Rumour has it

Переломный момент: — О, чёрт возьми, мой бог. Ты не можешь… ты не можешь делать это прямо сейчас в такой форме. Кретин, не будь уродом! — Я твой классный руководитель. Это моя работа. Презервативы кладут перед полусонным Тодороки, который преспокойно суёт их в карманы брюк. Кацуки хлопает ладонью по столу Айзавы. — Немедленно вытряхни это дерьмо обратно! — Тодороки игнорирует требование, к большому гневу Кацуки. Повернувшись к своему уставшему учителю, Кацуки рявкает: — Ты закончил? — Ты ведёшь себя так, будто это я хочу говорить со своими учениками-подростками о сексе. — Тогда, чёрт возьми, не надо! Мы даже не занимаемся сексом! — почти в отчаянии Кацуки шипит на равнодушного Тодороки: — Скажи ему, блять. — Мы не занимаемся. — заявление сопровождается запоздалым, неубедительным: — Сексом? — Тодороки чуть-чуть тупит, потому что это звучит так, будто они выступают против секса и просвещают в это Айзаву. Шото определённо не хочет быть ввязанным в это дело. — Правильно, хорошо. Моя работа заключается в том, чтобы делать это каждый раз, когда у моих учеников возникают романтические… запутанные увлечения… — Мы не запутались. — он резко поворачивает голову к Тодороки. — Скажи ему, что мы не запутались! При этом Тодороки кажется слегка обеспокоенным. — Я думаю, мы довольно запутались. — а ещё Шото всё ещё хочет спросить, почему Бакуго не хочет заниматься сексом, но наверное после этого его сразу убьют, так что вопрос следует отложить лет на тридцать точно. Следующее заявление Кацуки испаряется из его мозга, оставляя за собой череду красочных ругательств и вопросительных знаков. Чт… почему он так говорит?! Имеет ли запутанность значение, о котором он не знает? Это обязательно плохо или. Ну может… ладно, ему некого обманывать. Айзава потирает висок. — Я избавлю тебя от лекции, если ты пообещаешь прочитать эти брошюры. — Кацуки смахивает брошюры, прежде чем Айзава успевает опустить их на стол, и вслепую запихивает по карманам. — Хорошо. А теперь убирайтесь из моего кабинета. У меня мигрень. Как только они освобождаются, Кацуки хватает Тодороки за галстук и выталкивает в коридор. Тодороки не удосуживается выпутаться — просто идёт в ногу с ним, его шея неудобно изогнута из-за давления. Кацуки вталкивает Шото в пустой кабинет и запирает дверь, прежде чем отпустить его. Он прижимает ладони к глазам, пытаясь сдержать истерику. — Ты в поря…? — Я чертовски не в порядке. Все думают… все думают, что я… что мы… — Кацуки издаёт сдавленный звук разочарования. — Как ты в порядке? Тодороки не отвечает. Когда Кацуки, наконец, соизволит убрать руки от глаз, Тодороки бросает на него странный взгляд, от которого у Кацуки всё внутри переворачивается, и выдавливает из себя скомканную улыбку. Это далеко от его улыбки — той, с которой Кацуки стал слишком близко знаком, — и Кацуки внезапно накрыла волна вины за то, что он заставил Шото надеть её, хотя он, кажется, не может понять «почему» или «как» у него удалось это сделать. Он сглатывает сквозь комок в горле. Внезапно в комнате становится холоднее; его кожа одновременно покраснела. Это смущает. — Давай официально расстанемся. … Что? Скажи, чёрт возьми, что теперь? Руки Кацуки сжимаются по бокам, ногти впиваются в ладони. — Понятно, что это доставляет тебе дискомфорт, так что давай расстанемся. Я дам знать остальным, так что не беспокойся, тебя все оставят в покое. — Тодороки направляется к двери. С каждым его шагом сердце Кацуки грохочет в ушах, а глаза покалывают от жара. Галстук Тодороки съехал набок из-за рукоприкладства Кацуки, у него на затылке спутались волосы после сна, и вдруг — внезапно… Он не знает, как это назвать. Нежность может быть слишком сладкой. Отчаяние может быть доминирующим. Кацуки не знает. Что бы это ни было, его грудь трещит вместе с ним, и его тело двигается прежде, чем он успевает назвать чужое имя. От этого имени у него горят глаза и замерзает сердце. Кацуки бросается вперёд, бросаясь всем телом на Тодороки, который поворачивается только в последний момент. Кацуки толкает его обратно к стене, пока рука Тодороки не падает с дверной ручки. — Если кто-то и расстаётся, то это только я, — выдавливает Кацуки. Взгляд Тодороки мрачен. — Так думаешь? — Да. Я… — Его голос срывается на словах. Он сглатывает и начинает снова. — Я единственный, кто был похож на сумасшедшего, продолжая кричать о том, как сильно я в тебя влюблён. Все, и их бабушки, теперь знают, и тебе даже не пришлось ничего говорить, будто ты не участвовал в этом, и… — ты можешь заткнуться? Да блять. Дайте ему сохранить хоть немного гордости в конце, чёрт возьми. Даже если всё между ними фарс и это расставание — фарс, пусть у него останутся эти жалкие чувства, когда он уже научился с ними жить. … Угу. Хватка Кацуки за воротник Тодороки ослабевает, и он тянется, чтобы вытереть глаза. Дерьмо. Не похоже, чтобы он был каким-то плаксой — плачущим из-за фальшивого разрыва всего сущего… Чёрт возьми. Это самое худшее. Он горячо смотрит на ошеломлённое лицо Тодороки. — Чего? У тебя проблемы со слухом, ты… Он замолкает от ощущения губ, опускающихся на его собственные. Сначала это кисть. Ничего, кроме лёгкой ласки. Когда Кацуки леденеет и застывает, Тодороки воспринимает это как приглашение и откидывается назад, ловя его судорожный вздох губами. Кацуки чувствует, как его передвигают за плечи, пока его бёдра не упираются в парту, и Тодороки снова оказывается на нём, целуя его, снова и снова, пока он не чувствует себя измотанным и ошеломлённым от перепада температур. Чёрт, почему он горит прямо сейчас? … Что творится? Что, чёрт возьми, происходит? Сбитый с толку и слегка запаниковавший, Кацуки может делать только то, что в его силах, с его ограниченными умственными возможностями, чтобы выкладываться так хорошо, как он может. Есть зубы и язык, и в какой-то момент Кацуки запутался пальцами в волосах Тодороки, а этот ублюдок усадил Кацуки на парту и пристроился между его ног — как будто он думал, вероятно, справедливо, что Кацуки может сбежать, если он даже не попытался принять меры предосторожности. В конце концов, Тодороки отстраняется первым, и Кацуки, возможно, или не возможно, постыдно преследовал его губы своими. Тодороки смеётся. Это низкий, знакомый звук; на его губах улыбка, и это похоже на то, что всё успокоилось. Тепло больше не вызывает удушья и дискомфорта и холод не замораживает, а охлаждает. Это просто так; приятно. Кацуки чувствует это от кончиков пальцев до ушей. — Бакуго Кацуки. Ты мне нравишься, — говорит Тодороки, сияющий и искрящийся, как какой-то дрянной главный герой сёдзе-аниме. Кацуки инстинктивно отвечает, шевеля губами, пытаясь не рассмеяться. — Замолчи. — Твоя очередь. — Я сказал это уже сто грёбаных раз, для дегенератов любого пола возраста и ориентации. — Ты ни разу этого не сказал. — Я буквально кричал об этом. — Если это так, то и я тоже. — Ты вообще ничего не сказал. — Это было очевидно. — Это, чёрт возьми, не было. Нисколько, совершенно! — Это было. Чёртов ад. Кацуки знает, что спорить с ним не намного продуктивнее, чем спорить с кирпичной стеной. Ну, что угодно. — Скажи это снова. Несколько раз, как можно чаще! Я хочу это слышать. И я хочу эссе о том, почему. — Ты мне нравишься. И я не знаю, почему. Ухмылка Кацуки взрывоопасна. — А? — У меня нет для тебя эссе. — на всё более мрачное выражение лица Кацуки Тодороки притворно вздыхает и говорит: — Если это ещё не очевидно, то я счастлив, когда я с тобой. Разве этого недостаточно? Горло Кацуки сжимается, когда он сглатывает. Он отводит взгляд, чувствуя себя загнанным в угол. Чёрт бы побрал его и его манеру выражаться словами, серьёзно. Это даже не было эссе. Он просто должен был пойти и, как самый дерзкий, самый бесстыдный ублюдок, ходить по этой земле, каждый раз наступая на грабли… — Твоя очередь. — Мы не по очереди, ублюдок. — Это моё лицо? — спрашивает Тодороки и, глядя на недоверчивый взгляд Кацуки, объясняет: —Твой альбом с фотографиями. — Я фотографировал тебя улыбающимся, тупое дерьмо. … Кроме того, преодолей себя, твоё лицо не настолько красивое. Губы Тодороки дёргаются. — Не настолько красивое? — Ой, закрой рот. — Кацуки не хочет, чтобы его лицо пылало, предавая его. Этот ублюдок… У Кацуки нет сомнений, что этот ублюдок знает, что он прекрасен. Все же говорят об этом. Бакуго всё это время только и слушал, какой у него замечательный парень. — …Ты не плохой. — А также? — И это всё. Тодороки снова делает недовольное выражение лица, и Кацуки фыркает, немного отступая. — Ты мудак… но вроде нет. А твоя улыбка… она… неплохая? — Значит, ты говоришь, что тебе во мне всё нравится. — Не вкладывай свой смысл в мои слова, ублюдок. — но жалоба растворяется в удовлетворённом мычании, когда Тодороки наклоняется и снова целует его в губы. Но он отстраняется прежде чем Кацуки успевает ответить взаимностью. Вытирая большим пальцем уголок приоткрытых губ Кацуки, Тодороки начинает рассуждать: — Мм. О расставании… — Мы не расстаёмся, — бездумно рявкает Кацуки. Губы Тодороки снова дёргаются, пытаясь скрыть улыбку. — Я собирался сказать, что мы должны расстаться. Так что сходи со мной на свидание, Кацуки. — Ты приглашаешь меня на свидание, чтобы мы могли расстаться? Бакуго на секунду смотрит на него так, будто ставит под сомнение его здравомыслие. Тодороки отвечает ему тем же. — Я приглашаю тебя на свидание, чтобы мы могли начать встречаться по-настоящему. … Хорошо. Отлично. Бакуго кивает себе. Он определённо заслужил это. В свою защиту он считает, что поцелуи с Тодороки делают его глупее. Самое страшное, что он не против. Он не собирается опускаться на дно класса, но похоже ему придётся мириться с некоторыми вещами. Он моргает, вынужденный оторваться от своих размышлений, чувствуя, как вокруг его ботинок образуется лёд, примораживающий его к земле. — Ой. Что за чёрт? — Я подумал, что ты собираешься убежать. Я неправильно тебя понял? — Подонок. На кой чёрт мне бежать, а? — Ты мне не ответил. — Ты такой ебанутый — да. ДА. Сколько раз мне нужно это сказать? Ты мне нравишься. Весь грёбаный мир знает, что я влюблён в тебя по уши. Куда, чёрт возьми, мне бежать… — может стоит попросить Тодороки откусить ему язык? Кацуки откидывается назад, насколько это возможно, подальше от пламени, лижущего школьную форму Тодороки. — Убери это дерьмо! — Я стараюсь… — Что с тобой не так? Ты не настоящий ребёнок, так почему ты случайно воспламеняешься?! — Ты сказал, что я тебе нравлюсь. — Ты уже знал это, блять, мать твою, Тодороки! — Ты никогда раньше не говорил этого должным образом. О, чёрт возьми. — Ты мне не нравишься! Я беру свои слова назад, я чертовски ненавижу всё, что с тобой связано! — Бакуго! Тодороки! Что, чёрт возьми, здесь происходит? — Боже мой, Тодороки в огне! — Проблемы в раю, уже, да? Хе. — Минета, какого хрена? — Быстрее, бейте тревогу! Зовите пожарных. — В жопу пожарных, звоните Старателю! — Нас спасёт Всемогущий! — Огнетушители, мои огнетушители… Позже, стоя посреди разрушенного класса, промокший с ног до головы, под вытаращенными глазами одноклассников, Кацуки, задыхаясь от смеха, спрашивает: — Какого чёрта это всегда ты, а? Ответ из-под толстого слоя пены, откуда его даже не видно, самодовольный и совершенно бесит. — Тебе нравится это. …Ради всего святого. Хуже всего даже не то, что все знают. Хуже всего то, что все они были на сто процентов, основательно и бесспорно правы.