Венец шести царевичей

Удивительно, но я не чувствовал себя пленником, не чувствовал себя униженным и раздавленным, но я чувствовал себя маленьким — рядом с царевичем Яконтом себя все так ощущали. Но больше всего я чувствовал себя недостойным: я — сын павшего советника слабого царя, я отголосок былой войны, я — невольник. За время, проведенное в Ливандии, я четко осознал свое новое место: не поднимать головы, не повышать голоса. Прятать свой взгляд, ведь взгляда моего боятся. Соглашаться и выполнять.       Теперь, когда война окончена, я должен был стать напоминанием того, к чему может привести неповиновение: живой позор пораженных царей. Но отчего тогда от Яконта я ощущал больше поддержки и заботы, чем от собственного отца? Почему у меня были собственные покои и учителя? Отчего меня кормили лучшими яствами и склоняли головы? Передо мной, перед невольником без имени?       Отчего мне иногда казалось, что я — сын владыки Сенестии, а не его пленник?       Яконту потребовался один только взгляд, чтобы понять, что в бою я погибну в первую же минуту — на его сжатых губах я прочел мысль, что боец я никудышный: копья для меня тяжелы, со стрелами мне не управиться, взмахнуть мечом — уже событие. Яконт решил научить меня другому виду оружия, куда более опасному — интеллекту.       В нашем древнем языке есть слово intellectus, что означает не только обладание знанием, но и умение им распорядиться, умение ориентироваться и понимать: для меня это стало изящным искусством, а я со временем стал ценителем. Не скажу, что было легко.       Я поглощал книги и знания, как голодный брошенный щенок: мне казалось, что в любой момент заветные страницы могут отнять — я засыпал с книгою в руке, просыпался уже с другой; в какой-то момент я перестал задаваться вопросом, отчего Яконт предоставляет мне лучших учителей и учит говорить на всех шести языках Сенестии, а просто брал все, что мне дают. Я не подозревал, что такая пища нужна мне для жизни. Я не подозревал, кого он из меня выращивал.       Но потом мой intellectus навел меня на нужные мысли.       Глаза мои горели, когда я не мог читать, а мысли метались, если я не мог утрясти их во время философского спора; Яконт порою смущал меня разговорами о том, что от пальцев моих должны становиться горячими не книги, а юные девы. Их тоже было много, и я замечал взгляд каждой, и я мог каждую из них привести в свою комнату, но в них я не мог прочесть того, что писали в книгах: от девушек внутри меня была лишь только пустота, но однажды и это мое правило нарушилось… много позже.       Я пробовал поцелуи с девушками на вкус, но чувствовал только холодный снег; я пытался прикоснуться к прекрасному и божественному, но нащупывал только человеческое, безвкусное. Я не расстраивался — книги с радостью принимали меня обратно в мир прытких мыслей и глубоких размышлений: там мне было приятнее.

***

      Моя жизнь часто менялась и разворачивалась на все сто восемьдесят градусов. Последнее, что я помню перед тем, как жизнь окончательно пережевала меня, произошло примерно за год до смерти царевича Яконта — думаю, он тогда чувствовал, что внутри него бушует болезнь и пожирает его внутренние органы; черная рука уже сжимала его желудок и начинала подбираться к сердцу.       В тот день природа не могла определиться, какой ей быть, а я не мог понять, что мне чувствовать: когда шел дождь, я хмурился, бросая камушки, мысленно обвиняя всех собравшихся в дворце Яконта за то, что они отнимают мое драгоценное время обучения и бесед с царевичем; когда светило солнце, я радовался, что, наконец, увидел всех их вместе.       …Их. Будущих царевичей шести домов: меня они не видели, ведь я притаился за одной из перегородок на крыше, но каждого я как будто знал в лицо еще до их приезда: Намджун, Сокджин, Юнги, Тэхён, Чонгук — еще пока принцы, не царевичи.       …И Чимин. На него я смотрел дольше прочих — я не мог поверить, что снова вижу друга своего сердца, с которым я оставил часть своей души в Ливандии. Мне нельзя было показываться, но мне хотелось крикнуть: «Чимин! Я здесь, это я, Хосок! Я жив! Обернись, Чимин! Твой дядя-деспот больше не достает тебя? Ну, конечно, не достает, ведь Яконт его казнил! Обернись, лучезарный, я тут!»       Он не обернулся и последовал вслед за прочими в зал царевича Яконта: мне не удалось тщательно рассмотреть их лица, но макушки долго маячили перед глазами. Туда, в переговорный зал, мне было нельзя: не стоило забывать — я все еще пленник, и жизнь моя зависит от решений царя Сенестии. Не стоило мне забывать, что я — не сын царя, что я теперь не вельможа; славное имя моего отца стерлось от прикосновения меча Кихона и залилось кровью Мироса — природа заплакала дождем, и я загрустил вместе с ней.       Я представлял о том, что случилось бы, будь я действительно сыном Яконта, у которого у самого не было детей: я бы познакомился с будущими царевичами и завел бы с ними дружбу: интересно, какие у них голоса? На каком наречии говорит Намджун, славящийся своим умом и хитростью? Как звучит голос молчаливого Сокджина, когда он смеется? Каков на слух хладнокровный Юнги, когда он злится? О чем любит говорить Тэхён, этот озорной принц с перчинкой в глазах? Сломался ли уже голос у самого младшего, у Чонгука? Голос Чимина я выучил наизусть — услышать его снова все равно что выиграть жизнь уже в третий раз.       Лица всех их были переменившимися, когда они вышли из зала переговоров, сгущенными, как тучи — о чем они так долго говорили, я не знал.       Узнал, когда умер царь Яконт, тот, кого я хотел называть своим отцом.