За печатью

Каждый раз, когда кто-то поднимает разговоры о блаженной жизни после смерти, у меня появляется желание отправить его туда же на проверку. Те же люди говорят, похороны в Латерано не такие грустные как в остальных культурах, но это ложь для меня, не только из соображений, но и по опыту. Когда теряешь людей, цитаты про смерть из религиозных текстов звучат скорее, как злая насмешка, чем утешения и заверения о возвышении. Поэтому я не позволяю религиозной догме присутствовать сейчас. Это было бы не только неуважение к людям, лежащим передо мной, но и всем присутствующим здесь. Я отхожу от меча, и к нему подходят люди. Один за другим, все терпеливо ждут и слушают окончания речи каждого. Вообще я не люблю все эти долгие церемонии. Тут эта формальность скорее направлена на всё еще живых людей, на которых всем остальным наплевать, чем на мёртвых, которым уже всё равно. В основном говорят немного. Большинство не то, чтобы были близки, но провели достаточно много времени рядом, работая на общую цель. Этого мало, но с большей душой и искренностью чем моя говенная речь. Суть в том, что во время боя, или вообще, когда ты живешь такой жизнью, главная надежда заключается в том, что все эти люди не сорвутся и не побегут в первый момент, когда начнется мясорубка или ночью втихаря, украв ценности. Что когда против тебя идут люди, лучше обученные, лучше одетые и вооруженные до зубов с подмогой и техникой, которые зараженным вроде тебя кишки вокруг жопы наматывают без проблем и лишних мыслей, тебе очень не хочется быть единственным на поле боя. Это еще одна причина, по которой я с энтузиазмом иду в бой. Перетягивать врагов на себя. Всякие Речи Талулы, может быть, и имеют свою пользу, но я был тем, кто не любил подобные вещи. У каждого второго была своя картина мира и прекрасный план наладить жизнь для всех. Я сильно сомневался, что к заражённым хоть когда-нибудь начнут нормально относится, что бы ни происходило. Это точно не случится во время моей жизни, или в жизни всех, кто сейчас со мной стоит. Как работать в эту сторону я понятия не имел и не особо хотел. Если упростить, то я просто пришёл убивать людей. Урсус задолжал мне, а членство в Воссоединении помогало достичь побочных целей. Каким-то образом все дороги вели сюда, в разгоревшийся конфликт. Так прошлое съедало будущее и становилось настоящим. Как только последний человек отходит от меча, клинок ярко переливается золотым светом, прекрасно видным темнеющим вечером. Берясь за рукоять, я вынимаю его из земли и прикладываю острие к голове первого тела, которое полностью закрыто тканью. Дезинтеграция проходит от волос до ног, обволакивая труп в золотой океан. Через несколько мгновений под тканью остаются лишь частицы, развивающиеся на воздухе. Кто-то отворачивается и прячет лицо за руки. Спустя пару минут, всё уже кончено. Люди уходят обратно, присоединяются к ужину или просто отдыхают. Остаются лишь я с Патриотом и ФростНовой. После недолгого молчания, тело вендиго приходит в движение, и он подходит ко мне, приседая около надгробия. Елена продолжает стоять недалеко от него, вглядываясь в потертые надписи на камнях. — Капитан. — Котард. — Его броня почти выдавливает из себя слово, вместе с шипением сервоприводов. Буквально на момент, все вокруг останавливается, а падающие снежинки замирают на мгновение, только чтобы продолжится со словами Патриота, сидящего напротив меня. Чтобы сам Патриот называл тебя по имени или позывному, нужно иметь особое отношение к себе и далеко не положительное. Я не хвастаюсь этим. Наши взаимоотношения держались на понимании, что каждый делает то, что он может и помогает друг другу как может. — Твои действия. После штурма. — Излишняя жестокость? — Излишняя. Направленная не в нужное русло. Показательной казни достаточно. — Я чувствую в его голосе разочарование и притупленный гнев. Скорее, это что-то вроде наставления. Понятно, жалеть жизни тех мразей никто не будет, даже если… — По-моему действия были вполне подходящими. Я дал возможность, как заключенным, так и сражавшимся солдатам возможность поквитаться с патрульными и солдатами, охранявшими лагерь. — Может быть. Но это. Подало пример. Тот же, который ты подавал. Нельзя сеять вседозволенность. Нельзя, чтобы… — Глубокий выдох, смешанный со звуком механизма раздался с его стороны. Патриот продолжил. — Чтобы подобное было общепринятым. Чтобы оно произошло с гражданскими или со всеми подряд. — У нас нету вседозволенности. Если кто-то попробует отыграться на непричастных людях – я его лично зарублю. —Отвечаю я, пытаясь подавить голосок в голове, повторяющий слово ‘лицемер’. — Но вы не хуже меня знаете, какого в лагерях. Я не могу не дать людям, которым придется бороться за нас, возможность расплатиться после такого заключения. Что это им покажет? — Что мы освободители. Не мясники. — Раздавшийся за его спиной голос ФростНовы, заставляет нас обоих бросить взгляд на нее. Она же сама…. — Одно не исключает другое. Может вы с Патриотом и можете быть символом освобождения, но... Я замолкаю. Я не знаю что сказать. Что я не только позволил издевательства над патрульными, но и сам участвовал в пытках потому что хоть я и знал что это неправильно, я всё равно хотел этого? Те же самые патрульные делали ещё худшие вещи. Если это не могло считаться как правильное наказание, словосочетания которое я не люблю, то этому достаточно было быть поводом. Будто для ненависти когда-либо нужна была весомая причина. — По-твоему это оправдывает пытки и унижения без весомой причины? — Оправданий нет. Эти же люди их придумывали из воздуха. Интересно, сколько приносил и как влиял такой подневольный труд под страхом смерти? Холод бьется об тело, а каждый выдох сопровождается белым облаком. Невидимая оболочка обволакивает меня, предотвращая дрожь в руках, пока Елена подходит ближе. Зато тебе не пришлось руки марать об этих тварей. — А если твои люди станут не лучше самих патрульных? — Это зависит не только от меня. Мы не можем исправить все обиды, но мы можем ответить на вражду с удвоенной силой, разрушив жизни обидчиков. Это не означает, что я буду позволять опускаться до их уровня. На это я получаю легкий кивок с ее стороны. Талула может. Мефисто может. Кто угодно из командующих может спустить рукава, а дальше уже все будет зависеть от самих бойцов. Мефисто был ненавистен многим, но Патриот понимал важность единства Воссоединения и недопущения внутренних конфликтов. Зверства происходят на каждой стороне войны по отношению к солдатам и обычным людям. Так было всегда, хоть и многие пытаются минимизировать или скрыть подобное. Но нельзя было показывать врагу какой-либо раздор в рангах, особенно такому брутальному и беспощадному врагу. В Воссоединении были хорошие люди, взять хоть братьев и сестер Фрост Новы или защитников Патриота, если мы на момент забудем всякие определения термина ‘хороший человек’ из толстенных, абсолютно бесполезных книжек, которые и в обычной-то жизни не помогают. Были фантомные арбалетчики или простые бойцы, защищавшие то, что у них осталось. И даже не столько важно, по какой причине. Тут уже были их поступки, а не мысли. Их стержень воли или ненависти, благодаря которому они были здесь. Ещё были убийцы и садисты. Мефисто, который ставил эксперименты и террор, Талула, которая уже давно жгла и не заморачивалась кто был под огнем на другой стороне окоп, параллельно давая варварам из Казделя путь в Терру. Все, кто мечтал сделать с незараженными то же самое, что было сделано с ними, уже не обременяя себя глупыми рассуждениями о виновности и невиновности. Но они были на нашей стороне. Мефисто и Талула были наши убийцы и садисты. И ты определенно не сдашь их людям, которые делают ещё хуже таким как ты. Не в нашей ситуации, не в том месте где заражённые являются бичём общества. Не мне, которому даже повод не нужен был чтобы убивать военных в Урсусе. И Патриот это знал лучше меня. Поэтому он сейчас со мной говорит. Этот разговор сейчас…это был контроль урона. После того как Талула якобы изменилась, после того как пришли наемники, а люди озлобились ещё сильнее. Патриоту не нужны были откровенные ублюдки на посту командиров, которых было достаточно. Ему нужна была вера в правое дело. Без нее он не смог бы продолжать. Без нее Воссоединение теряло свой свет. Если уж наказывать, то своей рукой. Пора было уже брать этот чертов город, закрепиться и потом уже решать, как дальше жить, помахивая Саркофагом перед носом Империи. Если кто-то не предпримет что-то совершенно идиотское и необоснованное, то Чернобог может стать настоящим домом и маяком для заражённых. А дальше ждало ещё больше работы. Если я вообще надолго в Урсусе останусь. Хейду, как-никак, нужна была своя помощь, которую только я могу предоставить. И это дало возможность направить некоторые его усилия в помощь нашему делу. Да и я давно хотел посетить Викторию. Активность Воссоединения какое-то время назад немного шуганула местных, можно было бы найти какой-то баланс прежде чем сбросить герб. Хейд же имел свои взгляды на подобные вещи и что из этого может выйти, но то, что в нём присутствовало сочувствие заражённым, уже было удачей. Патриот же был полностью частью Урсуса. Сам я хотел поставить точку на этом месте и запереть за семью печатями всё связанное с ним и вспомнить только если придёт конец света. — Люди смотрят на тебя. На твои действия. Ты ходишь по границе. Те солдаты совершали отвратительные вещи. Не делай лекарство хуже болезни. Если бы Патриот знал, что я делал, то он бы на месте меня булавой забил. Он будто читает мои мысли, пока мой взгляд не сходит с его лица. Красные глаза шлема, видевшие больше войн чем кто-либо из нас и мои, которым пока что было мало. — Капитан, Эгида тоже точит мечи на патрульных. Лучше уж RAD сделает из них пример, чем вы или Йети. Он подымается и наш почти негласный обмен заканчивается. — Я выслушал достаточно. —Закончил он. Тяжелые шаги начали свой ход, а силуэт постепенно удалялся в ночь. Он шёл не в сторону огней. Шестым чувством я ощущал ритуальные поделки вокруг территории. Даже побрякушка, которая была у Елены давала о себе знать через неописуемое восприятие. Легкий барьер всё еще защищал меня от холода, но с её приближением руки в перчатках начали ощущать ‘Шрам Зимы’. Вытягивая крупицы силы из моей новой находки, я чувствую как незримые объятия обволакивают меня, защищая от нее. — У тебя глаза светятся. — Подмечает Елена, присаживаясь на безопасное расстояние, как раз на то место, на котором сидел Патриот. — А у тебя спина белая. —Вырывается с моих губ, скрывая легкий вздох облегчения. Она наклоняет голову с упрёком, на что я лишь качаю своей. — Извини, просто не хотел ломать комедию. Какое-то время мы просто сидим и смотрим на огни вдали и падающий снег. Меньше минуты проходит, но по ощущениям всё намного дольше. Руки сами тянутся за фляжкой на теле, а затем предлагают её. ФростНова лишь отказывается жестом и негласным “Не время”. — Знаешь, у меня тоже были мысли сделать с ними подобное. До сих пор они проходят в моей голове. Иногда я вспоминаю слова Талулы про ненависть, когда движение еще только зараждалось и… Она замолкает. Я делаю несколько глотков и убираю фляжку обратно. — Он не скажет этого вслух, но у вас есть общие черты. Так или иначе, ты даешь поступкам говорить за себя. — Лен, давай без второго раунда. —Слова сами появляются, выражая желание держать баланс между ‘всем этим’ и не упасть в пропасть, а правая рука начинает мять лоб с глазами. — Я не собиралась. —Её вздох заставляет моё тело поежиться от холода. —Отец не упомянул пока, но он хотел попросить тебя об одолжении. — В смысле дать поручение? — Как посмотреть. Он очень хотел, чтобы мы пошли вместе, но мы не совсем подходим для скрытного проникновения в город. Ты и твои люди следующие в очереди на переход в Чернобог. — Краунслейер? — Вопросительно отвечаю я. — Она у нас главная в этом деле. — Нужна дипломатия. Ты помнишь клинику Азазель? —На мой смешок на слово 'дипломатия' она не реагирует. Я знал об Азазеле. Для подпольной клиники с очень продвинутым оборудованием – о ней знало довольно много людей, в том числе и здоровых. Поговаривали, что заведующий имел довольно сильное влияние и зуб не только на городское руководство, но и на власть за его пределами, в дополнение к стальным яйцам, необходимым проводить такое в городе под носом у охраны. Легендарная фигура в подполье… И абсолютно нейтральная. — Было несколько обменов, но не напрямую. У нас есть люди, которые проходили быстрый курс лечения, позволявший прилично замедлить распространение и побороть симптомы. Из того что рассказывали – это было непросто удаление внешних кристаллов. ФростНова кивнула. — Отец узнал, что лидер этой клиники его старый товарищ. Ещё со времён армии. — Знакомый? — Скептически спрашиваю я. — В наше время я даже не берусь сказать. — Понятно. —Говорю я, обдумывая масштабы проблемы. Если это то, о чём я догадываюсь, то вряд ли у меня что-нибудь получится. Но как-то разъяснить ситуацию, и установить хоть какое-то содействие можно было бы. Наверное. Мне нравилось думать, что в целом-то, я принимал права людей, компаний и многие другие нормы, благодаря которым в Латерано был приятный мир и порядок, а на Терре существовало цивилизованное общество. Я просто их не соблюдал с тех пор, как я стал террористом, но номинально некоторые вещи мне было слишком сложно делать. И я не хотел терять подобные предохранители. То есть в теории я нормально относился к частям законов и принятым нормам хорошего и плохого не только когда мне было выгодно, но всё равно не во всех случаях. В конце-концов я был всего лишь одним человеком и жил как мог, так что лишнюю мысль бросать в эту сторону было глупым в моей ситуации. Но это означало что на вовлечение в бой клинику, на помощь которой надеялись много пострадавших и больных людей без другой поддержки, у меня тоже были свои взгляды. О ней до сих пор никто не мог сказать ничего отрицательно, так что вполне вероятно, что она держится на плаву не так как Воссоединение, тем более если учитывать продвинутое оборудование. У Патриота же были свои представления. Он был упёртым, в его принципах царила абсолютность и понятия, на которое повлияли многие годы войны и потерь. И хоть его отношение к Урсусу через призму правосудия было подобно болезненному бремени, он нужен был нам таким. За всё, что он сделал для заражённых, – он может думать о своём походе как хочет и что захочет. Он был символом для нас и для всех остальных, и он был по-настоящему правильным примером защитника. Елена когда-то рассказала мне о нём. Скорее у него с каменной стеной на колёсах больше общего, чем с кем-либо ещё. Но это значило что и на людей он смотрел по-другому, так что его идея с Азазелем скорее всего не удастся, а у управляющего будут большие отличия от его подхода. Но попробовать стоило.