Rumour has it

Кацуки снова обедает с семьей Тодороки, без Деку. Тренировочный лагерь закончился в пятницу, и в ту ночь, когда они вернулись, Старатель отправил машину прямо в общежитие, чтобы отвезти их домой. Его мама устроила ему ещё один выговор, прежде чем потребовать, чтобы он привёл Тодороки домой на следующий день. Он не хочет быть единственным в доме, кто чувствует себя некомфортно. Последние несколько минут Старатель молча резал свой стейк, и Кацуки копировал его, делал то же самое, наблюдая за ним с прищуренными глазами, ожидая, когда он заметит. Рей прочищает горло и наполняет его тарелку едой. — Бакуго-кун, возьми ещё. Ты растущий мальчик. — Он уже перестал расти, — констатирует Тодороки, и, ладно, кто его, блять, спрашивал? Кацуки бросает на него свирепый взгляд и злобно пихает еду себе в рот, чтобы сдержать язвительный ответ. У него было множество возможностей сказать, что он не встречается с половинчатым ублюдком, но это чертовски сложно, когда Рей продолжает смотреть на него своими англельскими глазами, а Фуюми схватила его за руки и взволнованно сказала ему приходить почаще, чтобы она могла показать ему свои семейные рецепты. Нацуо даже отвёл его в сторону и сказал, неловко потирая шею: — Честно говоря, я рад, что это ты. Теперь ты должен приходить чаще. Как, чёрт возьми, он теперь должен сказать им правду?! Он ненавидит даже думать об этом, но его единственная надежда — Старатель. Если Старатель просто упрётся и скажет что-то вроде «вам двоим нельзя встречаться», всё, что Кацуки останется сделать, это выглядеть обиженным и молча ликовать в душе, поскольку он «расстаётся» с Тодороки прямо здесь и сейчас. Но почему этот ублюдок молчит?! Скажи уже что-нибудь! В конце концов Старатель перестаёт резать стейк. Он поднимает голову и встречается взглядом с Кацуки. Вот оно, с нетерпением думает Кацуки. Скажи это, ублюдок. Вытащи меня из этого беспорядка! — Бакуго, — говорит Старатель. — Как прошла твоя учёба? Запись нуля. Стоп-кадр. Руки Кацуки сжимают палочки для еды, когда он прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы не сказать что-нибудь гадкое. — Хорошо, — выплёвывает он. — Тебе больше нечего сказать, старик? Старатель переводит взгляд с одного на другого. — Шото может сам принимать решения о том, с кем он хочет быть. Я не имею права вмешиваться. … Хм?! Кацуки думает. Когда, чёрт возьми, ты стал таким порядочным?! Зачем, блять, сейчас? Кацуки сдулся, зная, что последний выход закрыт. — Шото, — продолжает Старатель, поворачиваясь к сыну. — Я знаю, что тебе нет дела до моего мнения. Тебе предстоит долгий и трудный путь, но я буду рядом, нужно тебе это или нет. И… — он смотрит на Кацуки. — Ты выбрал грозного партнёра. Шото вытирает рот салфеткой и просто кивает. Во рту у Кацуки пересохло. Он делает большой глоток воды. Разве это не… ложь? Конечно, сейчас они счастливы, но если правда когда-нибудь выйдет наружу… не будут ли они в ярости? Он косится на Тодороки краем глаза, но он, кажется, доволен тем, что продолжает фарс. Он не сделал ни одной попытки даже намекнуть на то, что они не вместе. Кацуки не понимает. После того как Старатель высказался, напряжение в воздухе рассеивается, и ужин уже не такой душный. Старатель не так часто присоединяется к этим вещам, но всякий раз, когда он это делает, его присутствие настолько сильно ощущается, что его трудно игнорировать. Позже, когда Кацуки помогает мыть посуду Фуюми, Рей заходит на кухню, чтобы поговорить с ним. — Бакуго-кун, уже поздно, так что ты должен остаться на ночь. Кацуки смывает мыло с пальцев. — Всё в порядке. Автобус опаздывает. — Не будь смешным, — говорит Старатель, скрестив руки на груди у входа. — Я подвезу тебя домой. — Он может остаться, — твёрдо говорит Рей. — Мы можем позавтракать вместе завтра. У Старателя щёлкает челюсть, и он кивает. И это всё. Той ночью Кацуки оказывается в комнате Тодороки, копаясь в его шкафу. Он не помнит, чтобы оставлял рубашку в прошлый раз, когда оставался ночевать, но одна из футболок, аккуратно сложенных в чужом ящике, подозрительно похожа на его. — Можешь сначала принять душ, — говорит Тодороки, заканчивая домашнюю работу за своим столом. Кацуки не отвечает, просто идёт к ванной Тодороки. Когда он снимает свою одежду и отбрасывает её в сторону, свет мерцает и тускнеет, погружая его во внезапную тьму. Вкратце, Кацуки задаётся вопросом, не разыгрывает ли Тодороки какую-то дерьмовую шутку над ним, но быстро отбрасывает эту мысль. Такой розыгрыш не в стиле Тодороки. Розыгрыш в целом не в стиле Тодороки. Кроме того, выключатель находится внутри ванной, а не снаружи. Он открывает дверь и видит спальню Тодороки, освещённую экраном его телефона. В слабом свете Тодороки отрывается от домашней работы. — Электричество отрубили. Кацуки закатывает глаза. Теперь Старатель не платит за свет и не устаёт поражать Бакуго. — Ахуительно. Принеси мне что-нибудь, чтобы осветить ванную. Здесь чертовски темно. — Ты не можешь использовать свои взрывы? — Мои руки промокнут. — "Ты — придурок", остаётся недосказанным, но наверняка очевидным. И вообще, он реально хочет, чтобы Бакуго подорвал его ванную? Несмотря на воду, это легко устроить. Хотя, наверное, Тодороки об этом и спрашивал. Кацуки хмурится, когда Тодороки отвечает вздохом. Что за отношение? Он чертовски плох из-за того, что у него нет причуды улучшения зрения? Он слышит, как Тодороки ходит по комнате, открывая шкафы тут и там, но у него слишком темно, чтобы что-то разобрать. Бакуго выходит из ванной, слегка вздрагивая от прохладного воздуха. Он открывает рот, собираясь огрызнуться на другого, чтобы поторопить его, чёрт возьми, свечи, вероятно, в нижнем ящике, когда его нога встречает сопротивление. Кацуки ловит себя на том, что спотыкается, громко выругавшись, и — как в каком-то плохо написанном порно — падает прямо во что-то тёплое и отчётливо человеческое. … Блять. И как будто всё не могло стать намного хуже — именно в тот самый момент, когда Кацуки упирается руками в грудь Тодороки, а руки Тодороки поднимаются, чтобы поймать его, кто-то открывает дверь спальни. Фуюми стоит там с мерцающей свечой в руке, как будто она готовится принять участие в каком-то спиритическом сеансе, оранжево-чёрные тени зловеще скользят по её лицу. Свет свечи бросает на обнажённую кожу Кацуки столь же зловещее оранжевое сияние. Фуюми издаёт шокированный вздох, достойный мыльной оперы. — О-о, простите. Я принесла свечи для вас двоих, потому что подумала, что вам может быть слишком т-темно! — хлопок двери обрывает её слова. Через секунду дверь снова открывается, и Фуюми ставит свечу на пол, прежде чем сбежать с места происшествия. — С-спокойной ночи! Шото, используй защиту! — напоследок пищит она. Кацуки тупо слушает её удаляющиеся шаги. Тодороки откашливается. — Ты в порядке? Нет. Ответ — чёткое и решительное «нет». Он почти уверен, что это так, и он никогда больше не будет в порядке. Но это не вопрос Тодороки. Кацуки отталкивает его с хриплым «чёрт возьми». Он топает, чтобы схватить свечу, и захлопывает за собой дверь ванной, прежде чем рухнуть на корточки, схватившись за волосы. Нет, он чертовски не в порядке. Что за чертовщина? Как будто вселенная сговаривается против него, подталкивая к Тодороки. Это как если бы ребёнок играл с двумя одинаковыми концами магнитного полюса — каждый толчок встречает взаимное сопротивление, но острые ощущения от соединения их даже на мгновение слишком забавны, чтобы отказываться от них. Чего ещё он хочет? Он уже притворяется, что встречается с парнем, уже, чёрт возьми! Не то чтобы он действительно мог с ним встречаться. Потому что… потому что это было бы абсурдно. Это было бы чертовски глупо. Бакуго Кацуки не любит… Тодороки Шото, и все эти тщетные усилия и намёки со стороны вселенной. Север и север всегда будут отталкивать друг друга, как два магнита, сведённых воедино упрямым ребёнком. Сколько бы сил ни прикладывалось, ничего не получится. Он игнорирует насмешливый голос всезнайки внутри себя, который говорит, что достаточно перевернуть один из этих упрямых магнитов, и они будут неразделимы. Этот его голос не знает Кацуки так, как он знает себя, так что должен заткнуться.

***

Удар. Вилка яростно пронзает ещё один кусок яичницы-болтуньи. Завтрак ещё более неловок, чем их дерьмовое шоу за ужином, и Кацуки считает секунды до того, как они смогут уйти, его колено дёргается вверх и вниз. Потому что сегодняшнее дерьмовое шоу началось примерно так: — Бакуго-кун, ты хорошо спал? — спросила Рей. Фуюми тут же подавилась чаем, отплёвываясь и кашляя так сильно, что Тодороки пришлось похлопать её по спине. Нацуо покраснел как свёкла и решительно не смотрел никому из них в глаза. После этого в столовой воцарилась полная тишина. Чёрт возьми. Кацуки злобно жуёт ещё один кусочек яйца, мысленно желая, чтобы Старатель уже закончил свою утреннюю газету и выгнал его отсюда к чёрту. Кем он себя считает, настоящим стариком? Кто, чёрт возьми, всё ещё читает газету, когда у них есть отличный телевизор, который может делать всё это ещё лучше? Это сводит его с ума. И атмосфера настолько чертовски неловкая, что он даже не может ничего сказать об этом, как обычно. Когда он смотрит краем глаза, Тодороки выглядит таким же отстранённым, как всегда. С таким же успехом он может завтракать в другой стране. Тодороки ловит его взгляд и, не подозревая или не обращая внимания на негласное соглашение в комнате хранить тишину, решает заговорить. — Во сколько твоя мама хочет, чтобы мы зашли? Кишечник Кацуки сжимается от этого напоминания. Правильно — они покидают один ад и меняют его на другой. — Нам не нужно договариваться о встрече. Если подумать, это место могло быть меньшим из двух зол. В любой день он смирится с удушающей неловкостью вместо назойливых расспросов старой ведьмы. Тодороки проверяет время на своём телефоне. — Тогда скажи ей, что мы придём днём. Ещё ранее утро. Кацуки подозрительно щурит глаза. — Почему? — Чтобы мы не застали её врасплох. — Я имею в виду, — выдавливает Кацуки, и без его ведома, его тон граничит с откровенным нытьём. — Почему во второй половине дня? — он искренне хочет покончить с этим как можно раньше — как сорвать пластырь. Они заскочат, успокоят старую ведьму словами «привет» и «пока» и через час отправятся обратно в школу. Ничего страшного. Никаких крупных сделок. Не со старыми ведьмами. Не в его смену. В прошлой жизни он был охотником на ведьм. За исключением того, что, как обычно, Тодороки, похоже, не согласен с ним. — Я не должен идти с пустыми руками. Кацуки чуть не сломал вилку зубами. — Почему, чёрт возьми, нет?! Что это значит? — После того, как ты столько раз помогал нам с ужином, Бакуго-кун, это было бы неправильно. У Шото не очень хорошо получается на кухне, но он умеет собирать цветы, — говорит Рей с тёплой улыбкой, не оставляющей места для возражений. Глаз Кацуки заметно дёргается, пытаясь сдержать язвительный ответ. Учитывая, сколько раз он уже был здесь, это стало второй натурой. Глаз произвольно дёргается. Он запихивает остатки еды в рот и готовится к буре, которая вот-вот разразится. Всё таки сделка. Тодороки понятия не имеет, что его ждёт. Он только вскользь слышал о старой ведьме Бакуго. Его мама не очень хорошего мнения о парне. Она говорит, что это из-за фестиваля причуд первокурсников. Пустая трата красивого лица — так она называла его не раз. На самом деле, Кацуки знает, что это только потому, что Тодороки отклонил их предложение стать моделью для неё и его старика. … Ну, по крайней мере, ему есть, чего ждать. Его мама, вероятно, единственный человек в мире, на которого он может рассчитывать, а не тот нахальный сопляк, пытающийся упрямо столкнуть вместе одни и те же полюса магнитов. По крайней мере, она будет смотреть на вещи с его точки зрения. … Верно? Верно?!

***

Чертовски неверно. — Какого хрена, ты, дерьмовая старая ведьма? Ты должна быть на моей стороне! — Кацуки неверяще сплюнул, только чтобы получить затрещину по голове. Это оно. Он на пределе. У него нет союзников. Он застрял, и не видно убежища. — Когда я была на твоей стороне? — лает старая ведьма. Она говорит Тодороки леденящим кровь сладким тоном: — Прости. Мой сын, должно быть, сущее наказание. — Перестань болтать так, будто я доставляю тебе хлопоты! — Я сделаю это, когда ты перестанешь доставлять мне хлопоты! — Ты не знаешь, какой он! Он ведёт себя круто перед тобой, но он чертовски большой ребёнок, куда хуже меня! — Слушай сюда, сопляк… — Слушай, чёртова старая ведьма… Они замолкают, когда появляется его старик, откашлявшись, в фартуке, перевязанном бантом спереди. — Тодороки-кун, ты не мог бы мне чем-нибудь помочь? Кацуки открывает рот, чтобы вмешаться — Тодороки нельзя доверять делать что-либо на кухне, но ему не стоит беспокоиться, если он не хочет, чтобы он ушёл со всеми неповреждёнными пальцами, — но его мама предупреждающе выглядывает на него из-за спины Тодороки. Плечи Кацуки опускаются, и он фыркает, отворачиваясь от пронзительного взгляда Тодороки. Понятно, что Шото тоже ожидал, что он скажет что-то протестующее. Без единого слова, Тодороки безмятежно встаёт со своего места и следует за его стариком на кухню. Как только они оказываются вне пределов слышимости, старая ведьма вздыхает и складывает руки на груди. Её взгляд задумчиво устремлён к потолку. Кацуки проглатывает беспокойство. В этом доме всё необычно. Его старая ведьма — шумная по натуре — когда она замолкает, становится дерьмово. После долгой паузы она говорит: — Поторопись и начни встречаться с этим мальчиком по-настоящему, ты, упрямый сопляк. Несмотря на то, что он собрался с духом, от этих слов он всё ещё замирает, как олень при свете фар. — О, не смотри на меня так. Думаешь, я тебя не знаю? Ты по уши в нём. Эта ерунда вокруг напоминает мне о твоём отце в былые времена. Кацуки, сколько раз я тебе говорила, что если ты действительно чего-то хочешь, ты должен получить это? — её красные глаза встречаются с его — острые и требовательные. Зеркальное отражение его собственных, в хороший день. Их сходство только напоминает ему, что он никогда не будет соответствовать ей. Он далеко не такой храбрый. Он далеко не такой бесстрашный. Раз не может смириться даже с собой… Старая ведьма протягивает руку, ероша колючие волосы на затылке Кацуки, прежде чем подойти и серьёзно спросить: — Ты действительно думаешь, что сможешь скрыть это от меня? Кацуки хмуро опускает голову. — Он мне не нравится. — Тогда, — она блестит красными глазами. — если ты этого не сделаешь, то в какой-то момент придёт кто-то другой и быстро заберёт его. Ты и опомниться не успеешь. На словах что-то пронзает его грудь — что-то, чему Кацуки не совсем готов дать имя. — Ты всегда говорила дерьмо о том, что он пустая трата своего лица, — обвиняет он в последней отчаянной попытке заставить её признать, что им не будет хорошо вместе. Она закатывает глаза. — У меня была небольшая обида. Но даже я вижу, что он дорогостоящая добыча. Кацуки морщится. Он смотрит на свои колени и не отвечает. У него есть глаза. Он знает, что Тодороки красив. Ему не нужно напоминать, насколько Тодороки прекрасен. Кацуки без проблем признал это. С остальным он, похоже, не справляется. Тот факт, что ему нравится и всё остальное — прямолинейность Тодороки, его упрямство, его бесконечная амбициозность, его юмор и его доброта. Да и ещё некоторое, конечно, список можно продолжать сколько угодно. Но остальное труднее признать, потому что даже если бы Кацуки кричал во всеуслышание, что именно это ему нравилось в Тодороки Шото… Тогда что? Его мама говорит, что может читать его как книгу — что она его знает. Что ей ясно как день, как он себя чувствует. Кажется, все думают одинаково. А как же Тодороки? Всё это время речь всегда шла о Кацуки. Каким очевидным был Кацуки — каким идиотским и прозрачным. Ну и что, если он ему нравится? Если бы Тодороки попросили кричать во всё горло обо всём, что ему нравится в Кацуки, разве это не сводилось бы к «ничего»? Он не такой приятный, как нравится большинству людей; он не такой удобный, как большинство людей, и он не такой мягкий и понимающий, как нужно Тодороки. Не лучше ли оставить всё как есть? Взгляд старой ведьмы смягчается, как будто она знает. Кацуки хочет сказать ей, что она не… она не понимает. Но это повлечёт за собой признание того, что это правда — что Кацуки действительно нравится Тодороки Шото. И эту правду Кацуки намерен унести с собой в могилу, чтобы уберечь себя от неминуемого отказа. — Он мне нравится, хочу его увидеть ещё раз. Приведи его сюда снова, как только вы двое сделаете это официальным. Да, чёрт возьми. Этого никогда, даже через миллион лет, не случится. Потому что это невозможно. Ему бы убежать от этого, а они всё делают только хуже, из раза в раз бросая к ногам Тодороки. Не нужно сыпать соль ему на рану. Хотя бы не в таких пропорциях, когда уже становится больно. Пожалуйста!...