Глава девятая
31 августа 2022 г., 00:00
Иногда, когда я сильно захочу, я снова чувствую запах азалий и спелых персиков, а по моим губам будто снова течет абрикосовый сок и поцелуй Чимина. Иногда стоит мне представить, и я снова чувствую его пальцы на своем теле — тогда еще ребячьем теле; тогда еще совсем невинные прикосновения; тогда это были самые свежие и самые сладкие чувства.
Теперь они будто во мне гниют. С каждым днем и с каждым часом, пока я знаю, что Чимин во дворце, но он все еще не подошел ко мне. Возможно, мне стоит залезть рукой в свою грудь, зачерпнуть эти воспоминания так, чтобы содрать их с корнем, поцарапать все внутри себя и опустошить? Выбросить их? Закопать под землей? Возможно, они станут зерном чего-то нового, и из них вырастет дерево, с которого я буду срывать фрукты, которые я буду называть опытом? Буду вкушать и говорить себе «не повторяй»?
У меня саднит в груди, как если бы меня ударили тяжелым молотом, и по костям бы пошла трещина: я одинок, я не знаю, что мне делать, я все еще невольник; слова царевича Юнги все равно, что трупный яд, отрава — она проникает в трещины моих костей и разрушает. Был бы я сильнее, я бы справился.
Но здесь не пахнет азалиями, персиками или абрикосами; в пещерных купальнях, куда я прихожу по вечерам, всегда пахнет сыростью, водой и моими сожалениями. Позади меня — далеко — щебечет вечернее море; вода в пещерных источниках теплая, минеральная, и мое тело жаждет оказаться в водах, а сам я хочу утонуть там же.
Местами, там, где это возможно, лежит старая, но хорошо сохранившаяся плитка с мозаикой: эти купальни открыли еще несколько столетий назад первые царевичи Сенестии, и я благодарю их за то, какое наследие они оставили. Здесь мне становится лучше — я будто вымываю едкие слова, стираю их из мыслей и нахожу среди них сына Вертиламеи: до него еще далеко, он будто прячется от меня, но я… я ищу его.
Набедренная повязка едва прикрывает мой пах, но мне все еще жарко — вечерняя духота вынуждает меня ускорить шаг, но когда я слышу плеск воды за камнем, я вдруг останавливаюсь.
В наших местах для охоты редко пользуются луком — это оружие слабых, немощных трусов, но именно из лука в меня будто выпустили стрелу и застали врасплох. Я знаю, кто там, прежде, чем вижу его. Я знаю, что это он — я не могу ошибиться.
Чимин уже в воде, и сначала я вижу его макушку и обнаженные плечи. Я злюсь на него, я не хочу видеть его, я хочу накричать на него, но больше всего я хочу схватить его и не отпускать.
— Чимин, — голос мой твердый, тверже, чем полагается быть голосу невольника, и я осекаюсь… прошло уже много лет с нашей прошлой встречи. Вдруг он уже совсем другой человек?
…Вдруг он теперь совсем как Кихон? Кихон — тот царевич, что отрубал головы и надевал их на колы, тот царевич, что рассекал горла так, чтобы было побольше крови?
— Царевич… — исправляюсь я, когда он оборачивается.
Те же губы, та же улыбка — он будто не изменился — я бы мог так сказать, если бы не его взгляд: глаза повзрослели, в них теперь таится его история, которую он с собой носит. Мне не следует забывать, что царь Яконт казнил его дядю. Мне не стоит забывать, что царевич Кихон убил Гимилюка и обрек меня на заточение: именно из-за него я теперь пленник. Мне не стоит забывать, что между нами ничего не может быть просто — самым простым был наш поцелуй.
— Ты так долго не навещал меня, — выдыхаю, приближаясь ближе, в груди все закручивается: он обнажен и он прекрасен — я не видел его таким. Его тело изменилось — он стал мужчиной, я это вижу, как видит он, что и я теперь не юноша, — но тебя я ждал больше всего.
— Я лишь пытался смириться с мыслью, что ты теперь мой, — он улыбается и кладет подбородок на согнутый локоток, который покоится на земле, — раньше ты принадлежал моему дяде, теперь мне.
Мне противно? Мне определенно противно знать, что я как вещь, как разменная монета. Почему Яконт обрек меня на такую судьбу…? Почему он захотел, чтобы я считал себя ничтожеством?! Почему нужно, чтобы я был чьим-то?! Почему я не могу быть просто… своим?
— Все равно, что наследство… и царство, и ты, — склоняет голову, — даже не знаю, чему я радуюсь больше.
— С возрастом ты стал более заносчивым, — делаю шаг вперед и жадно смотрю на его тело, изучаю то, что упустил за годы нашей разлуки.
И понимаю, что ничего не осталось от того персикового поцелуя и от того Чимина с абрикосовыми губами.
— А ты с возрастом стал более непокорным, — распрямляет спину, я вижу, как капельки стекают по его груди, — разве могут пленники общаться так со своим царевичем?
— С тобой могу.
— Ты обижен, — констатирует.
— Я ждал тебя, — невольно признаю, — Больше всех ждал.
«Ты был мне нужен, Чимин, ты был мне нужен не так, как я нуждаюсь в солнечном свете, но так, как нуждался в свете Луны в непроглядную ночь».
— Так почему же ты так долго не шел? — я возвышаюсь над ним — он смотрит сверху вниз.
На мне только набедренная повязка — на нем вода.
Вода булькает — Чимин встает напротив меня и поднимает голову.
— Ты стал таким же свирепым, как о тебе говорят? — я говорю тихо, но кажется, что кричу на всю пещеру, — царевич Ливандии и Сенестии, — добавляю, будто насмехаясь.
— Я стал таким, каким и должен быть царевич, — он не улыбается, он говорит серьезно; я слышу в голосе сожаление, я вижу, как с него сорвалась маска, в которой он меня встретил, — а ты совсем не такой, каким должен быть пленник.
Я вздрагиваю — его рука ложится мне на бедро и выше. Это прикосновение — одно-единственное — заставляет меня забыть о воздухе. Трещины в моей грудной клетке срастаются, и я кусаю губу, но яд слов царевича Юнги все еще внутри меня.
Я — вещь, я — разменная монета, я — пленник, я — невольник. Я делаю это потому что сам этого хочу или потому что исполняю желание своих царевичей? Я делаю это для того, чтобы спасти свою прогнившую шкуру или потому что я действительно желаю их? Царевича Юнги от меня тошнит, меня от себя тоже.
Но с Чимином чуть меньше. С Чимином меня вообще не тошнит.
Я знаю, что желаю этого. Возможно, он только желает воспользоваться мной — я желаю воспользоваться им: все честно.
Я приподнимаю бедро так, чтобы рука царевича оказалась рядом с моим пахом: Чимин уже не смотрит в мои глаза, он смотрит пред собой, будто сквозь ткань на мне. Пальцы его утягивают меня в воду, и я оказываюсь в купальне прямо в набедренной повязке — но Чимина на мне больше. Руки обхватывают меня, прижимают к себе, но его губ я еще не ощущаю: мы будто привыкаем к телам друг друга — на мгновение мне кажется, что не было между нами лет разлуки, мне кажется, что мы снова дети.
Но нет. У нас уже другие тела. Другие мысли. Другие желания.
Я обхватываю его, чувствую выпирающие лопатки. Только потом слышу, как пещера хлюпает от нашего тяжелого дыхания. Почему он не целует меня, что его останавливает? Что я пленник? Я не намерен больше ждать.
Когда я ощущаю под собой выпирающую каменную ступень, когда я понимаю, что Чимин сидит на моих бедрах, я кладу одну свою руку ему на грудь и притягиваюсь для поцелуя: он отвечает осторожно, будто размышляя, будто думая, стоит ли ему довериться мне. Но я слышу как часто бьется его сердце, и я чувствую его горячую плоть у своего живота: он хочет этого не меньше чем я.
— Я не шел к тебе потому что не мог смириться с тем, что ты теперь не только мой, — он шепчет, отрываясь от губ, — не мог взглянуть правде в глаза, не мог…
Я забираю его слова и проглатываю их, проникаю языком в его рот и встречаюсь с его языком: такого поцелуя у нас прежде не было. Царевич опирается коленями о каменный выступ, приподнимается, хочет, чтобы я повернулся к нему спиной, а я… сопротивляюсь:
— Я никогда не принадлежал только тебе, — мою слова хлещут — я знаю это; мои слова обнажают Чимина — настоящего Чимина, того Чимина, с которым мы были в кустах азалий.
Мне хочется добавить, что я не пленник, но это не так. Я все еще зависим от царевичей, я все еще… Но это тонет в новом поцелуе — Чимин не может оторваться от меня. Это приятно. Это будоражит.
Царевич не может отказать себе. Интересно, в нем шла ожесточенная борьба с собою же? Он проиграл. Мне.
Мои руки на его ягодицах — мы оба знаем, что произойдет.
Мои пальцы сжимают нежную упругую кожу, чуть раздвигают ягодицы — его дыхание дрожит, он приближается, утыкается мне в шею.
Его плоть упирается мне в живот, моя плоть внутри него: когда я входил, царевич Чимин издал сладкий стон, он ждал этого.
Мне нравится это ощущение — оно для меня новое. Мне нравится, что это Чимин. Мне нравится, как его грудная клетка выгибается, и капельки воды блестят на его коже. Мои губы застывают на его сосках, когда он продолжает двигаться на мне, я опоясываю его и крепко дышу. Его колени завтра будут болеть. Не только колени — уж я-то знаю.
Мои плечи под его небольшими пальцами сжимаются, скукоживаются.
Я тону, но не в воде, а в Чимине и в словах, которые мне сказал царевич Юнги.
В это мгновение нас в пещере трое.
