Венец шести царевичей

Моей матери не стало, когда мне исполнилось пять: ее длинные волосы и голубые глаза, что вода, совсем необычные для наших краев, намертво привязаны к моим воспоминаниям.       Когда она еще была со мной, я не до конца осознавал, что вся Сенестия почитает ее, как живую богиню — для меня она всегда была чем-то большим: она была моей мамой. Только время, шагающее со мной по тропе взросления, начало нашептывать мне то, что все вокруг меня знали всегда.       Вертиламея — жрица храма Тироса, нашего верховного Бога. Жрицами не удивить, но она удивляла: не все жрицы были предсказательницами, не все так ясно видели будущие события, как она. Возможно, это тоже сыграло свою роль, и она стала женой моего отца, советника царя Мироса, не только потому что тот влюбился в ее красоту. Конечно, чуть позже я пойму истинную причину мотивов своего отца.       И чуть позже я пойму причину своего проклятья и своей самой большой радости: все началось с ее голубых глаз, которые я унаследовал. Но только лишь глаза?...       Годы моего детства и отрочества пришлись на кровопролитную войну в Сенестии меж шестью домами: сплоченные когда-то большой войной, теперь цари позабыли былые братские клятвы и обещания — они стерлись под звоном монет и тяжестью чужих плодородных земель.       Мирос пал, когда мне было двенадцать. Я прекрасно знал царевича Гимилюка, этого своеобразного мужа с лицом младенца и телом великана — он был пресным, и история его не запомнит: для него время отведет лишь пару строк в учебниках для будущих поколений. Мирос, мой дом, моя родная земля, при нем не исчез, но и не возвысился: мы все еще оставались самым маленьким и самым безликим царством великой Сенестии.       И если история не запомнит его, как великого владыку, то я навсегда запомню его перекошенное смертью лицо, на котором запечатлелся страх и ужас: убили его прямо на моих глазах — временами я все еще вижу струйки крови на его подбородке и посеревшие за мгновение глаза: я и не думал, что смерть может так быстро вырвать с корнями то, что жизнь выращивала долгими годами.              Чуть позже со смертью я познакомлюсь слишком близко.       Отец погиб в соседнем зале. Через несколько минут. Его смерть я только слышал: она была шумной, тревожной, возмущенной — он не собирался погибать так рано. Но погиб. Советник Гимлюка, выходец из благородной семьи, мой зачастую жестокий отец Дармер погиб именно так — я не испытывал много сожалений, но познал настоящий страх, от которого волосы встают дыбом.       Отчего я не погиб в день падения Мироса, я долгое время не знал: счастливая случайность, выверенный план? Не думаю, что царевич Кихон обладал теми же знаниями, что и мой будущий владыка и правитель Сенестии царь Яконт, но острие, уже занесенное надо мной, вдруг не шевельнулось. Я не знал до этого, как выглядит Кихон, но слышал о нем немало: о его многочисленных женах и детях, о его буйном нраве и зверских преступлениях, но сразу понял, кто предо мной. Тот, кто казался мне чудищем, пощадил меня.       Он не оставил в живых дочерей царевича, не пожалел и его единственного сына: он положил конец роду Гимлюка, но меня оставил. Я помню секунду его раздумий, помню, как он вдруг засомневался. Я смотрел в его глаза и давал ему понять, что я не стану сопротивляться, если он вдруг решил распорядиться моей маленькой жизнью так, как подобает царю. Смотрел в его глаза, полностью отдавая себя в его руки.       Он меня забрал.       Целый год я жил в страхе: я не понимал, для чего мне теперь нужна жизнь и что с ней требуется делать; было больно осознавать, что теперь я — пленник, но еще более невкусной жизнь была от того, что я не знал, как свою жизнь проживают пленники: что мне дозволено? Что я могу? Что мне нужно делать? Я начал учиться быть невольником.       Но война была в самом разгаре, и царь Кихон быстро обо мне забыл, чему я радовался: пока на меня падает тень, пока взгляд владыки отведен в сторону, пока я в неприкосновенности, я могу жить в спокойствии. Именно там, в царстве Кихона, в Ливандии, я повстречал своего первого друга — он скрасил мои дни. С ним я перестал быть ребенком и вышагнул из детства, вместе мы повзрослели. Его имя я сохранил у себя в сердце.       Когда мы с ним прощались, я думал, мы больше не встретимся. Поначалу я был рад тому, что ошибся.       Четырнадцатый день рождения прошел в счастливое время, которое наступило так же быстро, как наступает рассвет в разгар лета. Царь Яконт, лучший из живущих, достойнейший из смертных, наконец, заново объединил Сенестию: разодранные войной дома царевичей он словно заштопал нитью и перетянул части меж собой.       Когда я впервые его увидел, потерял дар речи: не верил я, что такие могут существовать — точно высеченный из камня, нарисованный лучшими художниками; обо все его лицо можно было серьезно порезаться, но больше всего резал взгляд: чернота его глаз поначалу пугала, но потом за ней я увидел не густой ночной кошмар, а задумчивую темную безлунную ночь; таким он и был: молчаливым и справедливым.       Хочется верить, что казнил жестокого и кровожадного Кихона он тоже по справедливости. Я остался без своего хозяина, но как только он умер, в ту же секунду появился новый.       Так я и стал пленником царя Яконта, объединителя Сенестии, сына самих Богов.       Но ненадолго.