Rumour has it

— Чёрт возьми, он мне не нравится! — Кацуки в ярости. Они едут на классную экскурсию, и все, с кем он пытался сесть рядом в автобусе, тайно положили сумку на пустое место и дали ему какое-то застенчивое, полумёртвое оправдание. Включая Деку, на которого теоретически он не должен сильно обижаться, но по той или иной причине Кацуки не может понять и принять этого дерьмового ботаника, не желающего сидеть рядом с ним, потому что это явно перебор. — А-хах. — Деку неловко чешет щёку рукой, покрытой шрамами. — Место Тодороки-куна уже ждёт тебя, то есть я хотел сказать — рядом с Тодороки-куном есть свободное место. — ботан тупо запинается и привычно бесит Бакуго. — Я в курсе. У меня есть глаза. Я видел это. — почему-то первым делом войдя в автобус, его глаза сами покосились проконтролировать местоположение Половинчатого, хоть Бакуго и не отдавал в этом себе полный контроль. — Сейчас я хочу сидеть здесь. — Почему? — жалобно завывает Деку. — Я имею в виду, теперь мы все знаем, так что ничего страшного, если ты просто… знаешь… Кацуки хватается за волосы. Они добрались и до Деку. Он должен вернуться к игнорированию этого куска дерьма, как будто это снова первый год. Как будто это снова всегда. — Ты для меня мёртв, — шипит он на прощание, и Деку — этот ублюдок — просто жалко посмеивается, как будто Кацуки рассказал хороший анекдот. С кипящим взглядом Кацуки топает к Тодороки, сидящему в наушниках и занятому чем-то в его телефоне. Кацуки выдёргивает наушники из его ушей и бьёт кистью по руке с телефоном. Тодороки реагирует моментально и каким-то образом уже знает, что это Бакуго. — Посмотри, что ты наделал. — Что я сделал? — спокойно спрашивает Тодороки, забирая наушники и поднимая отлетевший на соседнее сиденье телефон. — Теперь они все думают, что ты мне нравишься, хотя тебе просто нужно было пойти и вставить свои пять копеек, — огрызается Кацуки, садясь на своё законное место достаточно так, чтобы как можно сильнее толкнуть Тодороки. Он засовывает свою сумку между их телами, просто чтобы сохранить дистанцию. — Как давно ты узнал, что я тебя фотографирую? — Наверное, с первого раза, — говорит Тодороки. — Ты не был хитрым и даже не пытался быть ловким. Хорошо, это правда. Но всё же. Если он знал, то почему молчал об этом, а?! Он что, грёбаный урод, которого заводит, когда его снимают? … Тьфу. Кацуки понимает лицемерие этой мысли и стряхивает её. Если уж на то пошло, он здесь самый странный. Если бы он просто держал рот на замке в тот день — и, что более важно, если бы Деку, этот чёртов ботаник, не был занят в тот день — этого бы никогда не случилось. Ага! Разве это не вина этого Дерьмового Деку? — Какого чёрта ты не сказал мне остановиться? — спрашивает Кацуки с некоторым негодованием, хотя он и не понимает, почему так волнуется из-за кого-то вроде Тодороки. Тодороки мельком взглянул на него, вставив один наушник обратно в ухо. — Я уже говорил тебе. Я не против. — Я фотографировал тебя, не спрашивая. Тодороки размышляет над странностью этого, как будто это ранее не приходило ему в голову. Безнадёжный идиот. Он разочаровывающе заключает: — …Поскольку это ты, всё в порядке. И снова Кацуки ошеломлён. Он чувствует желание встряхнуть его; кричать на него, чтобы он пришёл в себя, но едва душит его. — Я мог бы использовать их для странного дерьма. — Ты использовал? — спокойно уточняет Тодороки. Кацуки взрывается: — Естественно, нет! Тодороки выгибает идеальную бровь, прежде чем вернуться к своему телефону, чтобы выбрать песню. — Тогда всё в порядке. — чувствуя взгляд Кацуки на своём лице, Тодороки спрашивает: — Хочешь послушать вместе? Кацуки свирепо откидывает предложенный ему наушник. — Не подсовывай этим идиотам больше ложных сюжетов. — Должен ли я сказать им, что это неправда? — Почему, чёрт возьми, ты ещё этого не сделал?! Тодороки вздыхает, глядя в окно, когда автобус трогается. — …Неприятно, — бормочет он слишком тихо, чтобы Кацуки мог его разобрать. — Что? — Это хлопотно. Но я скажу им, так как я должен тебе. — Ага. Скажи им, что я не фотографировал тебя, потому что ты мне нравишься. — Бакуго на секунду трясёт головой, когда перестаёт понимать смысл своих слов. — Потому что… я не знаю. — Мм? — Тодороки всё ещё ждёт. — Потому что… — твоя мама попросила меня? Да, чертовски верно — чёрта с два Кацуки признается ему, что это была его собственная глупая идея. — Потому что это было умилительно. — … Вот почему ты так часто улыбался своему телефону в последнее время? — Ага. — Кацуки уже честно плевать, что говорить. Кажется, эта версия не такая трагичная и несёт за собой меньший ущерб, чем остальные из которых он выбирал. Последняя была про то что он продавал фото Тодороки его никчёмным фанаткам, но Бакуго вовремя вспомнил, что ему ещё рано на взлёте карьеры падать так низко. Тодороки выглядит отчасти обеспокоенным, отчасти довольным. — Ясно. — Скажи что-нибудь не компрометирующее остальным и отстаньте от меня уже. Они никогда, блять, не слушают меня, а ты просто бесишь. — Ясно. На этот раз, когда Тодороки снова предлагает наушник, помахивая им перед лицом в знак приглашения, Кацуки неохотно принимает его, хотя бы для того, чтобы уменьшить давление, необходимое для разговора во время долгой поездки в лагерь. Как будто Кацуки когда-нибудь понравится такой парень. Его вкус в музыке такой же дерьмовый, как и во всём остальном.

***

На этот раз они получают отель для тренировочного лагеря. Новый крытый учебный центр, построенный летом первого года обучения, находится всего в двух кварталах от школы. Он огромен, предлагает индивидуальную среду для причуд почти любого типа и намного безопаснее, чем тренировки в дикой местности. Кацуки, «абсолютно не травмированный похищением в первый год», не жаловался на это изменение программы. Как и кто-то другой, если уж на то пошло. — Блять, ты имеешь в виду, что мы живём в одной комнате? — допрашивает Кацуки Айзаву, который всё это время равнодушно смотрит на него сверху-вниз. — Да. Пожалуйста. — ключ-карты передаются в руку Тодороки, как будто он угадал, что Кацуки не в состоянии взять их, не взорвав. — Отдохните немного и не бездельничайте, — говорит он всему классу. — У нас завтра долгий день. Он уходит. В панике Кацуки хватает ближайшего человека, которым оказывается Урарака. — Поменяйся со мной. — Я девочка, — напоминает она ему, бросив взгляд на Тодороки, который просто стоит и смотрит в сторону, на кричащих детей, бегающих в вестибюле. Она высвобождается из его хватки и желает удачи. Кацуки хочется кричать. Он ругается себе под нос и вслепую цепляется за свою следующую цель, которой оказывается Киришима. Блять наконец. Киришима не бросит его. — Поменяйся со мной. — Хм? С чего вдруг? — озадаченно спрашивает Киришима. Кацуки тычет большим пальцем в Тодороки, который сидит на диване и выглядит полусонным. Кацуки заставил его не спать в автобусе, потому что завтра у них раннее утро, и если бы он заснул в дороге, то не смог бы заснуть ночью. Кацуки немного сожалеет об этом сейчас. Какое, чёрт возьми, ему дело до того, хорошо ли спит Тодороки? Полнейший идиотизм, окружающий его каждый день, обязан был дойти и до него. — Вы, ребята, поссорились? — Нет. Пока нет. Я просто не хочу жить с ним, потому что он мне не нравится. Поменяйся со мной. Киришима смеётся, отрывая руку Кацуки от своей рубашки. — Да, ни за что. Я не буду вмешиваться в это. — он машет рукой, указывая на то, что это. Кацуки понятия не имеет. Там ничего нет, кроме самого Тодороки, чёрт возьми! Почему никто другой этого не замечает? — Увидимся завтра, хорошо? Спи сладко! Ты тоже, Тодороки! — кричит Киришима, направляясь к лифтам. Тодороки кивает ему, показывая, что его услышали. Кацуки хватает свою последнюю жертву, которую точно убьёт, поднимая Тодороки на ноги. — Иди за ним и скажи, что мы не вместе. Тодороки раздражённо смотрит на него сверху-вниз полуприкрытыми глазами. — Потом. Завтра. Я хочу спать. В следующем году. После школы. — Ты ребёнок или какое-то такое дерьмо? Сон может, чёрт возьми, подождать! — когда мы не должны спать в одной комнате! — Иди! — рычит он. Тодороки позволяет ему толкнуть себя на два шага, прежде чем начинает идти сам по себе, медленным, неторопливым шагом. К ярости Кацуки, он изящно зевает, нажимая кнопку лифта. Затем он делает одну беглую попытку оглядеться, прежде чем заявить: — Я не знаю, куда он пошёл. Подожди до завтра. — Он на том же этаже. Мы можем найти его в его комнате. — Ты можешь. — поправляет Тодороки. — Я иду спать. — Сволочь! Думаешь, я дам тебе поспать, если ты не… Когда он выплёвывает эти слова и встаёт на место с Тодороки, Цую и Яойорозу сталкиваются с ними. … Чёртов ад. Кацуки не помнит, как схватился за рубашку Тодороки, но теперь с позором отпускает его. — О, — вздыхает Хвостик, шокированно-возмущённо поднося руку ко рту. Язык Цую на мгновение высовывается, она теряет дар речи. Затем она предлагает: — Давайте поедем на разных лифтах. Кацуки не может найти ни слова, чтобы ответить. Он выкопал эту могилу для себя, пока Тодороки гулял рядом. Когда подъезжает их лифт, Кацуки поднимается на нём, прижавшись лбом к стене. Тодороки прислоняется спиной к другой стороне, скрестив руки на груди, и ведёт себя так, будто он не является частью грёбаной проблемы. Когда они добираются до своего гостиничного номера, Кацуки падает лицом на кровать у окна, заглушая крик в подушку. — К чёрту это! Бля! Блять! — Ты собираешься делать это всю ночь? — лениво спрашивает Тодороки, приводя свои вещи в порядок. Он принёс только спортивную сумку, и Кацуки просто знает, что он забыл упаковать целую кучу важного дерьма, и ему нужно будет попросить других — а именно Кацуки — спасти его жалкую задницу от похода в круглосуточный магазин. Кацуки поднимает глаза от своего срыва, его волосы взлохмачены, а лицо покраснело от ругательств. — Я, чёрт возьми, собираюсь, так что если ты хочешь немного поспать, тебе лучше пойти и поменяться с кем-нибудь. — … Хочешь сначала воспользоваться душем? В одно ухо влетело, в другое вылетело. Половинчатая система — как всегда. Кацуки плюхается на спину, истощённый. Убедить этого ублюдка смотреть на вещи по-другому — дело безнадёжное. Он прикрывает глаза. Но затем Тодороки начинает бросать часть своей одежды на кровать. Кровать Кацуки. Подождите… Кацуки в тревоге садится, его сердцебиение мгновенно учащается. — Одна кровать, — произносит он сдавленным голосом. — Одна чёртова кровать. — Ты только сейчас понял? — спокойно замечает Тодороки. Опять же, как будто это проблема, которая его совершенно не касается. — Ты пойдёшь в душ, или нет? — У нас комната с одной кроватью… — его мысли мчатся со скоростью мили в минуту. Айзава думает, что ему нравится Тодороки. Он выделил им комнату с одной чёртовой кроватью. Айзава просто… Ни за что. Это какая-то ошибочная попытка сватовства? Все в этой чёртовой вселенной против него? Кацуки хватается за волосы с ещё одним сдавленным криком. Тодороки наблюдает, как он падает в очередном срыве около минуты, прежде чем вмешивается. — Ты… сначала иди в душ. — Тодороки, — говорит Кацуки обманчиво мягким голосом. — Ты совсем не боишься, что я убью тебя? Тодороки ненадолго останавливается в своей беспорядочной распаковке, которая состоит из того, что он бросает вещи, которые ему нужны, на кровать. — Я не припомню, чтобы у тебя были такие вредные привычки ко сну. Для того, кто излучает такую ​​спокойную собранность, он чертовски неорганизован. Они абсолютно не подходят друг другу. Он сойдёт с ума, живя с таким парнем. Тодороки упорядочивает файлы на своём компьютере по последним добавлениям, чёрт возьми. Кацуки начинает нервничать, просто думая об этом. — Если я начну спать с тобой, у меня может развиться эта привычка. Тодороки реагирует на угрозу так, как если бы она исходила от малыша: крайне снисходительно: — Как страшно. Сначала иди в душ, Бакуго. Я хочу сегодня пораньше лечь спать. — Пошёл ты. Не указывай мне, что делать. — но Кацуки рано ложится спать, и он предпочёл бы первым принять душ, поэтому неохотно скатывается с кровати, чтобы начать распаковывать вещи. Аккуратно. Потому что он не грёбаный дегенерат. Он не понимает, почему люди думают, что они когда-нибудь будут вместе. Они сводят друг друга с ума. Они спорят каждый проклятый день. Это просто не имеет смысла. Он просто должен каким-то образом заставить всех остальных увидеть это.