Венец шести царевичей

У царевича Намджуна тоже высокий intellectus, но он у нас разный — я становлюсь умнее, чтобы выжить жизнь пленником, он становится умнее, чтобы прожить жизнь царевичем: иногда я заслушиваюсь его словами и падаю в бездну его размышлений: он более прочих напоминает мне Яконта, царя, которого в мыслях я называю своим отцом.       Но над ним всегда висит туча, и я не могу разгадать его намерений; иногда молчание его меня пугает, но я научился слушать его тишину — она тоже бывает разной.       Сейчас он молчит, потому что думает о только что прочитанной книге, и мне приятно слушать это молчание между нами — только шарканье сандалий о дорожку среди сада, пение птиц, далекий соленый прибой; мне нравится, как звучит лето, и как звучим мы с ним.       — Принц Чонгук станет царевичем через пару дней, — начинает размышлять он, поднимая подбородок: я слежу за его взглядом — он смотрит на дворец Яконта, в котором я вырос и в котором продолжаю жить — это место я считаю своим домом; теперь это дом и для Намджуна.       …И для остальных пяти царевичей, которые со дня на день должны приехать сюда. Эта мысль меня несколько пугает: я все еще не знаю своего предназначения и я не знаю того, что подготовил для меня Яконт — были ли его предсмертные слова правдивыми? Правда ли во мне так много от матери, которую почитали, как живую богиню? Но я не чувствую в себе дара свыше, и это пугает: что, если я не оправдаю надежд царевичей? Они от меня избавятся?       Могу ли я полагаться на царевичей или для них я буду всего лишь пленником, которого они могут использовать в своих целях? Стоит ли мне с ними осторожничать или я стану частью их истории? Хоть Тэхён и стал моим любовником, я охотно могу поверить в то, что в один день он сможет взять кинжал и перерезать мне горло: его красивое лицо — это вышитая шелковыми нитями ширма, за которой прячутся его мысли, их мне не видно; царевич Юнги с первой встречи более не показывался, но мне кажется, что он действительно готов задушить меня голыми руками, если дать ему волю.       Я нуждаюсь в друге, нуждаюсь в том, чтобы у меня была душа, на которую я могу положиться, которой могу бесконечно верить. Почему Чимин так и не пришел ко мне?       Неосторожно я перехватываю руку Намджуна, гляжу себе под ноги: шарканье сандалий о землю вдруг переносит меня в Ливандию — тогда тоже было лето…       …Лето, когда я подарил свой первый поцелуй Чимину и предложил свое сердце.       Лето, когда Чимин предложил разделить души друг для друга.       То был легкий дневной дождь и заросли душистых азалий и абрикосовых деревьев: я тогда удивился — его губы почти не отличались от спелых душистых персиков. Его озорной взгляд и тихий смешок мне в шею все еще щекочут меня, когда я о нем вспоминаю.       Почему он так и не пришел ко мне?       — И когда Чонгук станет царевичем, тогда… — продолжает царевич размышлять, выгоняя меня из моих сладких воспоминаний, пахнущих цветами, — Сенестия получит своих царевичей. Мы будем править вшестером, как единое целое. Но возможно ли это? — он смотрит на меня, и я выбрасываю свои мысли: сейчас я должен быть со своим господином — он обращается ко мне, и в голосе его я слышу желание услышать совет… совет у меня… у пленника! — о чем же думал царь Яконт? — выдыхает беспомощно.       — Царь Яконт был мудрейшим из живущих. Если он решил так, значит, был уверен, что это получится, — я чуть склоняю голову, вспоминая лицо великого царевича — он умер не старцем, но его знаний хватило бы на несколько жизней, — у него была отличная интуиция, все равно, что в воду глядеть, — пожимаю плечом, — возможно, это прекрасный шанс сплотить Сенестию?       — А я думаю, он нас плохо знал. Чонгук… он ведь дитя, что он даст нам? — наши пальцы переплетаются, и я чувствую к нему благодарность за доверие, я чувствую себя полезным: даже если я пока не могу сказать что-то дельное, я его успокаиваю — одним своим присутствием; но это лишь часть моих чувств — я еще и огорчен: Намджун не услышал моих слов, продолжая слушать лишь себя, — Потянет вниз, пока мы хоть что-то из него вырастим. Царевичу Тэхёну разве интересно что-то, кроме того, что происходит за дверьми спальни? Сокджин неровен, робок, как тростинка, Чимин…       Один звук его имени крадет у меня сердечный удар, я почти запинаюсь.       …Легкий дневной дождь и заросли душистых азалий и абрикосовых деревьев, персиковые губы, блестящие глаза, его смешок…       — Уж не стал ли он так свиреп, как и его дядя?       Царевич Кихон пощадил меня когда-то, но к концу войны почти обезумел: я радуюсь, что почти не встречался с ним, но для Чимина он был значимым человеком. Мне бы хотелось знать, как мой друг пережил утрату, но в этот тяжелый момент я был уже на пути во дворец царевича Яконта. Может быть, и нет уже прежнего Чимина?       Мой отец погиб от руки Кихона, дяди Чимина. Кихон погиб от руки Яконта, моего второго отца. Определенно, нам есть что обсудить с царевичем Ливандии.       — Что до Юнги, то пусть бы я его не знал! — почти шипит он, — делить с ним одно жилище, ту же пищу на столе!       — Чем он тебя разгневал, царевич Намджун? — я отчего-то не воспринимаю его обиду, как что-то серьезное: я будто знаю, что здесь не возникнет проблем.       — Мы слишком разные — это хуже всего — все равно, что соединить Северный и Южный полюса.       — Разные направления, но суть одна? — я его успокаиваю, замедляясь, пытаюсь ворваться в его взгляд, но он смотрит под ноги, — не от того ли твоя неприязнь, что ты не можешь его контролировать? Но это и не нужно. Нужно довериться царевичу Яконту.       — Все люди ошибаются, — я вижу, как на его смуглом лице расцветает мягкая улыбка: ямочки робко появляются на щеках, я чувствую, как вторая его рука находит мои пальцы, — даже царевич Яконт — он не был Богом, всего лишь человеком.       — И каково твое предложение? — провожу пальцем по его ладони и вижу, как он рдеет — со мной он совсем, как скромный юноша, как молочный подросток, и это меня трогает, — тебя послушать, царевич Намджун, так править Сенестией можешь только ты один.       — Что… что если так? — его голос, его тон, его пронзительный взгляд пугают меня: молодой царевич на перепутье… это то, о чем я думаю? Уж неужели Намджун желает пойти против царевича Яконта, против его воли? Нарушить обещание, данное ему? Пойти против остальных царевичей и завладеть всей властью…?       В сердце вонзается игла — это путь провала, я точно знаю это. Я знаю, что Намджун в одиночку не справится, как знаю и то, что это породит лишь темные времена для Сенестии.       Но он спрашивает меня об этом, как о гипотетической возможности — он спрашивает у меня разрешения. Он жаждет услышать одобрения, он жаждет, чтобы я встал на его сторону: но я этого не могу — я принадлежу не только лишь ему одному. У меня есть еще пять господ.       Или… мне стоит воспользоваться intellectus? Если я окажу поддержку царевичу Намджуну, я избавлюсь от пяти пар рук, претендующих задушить меня или перерезать глотку. Если я окажу ему поддержку… смогу ли я стать кем-то большим, чем пленником? У меня нет свободы, но вдруг ее станет чуть больше, если жизнь мою держать будет лишь один человек? Или напротив?       Намджун продолжает смотреть на меня, и мне кажется, одно мое слово заставит его развязать междоусобную войну. Но почему мое мнение так важно? Все дело в моих глазах? Он что-то разглядел в них?       …Или он знает обо мне что-то больше?       И еще я обнаруживаю у себя власть: в этот самый момент, когда солнце почти стоит в зените, и мы начинаем плавиться от жары; даже забавно, что в такой момент наравне с политическими распрями я думаю о том, как искупался бы обнаженным в дворцовых купальнях, выпил бы вина и завалился бы спать.       — Опасна та река, что выходит из берегов по весне, — произношу я, но не понимаю, откуда берутся эти мысли — они не мои, их будто в меня подсадили, подкинули, когда я отвлекся, — смывает то, что цвело и благоухало. Но дай ей время успокоиться, она снова будет дарить жизнь. Лишь нужно переждать.       Намджун понимает мои слова больше, чем я сам — принимает их ближе, и тихо выдыхает, притягивая к себе мое вытянутое тело.       Его объятия жарят меня еще больше, но мне приятно ощущать его силу, скрытую в мускулах под туникой — вскоре они показываются мне и без туники.       Он шепчет мне одно единственное слово — «спасибо».       «Спасибо», что оказался рядом в эту минуту.       «Спасибо», что сказал те слова.       «Спасибо», что уберег Сенестию от того, что я мог устроить.       Я все это понимаю — понимаю, когда он целует мою шею, прижимая своим телом к кровати в его опочивальне; мне приятно чувствовать его тяжесть, мне нравится это ощущение, я люблю то, каким мягким и беззащитным становится Намджун. Грозный и мощный с виду, он жаждет моих ласковых прикосновений, он жаждет моей нежности, он нуждается в моем трепетном тепле.       Он любит это делать медленно и плавно, он нетороплив и заботлив. Я люблю его руки у себя на торсе, я люблю его взгляд, тонущий в моем. Люблю его губы, накрывающие мои, и люблю его сладкие движения, заставляющие мои кости танцевать на простынях.       «Спасибо», что остановил меня.       «Спасибо», что не поддержал мое решение, которое привело бы к моей гибели.       Чуть позже царевич Намджун признается мне в том, что в тот день оставался лишь последний шаг, чтобы развязать новую междоусобную войну — я этот шаг сделать ему не дал.