Венец шести царевичей

Я рад, что это был именно Тэхён.       От него пахнет вином, весельем и поцелуями с девушками — от него пахнет девушками. Это другой запах, немного кислый, но и сладкий, как будто цитрусовый — его пальцы пахнут девушками.       И мой подбородок вскоре тоже — из-за его пальцев: такой близости с девушками у меня никогда не было, но я сразу понимаю что к чему.       Из открытых окон слышно щебечущее ночное море, когда Тэхён ложится на мою постель и прикасается пальцами к моему подбородку: это уже не первая наша встреча, но многое о нем я понял еще тогда, в первый раз. Нет, он не раскрытая книга, но он охотно показывает свои страницы — некоторые из них.       Избалованный, праздный и бесконечно прекрасный.       Когда я на него смотрю, замираю от восхищения: такая красота не бывает у обычных людей, тут приложили руку сами Боги; когда я смотрю на небо, я восторгаюсь не так сильно, как в моменты, когда Тэхён глядит на меня: мне кажется, я не достоин ни единого взгляда такого красивого человека, но он награждает меня, вглядывается в глаза и медленно улыбается. Я замечаю маленькую родинку на самом кончике его носа — и она тоже делает его бесконечно совершенным.       Он только хочет казаться простым и легкомысленным, но я вижу, как закручиваются его мысли, как тревожат его и как он сбегает от них к вину и девушкам.       И теперь ко мне.       Мне нравятся такие прикосновения. Но я робок — я все еще не знаю, что мне дозволено. И я все еще не могу до конца разгадать царевича Асмии: он кажется непредсказуемым, и это в нем интригует.       — Ты смущен. — Констатирует он, и моя кожа под его пальцами плавится; его взгляда я более не выдерживаю и начинаю смотреть перед собой, — но все так же прекрасен.       — Слышать это от вас — большая честь, — перехватываю пальцы, но сам целиком и полностью концентрируясь на ощущениях от прикосновений… и этот запах, он сводит с ума. Будто делает голодным.       — Хосок, — улыбается хмельной улыбкой, — я пришел сюда не для того, чтобы слушать учтивости, — теперь на мою щеку ложится его ладонь, и я хочу прильнуть к ней.       Я грязен? Я похотлив? Почему мне приятно? Почему мне хочется этого?... Почему я задаюсь такими вопросами, если мне это приятно? Должно ли меня волновать то, что мой владыка хочет сделать со мной? Я должен повиноваться? Я обязан.       — А для чего? — мой вопрос глупый: мы оба знаем, чего он жаждет. Меня.       Для меня это все равно странно. Он может заполучить любого и любую во всей Сенестии, но он пришел ко мне. Да, я — легкая добыча, но разве не все для него так же легки? Тэхён — прекраснейший из людей, сам бог красоты. Ему даже просить не нужно. Я кладу на него свой голодный взгляд, и он видит его. Хочу большего.       Мне почти стыдно. Юноши моего возраста уже вкусили вкус чужого тела, они побывали в объятиях экстаза, испробовали плод слияний — когда я был свободен и мог выбирать, я был ребенком; когда мне захотелось выбирать, я стал пленником. Я только целовался, но и это было слишком давно.       Он слегка перекатывается, упирается в меня свои телом. Одна рука все еще на моем лице, вторая — на бедре. Я начинаю волноваться, почти не шевелюсь: это его движение отвечает на мой вопрос. Я знаю, что он не будет спрашивать, хочу ли я этого — у пленников не спрашивают таких вещей, пусть я и правда хочу.       Я ощущаю себя скованным своей неопытностью, но я жажду открыть то, о чем поют в песнях, о чем слагают стихи. Я мечтаю сбросить цепи и аккуратно тянусь к нему, но…       …Но вдруг слышу:       «И час пробьет во сне ночном, предатель явит глас! Не пей вина, иначе он объявит смерти шанс…!»       Я слышу чужой голос так четко и так явно, что на мгновение теряюсь; когда снова начинаю ощущать себя и свое тело, понимаю, что губы Тэхёна уже блуждают по моей шее.       Мне хочется разорваться: вернуться назад только чтобы снова услышать ласковый шепот, которым моя мать в детстве рассказывала сказки, но и остаться здесь — поцелуи царевича будоражат меня, делают горячим, воспаляют.       Я прокручиваю эти слова снова и снова, понимая, что они адресованы не мне — это пророчество для Тэхёна, которое я не могу сейчас проговорить: я не могу прервать этот момент, не могу отвести его мысли от себя, потому что жаден до прикосновений, потому что желаю слишком сильно, потому что вжимаюсь пальцами в его спину, приподнимая бедро.       — Я не… я не… я… — лепечу я, надеясь, что он поймет, что я потерян, что я не знаю, что мне предстоит сделать, что я до того смущен, что не могу проговорить и слово.       — Ты думаешь, я этого не вижу? — усмехается, — хоть я за сегодня и устал, — Тэхён ложится на меня сверху, и я чувствую его прикосновения на моих коленках, — я все сделаю.       — Почему ты так добр ко мне? — я цепляюсь за него, надеясь, что он не исчезнет, надеясь, что это не сон: мне нужно продолжение и мне нужно узнать, почему все происходит так, как происходит.       — Царевич Яконт сказал, что ты — особенный, — он прикасается губами к моей шее, и я покрываюсь мурашками, которые слизывает царь Асмии, — что тебя нужно беречь, как зеницу ока. Что в тебе есть все: прошлое, настоящее, будущее, — он аккуратно раздвигает мои ноги, устраивая свои бедра между ними, — что ты — будущее Сенестии. Смешно ли? — склоняет голову всматриваясь, — ты… сын казненного мужа из позорно павшего Мироса, ставший пленником… ты? — ухмыляется, — если честно, мне все равно на это, — рука ложится на мой пах, и я вздрагиваю, — ты просто очень красив, и я сразу решил, что хочу взять тебя, — улыбается игриво, — ты ведь и так мой… оставалось лишь опередить прочих.       На мгновение мне становится противно: я уже боялся, что такие чувства не возникнут. Но разве есть тут что-то, в чем царевич Тэхён не прав? Я принадлежу шестерым; он — мой владыка. Все, происходящее сейчас, не должно вызывать у меня возмущения: я должен быть покорным, ласковым и обходительным, если не хочу, чтобы мое положение ухудшилось.       Я не хочу терять свои покои, вкусную еду и красивую одежду. Более того, я не хочу терять возможности свободно выходить в сады, читать книги и открыто изъясняться — я почти как не обремененный царевичами человек. Почти свободный от царевичей, когда царевичей нет поблизости. Так и есть ли смысл сопротивляться? Я вижу смысл в том, чтобы воспользоваться intellectus. Может быть, это делает меня плохим человеком? В конце концов, в людях почему-то вшито желание жить; в некоторых из них, включая меня, желание жить хорошо.       Я определенно очень слабый, очень плохой человек — мне почти противно от себя, но я быстро заставляю себя забыть об этом.       — Всегда приятнее вкушать не надкушенное до тебя яблоко? — я говорю почти в забытьи, царевич застывает у губ:       — Еще и умен. Это может быть опасным, — я снова чувствую запах его пальцев, и желание вновь овладевает мной: я хочу, чтобы Тэхён это сделал, — подумаем об этом, когда закончим?       Я слышал много историй о любовных утехах царевича Тэхёна: вся столица болтает о его неудержимом нраве, и мне с легкостью в это верится — в конце концов, кто бы из нас не воспользовался своей красотой, чтобы покорить людей?       Его пальцы способны на чудеса, но вряд ли такие моменты запишут в летописи: такие моменты остаются лишь между двумя людьми, между их взглядами — у нас этот момент застревает еще и меж губ; мои приоткрываются, когда я чувствую, как царевич проникает в меня, я трепещу.       Я умоляю его, чтобы он не прекращал меня целовать, но вскоре сам не могу ответить на его прикосновения, губы немеют, и я полностью сливаюсь с ним. Мне горячо, мне неприятно и мне больно, я не могу шевелиться — я смотрю на его изящное загорелое тело, на плавные изгибы мускул и на вьющиеся черные волосы.       Он знает, что и как нужно делать, он дает мне время. Когда я привыкаю, когда привыкает мое тело, ощущения становятся уже совершенно другими. Прижимаюсь бедрами к ногам, выгибаюсь — этого хочу не я, мое тело; я реагирую на каждое его прикосновение, и ему это нравится — он самодовольно улыбается и прикасается к моему началу; я хочу расплавиться, умоляю его довести меня до крайней точки — он доводит. Делает это как самый настоящий ремесленник, как творец, работающий над фресками: каждое движение выверено, зоркий взгляд следит за тем, чтобы картина вышла красивой. Мне хочется верить, что меня он видит красивым — я хочу сейчас быть красивым для него: в лучах страсти, желания и опаляющего дыхания, думаю, это не так сложно. Мое тело покорно следует за ним, а вот мысли беспощадно отстали: пока что я больше не человек — я чувство, запачкавшее руки царевича Тэхёна.       Мое семя остается на мне и на его взмокшем животе, я прикасаюсь к нему и потом чувствую, как Тэхён догоняет меня — в такой момент его лицо еще прекраснее, и мне хочется целовать его лишь только потому что он красив; царевич не успевает вернуться с небес, когда я притягиваю его к губам и проникаю языком — он слабо стонет, и я проглатываю его звуки, глажу по спине, на которой созвездиями рассыпались родинки.       Возможно, я и правда особенный, — это он скажет мне чуть позже, пройдется пальцами по низу моего живота и снова утянет в поцелуй и теплые объятия.       А вот я ему про услышанное пророчество не говорю. Пока что.