Rumour has it

Это начинается так: Вечер семейного ужина Тодороки. Кацуки был приглашён по той или иной причине. Деку — это маленькое дерьмо — явно не смог. Когда Тодороки извинился перед уходом, его мама протянула ладонь, похлопав Кацуки по руке, привлекая внимание. — Бакуго-кун, у Шото сейчас всё в порядке? Проглотив рис, Кацуки небрежно ответил: — Да, а что? — Просто… я беспокоюсь. Не кажется ли тебе, что он немного подавлен? — она серьёзно посмотрела в глаза Кацуки. — Ты с ним каждый день — ты должен знать, что происходит. Кацуки напряг мозг. Тодороки в его воспоминаниях казался таким же, как всегда. Равнодушный; раздражающе спокойный. — Он в порядке. — Он правильно питается? Кацуки вспомнил, как Тодороки постоянно парил над его плечом на кухне, пока он готовил, настаивая на том, чтобы Кацуки приготовил достаточно на двоих. Он чистосердечно заявил: — Он ест как проклятая свинья. Это было свидетельством того, насколько привыкла к нему мама Тодороки, что она и глазом не моргнула на его слова. — Но счастлив ли он? Начиная терять терпение, Кацуки отложил палочки для еды. — Ха? Откуда мне знать? — Шото много улыбается? Он проводит с тобой время вне школы? Сын всегда казался мне таким отчуждённым… Кацуки с раздражением подумал, что не сможет избавиться от этого, даже если попытается. — Он улыбается, хорошо? Перестаньте волноваться. Он потянулся, чтобы схватить тарелку с мапо тофу, но мама Тодороки настаивала: — Правда? И Кацуки быстро ответил: — Я пришлю Вам фотографии, если Вы мне не верите. Передайте соевый соус. Он сказал это небрежно; бездумно. Он не знал, что она примет это близко к сердцу. Если бы он… ну, очевидно, он бы не сказал ничего столь безмозглого. Когда Нацуо передал соевый соус, Рей тепло ему улыбнулась. — Не мог бы ты сделать это для меня? Я была бы очень признательна, Бакуго-кун. И — чёрт. В тот момент Кацуки точно не мог отступить. Итак, он пошёл дальше и дал ей свой номер. А потом это стало чем-то особенным. Очень глупая, безмозглая вещь, о которой Кацуки скоро сильно пожалеет. Но поначалу это не имело большого значения, по крайней мере, в его представлении. Он присылал ей фотографию улыбающегося Тодороки всякий раз, когда она просила — достаточно часто, чтобы это стало укоренившимся рефлексом — делать снимок Полуидиота всякий раз, когда он замечал, как его губы изгибаются вверх. Тодороки, кажется, никогда не замечал, как он это делает. Конечно, нет — парень настолько рассеянный, насколько это вообще возможно. Кацуки, вероятно, мог бы сунуть телефон ему в лицо и оставить вспышку включённой, и это сошло бы ему с рук. Итак, Кацуки щёлкал камерой, отправлял свой периодический отчёт о статусе Тодороки Рей, клал телефон в карман и продолжал свой день. Ничего страшного. Кроме… конечно, это не может быть так просто. Его жизнь резко останавливается в один роковой день, когда он просматривает галерею, чтобы выбрать фотографию для отчёта, и Каминари врезается в него, из-за чего телефон с грохотом падает на землю, когда он входит в класс. Его сердце останавливается. В ушах Кацуки звенит, когда Пикачу пищит: — Упс! Виноват, Каччан. Признаю, — и хватается за телефон. Кацуки тянется к нему, но в глубине души он понимает, что уже слишком поздно. Слишком поздно, чтобы повернуть время вспять и изменить, ну, всё. Начиная с рождения Тодороки. Потому что Каминари смотрит на экран его телефона, чтобы проверить, нет ли трещин, и Кацуки хочет, чтобы земля поглотила его целиком, потому что Каминари сейчас смотрит на него, и потому что он просто должен был в этот момент пролистать свою коллекцию Тодороки, и… о, чёрт. Следующие звуки из его рта: — Б… Бакуго… Какого чёрта? — Ну что? Он сломан? — интересуется Серо, с любопытством оглядываясь. Он хихикает. — Ха-ха, ты как будто умер, Ками… нари… — затем он замолкает. И в зеркальном отображении поражённого Каминари он смотрит на Кацуки пустым лицом. Подобно эффекту домино, это пробуждает любопытство других одноклассников, которые бросаются всматриваться в его экран, задаваясь вопросом, что могло заставить двух самых больших болтунов в классе подозрительно и испуганно замереть. Тем не менее, никаких объяснений не ожидается. Его одноклассники остаются в стазисе, попеременно глядя на экран и на Кацуки, неподвижно застывшего в дверном проёме. — Бакуго, братан, — слабым голосом говорит Киришима, почему-то со слезами на глазах. — Ты… — он понижает голос, как будто в момент это может что-то изменить, когда все — все, включая Айзаву, который бросил один взгляд на чужой телефон, затем один пустой-понятливый взгляд на Кацуки, прежде чем уйти, чтобы скользнуть в комнату. Даже спальный мешок знает на данный момент. Почти шёпотом Киришима говорит: — Ты… к Тодороки… Нравится… чувства, да? — Не понимаю, о чём ты, блять, говоришь. Попробуй использовать правильную грамматику, придурок, — усмехается Кацуки, наконец придя в себя, вырвав телефон из рук толпы и маршируя обратно на своё место, старательно игнорируя взгляды. Они отпускают его, расступаясь, как Красное море для Моисея, но Кацуки знает, что это далеко не конец. Он уже чувствует зелёный взгляд никчёмного Деку и заранее его презирает, хотя его пока даже нет в кабинете. Действительно, безумие только начинается.

***

— Всё в порядке, — сочувственно говорит Цую. — Все считают Тодороки-чана красивым. Я болею за тебя. — Болеть не за что! Это недоразумение, ясно? — восклицает он в энный раз, ударяя кулаком по столу, чтобы подчеркнуть своё утверждение. Но никто, блять, не слушает. Никто, никогда. — Мне чертовски не нравится Тодороки! — Так у тебя только что… сколько их было? —Лягушка считает на пальцах — она снова стала Лягушкой, потому что Кацуки на неё чертовски зол, вот почему. — 105 фотографий Тодороки, только потому что он тебе не нравится? — 106, — поправляет Конский хвост, прежде чем вернуться к своей книге, так, будто её всё это не касается, хотя Бакуго готов поклясться, что прежде её интересовал Тодороки и маловероятно, что всё ограничилось бы взаимным доверием и уважением. Вот сука. Пошла она. Пошли они! К чёрту это! Кацуки хватается за волосы и злится: — Меня… кое-кто заставил меня это сделать! — … Чёрт. Это звучит невероятно даже для собственных ушей. Но если бы он сказал, что делает это для мамы Тодороки, разве это не казалось бы ещё более уличающим и компрометирующим? — Мне кажется, это мило? — задумчиво говорит Круглолицая. Кто, блять, спросил её? — Я имею в виду, честно говоря, мы все это предвидели. Просто… Я не ожидала, что ты окажешься таким… — она смотрит на Кацуки так, будто жалеет его. Кацуки хочется кричать. Он распахивает окно рядом с собой и высовывает голову, чтобы подышать свежим воздухом, но одновременно несколько рук тянут его обратно, толкая на своё место. — Какого чёрта?! — он правда жалуется. — Не делай ничего настолько радикального, Бакуго! — Да, Бакуго, ничего страшного! Слушай, всё будет хорошо, мы поможем тебе заполучить твоего мужчину! — Ага! Мы все будем твоими подручными, так что не беспокойся ни о чём, и пусть твои братаны позаботятся об этом! Кацуки ничего не говорит. Он просто делает ещё одну тщетную попытку нырнуть в окно, но эти назойливые руки тянут его обратно. — Соберись, Бакуго! — Я тоже когда-то был в односторонней любви, и позволь мне сказать, что любовь всегда побеждает! Будь сильным, mon ami! — Как он сказал!.. Подожди, что он сказал? — Не волнуйся, Бакуго-кун, всё получится, вот увидишь! — Ага, — отвечает другой голос. — Я не возражаю. Кацуки поднимает голову, глядя вверх мёртвыми глазами, чтобы увидеть объект своего гнева, стоящий перед ним — когда, чёрт возьми, он вошёл, чёрт возьми? — принимая на себя всю тяжесть этих жадно раскрытых глаз и зияющих ртов. Последний гвоздь. Встречайте гроб. Тодороки смотрит на Кацуки, спокойный, как всегда, как будто чушь, в которую он вляпался, не имеет к нему никакого отношения. — Подожди, ты не понимаешь?! — Хм? Так ты участвуешь в этом? — Чёрт возьми, это значит… — Ты имеешь в виду… — Какого хрена?! Вы уже вместе? Бакуго Кацуки, объясни!!! Как будто гробу нужны были ещё гвозди — как будто Кацуки мог сделать что-нибудь ещё в этот момент, чтобы выбраться из этого кошмара — Тодороки невыносимым, не впечатлённым тоном: — Я уже знал об этом. Фотографии. Затем, просто так, он уходит на своё место, оставляя за собой полнейший хаос и разрушение. Кацуки безучастно смотрит ему вслед, не в силах осознать, что только что произошло. На мгновение он оказывается очень близок к тому, чтобы взорвать всё вокруг себя, но искра гаснет, растворяясь в небытие. Кацуки — парень, который, как известно, никогда не сдаётся, и тот, кто бросается в бой, когда мало шансов на победу, никогда не отступает — просто падает на своё место и принимает свою судьбу. Даже он знает, что не стоит ввязываться в битву, в которой невозможно победить. — Бакуго-кун! Я поддерживаю тебя в твоих романтических стремлениях! Но как же ты не сказал нам?! Это просто неприемлемо! — Да, Бакуго, какого чёрта? — Дурак! Кто сказал, что ты имеешь право начать отношения раньше меня?! Ты должен быть тем, кто одинок навсегда! Ты предатель! В тот день Кацуки впервые принимает поражение, лёжа. На парте. … Да, чёрт возьми.