Венец шести царевичей

Море бушует, скребёт песок под ногами, облокачивается о камни; небо набухает грозовыми тучами, и я укутываюсь в теплый плащ: не люблю холода — я человек солнца и тепла, но этот темный царевич точно в своей стихии.       Царевич Юнги начал брать меня на прогулки вдоль моря, но не начал со мной говорить — я лишь молча следую рядом, пытаясь разгадать нестройный ряд его запутанных мыслей: я понимаю, что он как запутавшийся клубок нитки — лицо его перекошено от черных мыслей, в глазах отражается море и, что страшно, гнетущая туманная пустота.       Мне многое интересно, но я не тороплюсь развязывать разговор; царевич Юнги для меня черные заросли леса — я не знаю, хочу ли я вступать в эту глушь.       Но вскоре к прогулкам я привыкаю — мы оба: это молчание совсем другое, оно не похоже на наше легкое молчание с Намджуном — в этом молчании с Юнги мы можем понимать друг друга, даже… разговаривать.       На его бледном лице туман мыслей — мне хочется провести по нему ладонью и разогнать его; но я все еще помню, как в первую встречу он чуть меня не придушил, поэтому становлюсь его покорным спутником, у которого нет прав делать то, что хочется.       К счастью, он первым нарушает игру в молчание и мысли его становятся озвученными. Хочется верить, что хотя бы где-то я выиграл.       Брызги соленого моря попадают мне на лицо, когда мы останавливаемся перед стихией — он ниже меня, но все равно кажется больше, значимее; к этому я тоже привык — когда ты пленник, ты по размерам чуть больше, чем воздух и чуть заметнее, чем пустота.       — Ты знаешь, что царевич Яконт сказал нам тогда про тебя? — мне холодно от его слов, от упоминаний царевича, который начинает стираться из памяти — время так быстро летит… Холодно еще и от его голоса: в первую встречу он пытался задушить меня руками, теперь я испытываю что-то похожее от его слов. Мне кажется, что он не желает, чтобы я существовал. Мне кажется, он все еще жалеет, что не придушил меня тогда.       — Что я особенный? — я хочу ответить ему игриво, чтобы спрятать свою дрожь, но получается плохо; я хочу заглянуть в его глаза, но он не поворачивается ко мне.       — Что ты — судьба Сенестии, — он почти брезгливо фыркает, качает головой, — почему?       — Возможно, он ошибся. Все люди ошибаются — царевич Яконт тоже был человеком.       — Не говори со мной речами Намджуна. Не говори со мной так, как разговаривал бы с ним. Или с Тэхёном. Или Сокджином. Говори со мной так, как разговаривал бы Хосок, сын Вертиламеи.       Меня снова бьет дрожь. От всего.       Я смотрю на него долго, до тех пор, пока его лицо не начинает сливаться с серым цветом неба, в котором грозовой тучей застывают его черные глаза; я понимаю, что давно уже не был Хосоком, сыном Вертиламеи — сознательную жизнь я прожил просто Хосоком. Хосоком-пленником. Хосоком-невольником. Хосоком-сыном-казненного-Дармера.       Кто такой Хосок-сын-Вертиламеи? Я с ним почти не знаком.       — Я не думаю об этом, — признаюсь сухо я, — все, что я делаю последние годы — я выживаю. Я не принадлежу себе, поэтому и не верю в свою судьбу и значимость. Я не чувствую ничего особенного в себе. Если честно, я не знаю, зачем я нужен. Царевич Яконт не говорил мне, что я должен буду сделать.       Признание такое же горькое, как морская вода; от этих слов мне хочется хлебнуть этой воды еще больше, чтобы прожгло мой желудок, чтобы меня затопило изнутри и чтобы тогда эта вода вытеснила эти мысли, которые меня гложат.       Мне нужен друг, мне все еще так сильно нужен друг. Я принадлежу шестерым, но я так одинок — будто один во всем мире. Мысли как опасная зараза, они выпирают у меня из головы, но их некуда пристроить. Я не принадлежу даже себе — я не могу разделить с собой же собственные мысли, потому что я не знаком с этим Хосоком.       Царевич Юнги со мной холоден, мне страшно находиться рядом с ним. Я вижу, как его губы превращаются в тонкую полосу: он разочарован. Мной.       — Продолжай, — холодно отчеканивает, а я лишь раскрываю рот — из него выходят не слова, а растерянность. Что мне продолжать? Я не знаю, что говорить.       Но слова все же выходят из меня — чуть позже я понимаю, что эта сама душа начала разбрасываться ими, потому что слишком долго молчала.       — Возможно, во мне и правда что-то есть, — я сжимаю собственные пальцы, и голова моя кружится, — возможно, во мне и правда есть что-то от моей матери. Вы хорошо знаете о ней? — осторожно смотрю — царевич Юнги быстро кивает, — возможно, я и правда унаследовал ее дар, но я никогда не чувствовал себя причастным к нему. Я и правда думаю, что царевич Яконт мог во мне ошибиться.       Слова, слова, слова… я верю в них или я хочу в них верить? Я надеюсь на то, чтобы он ошибался или я боюсь этого? Он сказал мне тогда, перед смертью, что думал, что ошибся, но это оказалось не так. Может, это была лишь предсмертная агония? Может, он и сам только… хотел думать, что ошибался?       — Надежды Яконта возлагают на меня ответственность, и я боюсь не оправдать ее. Мне известно, что царевич тогда сказал вам что-то обо мне, но что конкретно — тайна. И сказанное им обрекло шесть царевичей на меня… на пленника. На сына советника слабого царевича, который погиб на войне. Но я на самом деле думаю, что я чуть больше, чем никто. Просто притворяюсь, чтобы пожить подольше.       — И зачем тебе тогда эта бессмысленная жизнь? Зачем ты выкраиваешь дни, которые проживаешь в страхе, в тени, трусливом бесславии? Бороться за такое существование — все равно, что бороться за грязную отравленную мутную воду, которая не подарит жизни, а убьет.       Царевич Юнги делает шаг назад, и взгляд его все равно что колючее копье — в нем так много чувств, что я не понимаю, которое из них главенствующее. Наверное, отвращение. Ко мне.       — Он сказал тогда многое, — продолжает он, и на лице его расцветает неприязнь — еще немного, и он снова кинется меня душить — так мне кажется, — в том числе и то, что ты — будущее Сенестии. Что только ты будешь способен помочь нам сохранить Сенестию. Защитить ее. Но как? — он бросает эти слова, словно камень, и мне больно в груди. Я чувствую вину, но не понимаю, отчего, — как ты поможешь это сделать? Все, что я в тебе вижу — это слабость, малодушие. Ты скользкий. Он говорил, что ты вода, но ты скорее тухлая рыба. Как ты можешь сохранить Сенестию? Трахаясь со всеми нами по очереди? Ублажая каждого из нас? Говоря нам то, что мы хотим услышать? Ты как пресмыкающееся, как мягкая слизь, — я хочу упасть на колени и наглотаться моря: эти слова топят меня, рубят топором, сжигают, — Сенестия пойдет ко дну, если ты останешься Хосоком-рабом, — царевич отворачивается от меня, и я тяжело выдыхаю, чувствую, как мои колени тянутся к песку, а потом ударяются в него, — но если ты станешь Хосоком — сыном Вертиламеи, тогда… тогда у нас, возможно, есть шансы.       Царевич напоследок смотрит на меня через плечо, харкая слово.       «А пока меня от тебя тошнит» — бросает он.       Меня тоже.       Я зарываюсь пальцами в песок и не знаю, что мне делать.