабиться и отвлечься, подумать о себе, принять чужое тепла, а вместе с ним — доброе, бережное отношение, заботу… — Я сегодня, можно сказать, вообще не ел… — Как так? — хорошо, что на несколько этажей вниз практически ни одной живой души, иначе возмущение в голосе Жозе разбудило бы кого-нибудь. — Почему? И не связано ли это с тем, как ты хромал сейчас? Официант принимает заказ на равиоли с сыром и зеленью и пару роллов, задумчиво смотрит в окно, пока его именитые гости спорят по поводу выпивки. — Помянем Мино? — негромко спрашивает тот, что с белыми волосами и медовыми, точно светящимися изнутри глазами. — Да, — отвечает тот, что с хвостом и глазами тёмными и глубокими как холодный кофе в прозрачном бокале, стоящем на солнце. — Но я столько пью последние дни… Страшно, гены у меня херовые в этом плане. — Скоро всё закончится, вернёшься на поле, и снова будешь трезвенником номер один в нашей футбольной вселенной… — Саке, — произносит мужчина с хвостом, сверкает кофейными глазами в сторону собеседника. — По крайней мере, согреюсь. Официант удаляется. Внизу за окнами понемногу гаснут витрины не круглосуточных магазинов и заведений. Отель затихает тоже. Говорливые итальянцы и тихие японцы, впечатлительные корейцы и выдержанные немцы укладываются в постели, чтобы на завтра снова спешить по делам бизнеса и отдыха… В голове тоже становится тише. Может, это влияние человека по другую сторону круглого стеклянного столика, а, может, просто уже начинает сглаживаться, проходить вся та нечеловеческая боль, что обрушилась на него. Не проходит, но понемногу, как это бывает с травмами, затихает. — Так что случилось? — оглядевшись в поиске лишних глаз, Жозе берёт Златана за руку, как это бывало и в прошлом, и совсем недавно, когда в их дружбу вклиниваются догорающие искорки нежности. — Упал на тренировке, встать не смог, коленка отекла сразу… — Златан поглаживает пальцами другой руки пальцы на своей ладони. — Отвезли в больницу, откачали жидкость, обкололи обезболивающими, от них стошнило. Пока туда-сюда, Анте уехал к своему врачу, я хотел домой ехать, но тут мой врач освободился, позвонил. Поехал к нему, на МРТ… А, когда вышел, словил приступ паники. Гонял по городу, пока уколы не начали отходить. Забился под какой-то мост, позвонил тебе… — Бедный мой мальчик, — пальцы на запястье чуть напрягаются, гладят и убираются прочь, чтобы дать место для блюд, принесённых официантом. — Когда операция? И кто такой Анте? — До конца сезона на уколах добегаю, Пиоли обещал от 15ти минут в каждом матче, если не будет обострений. В начале лета — под нож… Полуминутное молчание, за которое Жозе разливает подогретый алкоголь с трепетным спиртовым ароматом по маленьким фирменным фарфоровым чашечкам, придирчиво осматривает посыпанные прованскими травами равиоли, переводит взгляд на собеседника. Он ждёт ответ на второй вопрос больше, чем на первый. Он знает и без Златана, что такое хроническое повреждение крестообразных связок и чем это грозит. Ещё он, конечно, помнит коротко стриженного крепко сбитого хорвата, всю зиму промучившегося с серьёзным растяжением голеностопа. Вопрос был в другом… А, как ответить на этот вопрос, Златан не знал сам. После той ночи между ними, с виду, ничего не изменилось. Всё те же редкие невинные прикосновения, короткие, но содержательные разговоры после тренировок и по телефону по вечерам… Но каждую секунду он помнил ту ночь, когда он смог уснуть лишь держа Анте за руку, утро, когда тот послушно сидел на мокрой траве, позволяя гладить себя по голове как домашнее животное. Каждое мгновение он помнил тепло и заботу, невероятную силу этого человека… — Анте, это наш второй основной нападающий. Рослый хорват с голубыми глазами, ты наверняка его видел зимой, когда мы играли… — И что у вас? Златан некоторое время озадаченно смотрит на кончики палочек у себя в руках. Есть палочками учил Мино много лет назад. Почему-то в один прекрасный день ему упёрся этот грёбанный современный этикет, и пошло-поехало. Столько агрессии они друг на друга за все годы работы не выплёскивали. Неправильные, чересчур сложные инструкции доводили до полного отчаяния. Златан чувствовал себя дураком, хотел плюнуть на всё это, пытался послать агента и присоединившуюся к нему жену, но они почему-то не посылались… И их труды не пропали даром, что удивительно. Просто однажды, когда ни одного ни второго не было рядом, под руку попалась пара фломастеров. Покрутив их, он понял неожиданно, что держит практически правильно и вполне может подцепить ими ластик. Дальше всё пошло легко и гладко… — Бережное отношение, — неосознанно добавив в голос загадочности, не глядя на ви за ви, произносит Златан. Жозе понимает. А потому молча кивает и больше не спрашивает. Они проводят в баре ещё около часа, болтая о жизни, понося врачей, вспоминая былое. После долгого дня и перелёта даже двадцатиградусный алкоголь добирается до разума очень быстро и легко. Тем более, когда собеседник наотрез отказывается от второй порции и просто наблюдает всё остальное время. Ни чая ни кофе не хочется, только оказаться как можно скорее в душе, а потом — под одеялом. — Мне совестно, что я припёрся к тебе, чтобы поесть и поспать, — недовольно комментирует он своё состояние, заходя в номер, огромный, двухкомнатный, с просторной душевой, ванной с джакуззи, большим кожаным диваном и как минимум трёхспальной кроватью. — Брось, — Златан заходит следом, закрывает дверь, пристраивает ключ-карту на столик. — Мне стало бы легче даже, если бы ты просто поболтал со мной по телефону! А ты приехал, это совсем круто, спасибо тебе! Было время, когда он с удовольствием обнял бы любимого тренера со спины, горячо и сильно, уткнувшись носом в непослушные, слишком быстро седеющие волосы, зажмурившись от удовольствия… Но сейчас выходит только прислониться спиной к двери и запрокинуть голову. Почувствовать бесконечное счастье от того, что в мире есть люди, рядом с которыми можно не контролировать себя и просто быть самим собой. Пусть этих людей и так-то раз-два и обчёлся, а теперь и того меньше стало, но они есть, и от этого на душе становится намного легче. В душ они идут по очереди, сожалея на пару, что нет ни времени ни сил поваляться в джакузи. — Странно, — произносит Жозе, глядя в потолок, когда Златан возвращается из ванной и заваливается в постель. — Я так давно не спал ни с кем кроме жены… — Хочешь сказать, у тебя там никого нет? Молчание в темноте, в котором буквально физически чувствуется поиск ответа на этот вопрос. Неужели никто не дотягивается до уровня Особенного тренера, не достоин быть рядом с ним? Так нет же, наверняка кто-то есть. Только кто? Знает ли сам Моуринью ответ на этот вопрос? Должен ли он искать этот ответ прямо сейчас? — Нет… Не сейчас… — ещё полминуты тишины. Рядом ворочается, укладываясь поудобнее, устраивая на дополнительной подушку всё ещё ноющую коленку, огромный, чудовищно сильный, абсолютно дикий зверь. Это чувство ни с чем не сравнимо на Земле. Как будто действительно прикорнул с краю кровати настоящий лев. Его можно погладить и не остаться без руки. Но это можно только тебе одному, и это чувство сжимается в груди тёплым концентрированным огнём. — Заполнишь эту нишу? — с осторожным прикосновением к груди спрашивает Жозе. Соблазнительная идея для логичного завершения столь странного вечера, и Златан чувствует, как часть души с радостью отозвалась на мягкую осторожную ласку, тихий голос… Но… — Прости, но нет… Отстраняет, коротко прижав к губам его пальцы, но тут же сворачивает калачиком, прижавшись головой к плечу. — Почему? И снова он всё понимает, этот Особенный, этот проницательный, этот любимый и ненавидимый… — Потому что бережное отношение предполагает верность, — говорить сложно. Жозе молчит. Только ласково гладит Златана по голове, тоже перевернувшись на бок, чтобы быть ближе. — Ты никогда раньше так не говорил и не считал, — голос уже становится сонным, но Жозе важно услышать ответ. — Наверно, повзрослел, — совсем сонно отвечает Златан. В тепле и атмосфере близкого человека, одного из ближайших друзей и единственного из любовников, кто не вытер о сердце ноги, боль от травмы, сильная и дёргающая, как и боль от потери, тупая и мучительная, отступают, позволяя понемногу уснуть… — Нет, когда ты повзрослеешь, Земля остановится, — продолжая поглаживать чуть влажные мягкие волосы, Жозе тоже чувствует, что вот-вот потеряет связь с реальностью. — Богу просто станет скучно дальше смотреть этот сериал. — Хэлен сказала так же — бурчит Златан, засыпая. 2 — Верните Скудетто! — вопит в трубке пронзительный голос Брозовича, впивается в мозг и остаётся там занозой навсегда. — Верните Кубок, — ворчит в ответ Ребич, но улыбается не смотря на головную боль, прохождению которой децибелы голоса друга совершенно не способствуют. Какими бы ни были отношения между клубами в целом и отдельными их представителями, что бы ни происходило в сборной, в этом городе, в этой стране ближе друзей у него нет. Дело не только в том, что представители одной народности зачастую притягиваются друг к другу в незнакомых местах, не в том, что прошли вместе огонь, воду и прочие радости жизни. Нет, просто они понимали друг друга, знали наверняка, чувствовали… — И как, — продолжает улыбаться в трубку Марцело, — каков вкус победы? — Потрясающее ощущение, — усмехается Антэ. Одна из собак перешагивает через его ноги, скатывается с кровати и трусит потихоньку в сторону выхода на задний двор. Вторая продолжает пока надеяться, что хозяин соскоблит себя с кровати и пойдёт гулять. — Согласен, — смеётся Брозович. — Ты почему телефон не брал? — Да он у меня разрядился ещё до того, как мы в автобус сели! — Анте садится, тянется к пальцам ног, вздыхает поглубже. — С кем это ты трепался?! — визгливо, как-то ревниво интересуется Марцело. — Ты должен был нам позвонить в первую очередь! — Мне Модрич звонил, — аргумент, который Марцело точно проглотит. Впрочем, это правда, капитан сборной не смотрел, но следил за счётом по телефону, и набрал Анте одним из первых, профессионально вычислив, во сколько тот сможет взять трубку. — Потом сестра, родители, много ещё кто… — А Далич? Любопытный крокодилище. Ну какое тебе дело? Они разговаривали со Златко уже несколько раз после того инцидента. Оба страшно гордые, но совершенно по-разному, первый раз просто молчали в трубку с обеих сторон. Первым не выдержал и сбросил вызов Далич. Дальше стало проще, будто этим нехитрым действием тренер подписал какой-то договор. Некоторое время спустя созвон повторился, и на этот раз Далич заговорил. Рассказал о планах сборной, о новичках, о своих делах — вкратце. Анте слушал его минут десять. Потом не выдержал, оборвал Златко на полуслове и заставил себя извиниться. На тот раз Златко просто умолк и, стушевавшись, замяв разговор, повесил трубку. После ответного дерби они созвонились снова, и на этот раз поговорили куда как более конструктивно. Далич не предлагал вернуться, Анте не просился. Как бы ни хотелось восстановить что-то, что рухнуло однажды, хоть какая-то перегородка да не будет подлежать реставрации. Так и вышло на этот раз… — Он написал огромное сообщение, — попытка встряхнуть головой заканчивается новой вспышкой боли. Вторая собака тоже сваливается с кровати и шаркает следом за братом. Ну и пожалуйста, закопаем кучки, с кем не бывает… Но надо вставать идти их кормить. Да и самому поесть не мешало бы. — Мы зарыли топор войны, но не дружим. Ты мне лучше скажи, как там твой гарем? Почти 4 года тому назад, когда Иван уехал в аренду в Баварию, Марцело страшно на него обиделся. Тогда ещё никто не знал, почему. Им удавалось сохранять в тайне отношения так долго и так качественно, что, узнав о расставании тогда, в шоке были все их знакомые. В то же время в Интере завёлся очароваха Никола Барела. Как маленькая рыбка-прилипала он ласково, но настойчиво повис на захандрившем Брозовиче, понемногу увлекая его в новый роман. А Марцело с удовольствием поддался на провокации, познакомил Нико с женой, ввёл в дом… Позже тренер не раз отмечал, что с тех пор, как он играет в Милане, Никола стал шпарить по-хорватски почти как по-итальянски, с особым удовольствием используя витиеватые балканские ругательства. Всё было хорошо до тех пор, пока Иван не вернулся в Италию. Пределов его возмущению не было, кажется, вообще никаких. Он воевал с Марцело, с Николой, с тренером, за компанию, наверно… Он жаловался, ныл, скандалил… Поняв, что ничего не помогает, и в постели Брозовича раз от раза просыпается слащавый итальянец, а не он, Перишич решает выбивать клин клином и, осмотревшись в команде по-внимательнее, выбирает в союзники Лаутаро Мартинеса, аргентинского красавчика, не имевшего до того никаких видов решительно ни на одного человека на Земле, не являющегося Лионелем Месси. Лау некоторое время послушно выполняет роль красной тряпки для крокодила, но в один прекрасный день просто припирается к Марцело домой и, пользуясь присутствием Барелы и отсутствием прочих обитателей дома, выкладывает на стол все карты. Когда, давясь истеричным смехом, Брозович рассказывает по телефону итоги переговоров, Анте какой-то частью сознания хочет никогда не быть знакомым с этими людьми. В конечном счёте, Лау и Нико устраивают хорватам очную ставку с большим количеством алкоголя и запертыми дверями спальни... А, когда просыпаются на утро на одном диване с перепутанными как у отрубившихся посреди игры хорьков конечностями, решают и сами не покидать этот гостеприимный дом. — Плохо гарему, — с резко изменившейся интонацией отзывается Марцело, невольно понизив голос почти до шёпота. — Ивану не хотят продлевать контракт, он может уехать из Италии… То есть, это уже совершенно точно: он уже говорил: "Не продлят - в другие итальянские клубы не пойду". Лау в трансе, он его всё-таки очень полюбил за это время. Нико тоже как в воду опущенный… Вот такой у нас Кубок получается, опять семья рушится! Слово «семья» странно пробирает по нервам. Телефон негромко пищит, уведомляя о приходе сообщения. Надо бы его прочитать, но отнимать аппарат от уха не хочется пока Брозович не успокоится. Ему, крокодилу термоядерному, кажется, всё пофиг чисто внешне. Ест за троих, носится за десятерых, всегда улыбается, всегда рад попозировать для фотоаппарата или отвесить пинка. Если кому-то из их маленького интернационального братства становится плохо, он всегда молча пускает, выслушивает, успокаивает, с удовольствием тем же вечером организует барбекю или и вовсе, шумную вечеринку… Но за этим фасадом тоже, оказывается, скрывается глубокий омут с незнакомыми и страшными чертями, исполненные болью рваные раны заколоченной в пуленепробиваемый саркофаг души. — Если вы не будете рядом, это не значит, что вы перестанете быть семьёй, — осторожно произносит Анте, найдя в себе, наконец, силы сползти с постели и направиться в сторону кладовки, в которой стоит большой мешок собачьего корма, хранится мерный совочек и миски. — Так уже было, — совсем холодно отзывается Брозович. — Когда он уезжал в Германию. Тогда я его чуть не потерял. Я не хочу снова. Я даже вместе Мартинесом и Барелой этого не переживу… Анте молчит, наполняя миски кормом, прижав телефон плечом. До чего же важна взаимность в любых отношениях, какими бы простыми или сложными они ни были. Вот есть у Марцело, Николы и Лаутаро чувства с Ивану, а у того, вот, оказывается, нет. И это странно, потому что без его попытки отомстить Брозовичу гарем бы не появился… Хотя, может, это эгоизм? Чувство собственничества? Но это уже совсем не вяжется с всегда открытым и спокойным, лёгким на подъём Перишичем. Впрочем, память услужливо подсовывает аж несколько моментов из жизни сборной, когда Иван поступал совершенно не по-товарищески… но какой смысл думать об этом сейчас, когда все карты действительно на столе и партия движется к завершению. — Ладно, — хрипловато обрывает тишину Брозович. — Не будем лить крокодильи слёзы по петуху, он сделал свой выбор, у меня остались два чудесных друга и любовника… Что у тебя там со Златаном? Ни за что на свете не поверю, что у вас так ничего и не было! Две пары тёмно-песочных треугольных ушей мигом возникают на кухне, заслышав перекатывание в металлических мисках сухариков корма, специально разработанного для молодых собак пород, склонных к набору веса и метеоризму. Крокодил по ту сторону связи тоже весь обращается в слух, но надеясь не на падение миски с едой, а на интимные подробности личной жизни друга. У победы вкус кислющего, не взирая на баснословный ценник, шампанского и крепких кубинских сигар, она пахнет травой, потом и немного — кровью. Златан целует настойчиво, но без агрессии. Напротив, прижавшись всем телом, превращается целиком в заботу и ласку. От мест, где касается, по телу пробегают волны горячего электричества максимального напряжения. Обволакивает, обнимает, согревает… И Анте был бы рад почувствовать себя неопытным парнишкой, вверяющим себя своей первой любви, но не может, поскольку сам превращается вмиг в концентрированную заботу, вибрирующую нежность. Кто-то распахивает душевую и зовёт поторопиться. Златан рычит недовольно, но отстраняется, вздохнув. Прежде чем вернуться к обязанностям капитана команды-победителя, прижимается лбом к плечу Ребича, будто просит прощения за то, что вынужден отступить, отпустить, уйти… Обоим приходится наскоро ополоснуться под холодной водой, а Анте ещё и прижать ко лбу кусок льда из морозилки, чтобы не быть таким красным на празднике. Он всеми силами пытается собраться обратно, обрести телесную оболочку, стать собранным, жёстким, сосредоточенным нападающим, который как мог помогал весь сезон ковать эту победу, через дикую боль и нечеловеческие усилия. Пытается и не может. Каждую секунду он натыкается на взгляд Ибрагимовича, совершенно иной, нежели все последние дни, и понимает, что тот испытывает то же. Они оказываются рядом каждую секунду, как ни пытаются уделить внимание другим, заговорить с кем-то или просто побыть какие-то время на разных уровнях чемпионского автобуса. Нет, это невозможно. Это решительно нереально, когда ты уже выплеснулся весь из своей брони, из своей защиты, испытал, попробовал самым кончиком языка счастье обладания, иную грань бережного, глубокого, чистого, чёрт возьми, как бы то ни звучало парадоксально применительно к ним обоим отношения… И вынужден теперь вернуться в прежние пределы. Вынужден и не хочешь этого от слова «совсем»… — Это самая сладкая ночь этого лета, — смеётся Крунич под боком. Он, кажется, уже совсем в дрова. Тео обнимает его, перегнувшись через записывающего стори Рафу… На мгновение становится горько и страшно от чудовищного дежа вю, накрывшего с очередной вспышкой салюта. Палящее солнце пахнет морем и лавандой. Стори одну за другой выкладывает Врсалько. Рядом крутится такой же «трезвый» как сейчас Крунич, Деян. Душераздирающе яркая шахтовица в руках Домагоя трепещет на сильном ветру… Призрак Бесконечного дня прогоняет Златан. Снова оказывается рядом. Притягивается как по сигналу: «Эй, у Антэ Ребича потухли почему-то глаза!». Тянет за руку за собой, наверх, там, где на глазах толпы можно спрятаться ото всех. Обнимает тепло, по-настоящему, берёт огромными ладонями лицо, гладит ласково. Он срывает ноготь, переворачивая стол в раздевалке, и на щеке Антэ остаётся небольшая полосочка полузапекшейся крови, напоминающей тот весёленький грим, с которым они выходили как-то раз на поле. Та акция была призвана привлечь внимание общественности к насилию над женщинами, а привлекает внимание Антэ к Златану. Заставляет смотреть на него больше, чаще в течение того матча. Наверно, это был первый вечер, когда он задумался, что значит этот человек, внезапно шагнувший с плаката в детской прямо в его жизнь. И думал с тех пор каждую минуту до того момента, когда почти случайно сложил из букв самые банальные слова, которые можно себе представить… — Мы чемпионы, Ребич, не грусти! Ну-ка улыбнись! Иди ко мне, сделаем фото на зависть «змеям» и «зебрам»! «Ко мне»… Нет, это не команда для послушного щеночка. Это предложение, куда более глубокое, чем «руки и сердца». Это просьба перейти на его сторону, быть рядом, стать частью его команды. Теперь уже наверняка. Праздник продолжается почти до самого рассвета. Автобус привозит их на базу за пару часов до времени, на которое у Анте обычно стоит будильник. Кто-то остаётся на ночь, особенно те, кто от шампанского и усталости уже плохо стоят на ногах. У Анте немного плывёт перед глазами, болят от улыбки скулы и трещит за ушами. Он немного голоден, голова сильно кружится, но ноги не подводят. Тем более, дог-ситтер должна была уйти ещё вечером, и утром надо было в любом случае гулять с собаками… — Нам в одну сторону, — Златан наскоро прощается с кем-то из тренерского штаба и вызывает такси. От усталости, постоянных улыбок, вспышек фотокамер и салюта все черты его заостряются, но не выглядят так похоронно опасно как в тот день несколько недель назад. — Поедем вместе? Водитель элитного такси плевать хотел, кого везёт. В своё время Анте здорово пострадал от чужого любопытства: девушка бросила его, попав на случайный кадр, снятый слишком любопытным такситстом… Как положено любому мегаполису, Милан никогда не спит. Лишь притихает в предрассветной мгле, чтобы с первым прозвеневшим будильником снова превратиться в роящийся улей. Совсем скоро снова поползут по своим подземным веткам вагоны метро, оживут и тронутся, позвякивая, трамваи… Но прям сейчас лишь редкие автомобили включались в общий поток, а их сонным водителям, конечно, в последнюю очередь хотелось заглядывать в притонированные окна просторного хэчбэка с отгороженной водительской зоной. Контролировать сонное сознание после не одного и не двух бокалов игристого чрезвычайно сложно. Особенно, когда совершенно не хочется. Анте не собирается бороться с желанием сползти пониже, опустить голову на грудь попутчика, переплести пальцы, закрыть глаза. Снова растворить защитную оболочку души, раствориться самому в коктейле чувств и ощущений, остро воспринимая каждый вздох, каждый удар сердца, лёгкие поглаживания по пальцам, неслышное постороннему уху мурчание… Первые несколько минут Златан смотрит только в окно, пытаясь совладать с каким-то странным чувством. Кажется, именно о нём говорил когда-то Жозе. Ощущение красивых сильных пальцев, перебирающих отрастающие волосы, поглаживающих шею. Всё тело расслабленно, и хочется только одного — чтобы тишина, окутавшая их после бурной ночи, никогда больше не заполнялась белым шумом бесполезных дневных забот. Именно он первый раз тогда назвал своего подопечного львом… Ребич львом не был. Но был явно каким-то огромным сильным хищником, способным, наверно, при желание даже победить стареющего (что уж греха таить) льва. Поймав себя на мысли, может ли победить льва пума, Златан отрывает взгляд от пейзажа за окном и больше не может смотреть никуда кроме как на своего персонального хищника. Жозе в тот день говорит, что спит с хищником, который давно сожрал бы заживо любого, кто посмел бы подумать обращаться с ним так. Тогда Златан не понимает, о чём речь, хотя сравнение ему льстит. Теперь же он наверняка знает, что значит держать в руках, поглаживать того, кто способен уничтожить любого, кто встанет на его пути. Он аккуратно касается короткого ёжика русых волос губами и слышит тихое довольное ворчание. И снова чувствует, как всё тело заполняет тепло, забота, нежность, бережное отношение. Он знает сейчас и будет помнить всю жизнь, что никогда не сможет причинить этому человеку боль, ни физическую, ни моральную, а, значит, им обязательно надо будет обсудить некоторые вопросы дальнейшего взаимодействия, когда оба протрезвеют и отдохнут… — Приехали, синьор Ребич, — негромко зовёт водитель, остановив автомобиль. Его голос чуть давит на повисшую в пассажирской секции атмосферу, но не может её разрушить. Анте даже кажется, будто то, что проклюнулось между их переплетённых пальцев в ту ночь, несколько недель назад, теперь разрослось до размеров приличного дерева, способного укрыть сенью своей листвы их отношения от любого… — Иди, — тихо произносит Златан, заранее предчувствуя, как будет холодить утренний бриз пятна тепла, оставленные разгорячённым празднованием и алкоголем телом. — Позвони мне, когда проснёшься? — Хорошо, — Анте не хочет открывать глаза, но, сделав этом, понимает, что иллюзия не рассеялась, и его действительно обнимает ласково, но крепко самый лучший в мире человек. — Но, вдруг ты будешь спать? — Тогда я напишу тебе, когда проснусь, — Златан улыбается, косится на перегородку прежде чем снова поцеловать. Ласково, глубоко, тягуче. Без дикого порыва, который чувствовался ещё несколько часов назад, там, в душевой. — И вот ещё, добрый совет, — добавляет он, разорвав поцелуй, почти не отстраняясь, касаясь губами, усами, носом, — не усни в ванной! Анте беззвучно смеётся, уронив голову Златану на плечо, закрыв глаза, трёт лицо, втягивает воздух, наполненный запахами алкоголя, пота, дорогой обивки салона, почти выветрившегося сигарного дыма. — Я не пойду в ванную сейчас, — ворчит он, окончательно возвращаясь в реальность. Им действительно нужно выспаться сейчас, переварить все последние события, включая и смерти, и победы, и новые обстоятельства и отношения… — Телефон разрядился, надо поставить… Надеюсь, никому не придёт в голову названивать мне раньше полудня! Златан лишь тихо фыркает, наблюдает, как Анте вытаскивает из-под себя свою же куртку, находит ручку двери, обшаривает взглядом пустынную улицу, перекладывает разрядившийся телефон в карман куртки. Суетится, дёргается… Но оба понимают, если они окажутся вдвоём сейчас, всё бережное отношение пойдёт прахом, а чувства, которые так плавно и осторожно росли и развивались последнее время, обретут отравляющий привкус пошлости. Допустить этого ни один ни другой попросту не могли. — Анте, — негромко зовёт он, когда Ребич почти вылезает из машины. Тот вздрагивает, оглядывается, хлопает ресницами. Солнечный луч попадает ему на лицо, и глаза становятся на мгновение голубыми-голубыми, как море ранним весенним утром у причала лодочной станции Хамнпаркена. — Я тоже тебя люблю… — Нет, не было, — обламывает обратившегося в слух Брозовича Анте, отпихивая ногой с дороги шумно уплетающих свой корм собак. — Но, я думаю, ещё всё будет. У нас прекрасные отношения. — Какие? — недовольно пыхтит Марцело. Нет, это не любовь. Это больше, это сильнее, это важнее… Что-то, чему не придумано ещё названия. Тепло на кончиках пальцев, взаимность прикосновений, мыслей, чувств и слов. Взаимный фанатизм друг по другу и взаимная нежность… — Бережные, — с улыбкой отвечает он и сбрасывает вызов. На экране смартфона висит сообщение: «Я проснулся, сейчас поеду к врачу. Пообедаем сегодня?»