Венец шести царевичей

Попытки вернуть меня к жизни не венчаются успехом; я быстро нахожу регента и передаю правление в его руки: царевичи ничего не могут со мной поделать — они наделили меня властью и теперь не могут препятствовать моим решениям.       А мне уж ничего не нужно, кроме смерти, но я до сих пор не понимаю, зачем я еще тут.       Чувствую, что есть что-то незавершенное.

***

      Я понимаю это среди ночи, в темноте я нахожу царевича Сокджина и хватаю его за руки, бужу его; из окон слышится холодное брадосское море и завывания зимнего ветра, от которого мороз по коже.       Все это было… так очевидно.       Я и правда худший пророк в истории и величайший слепой.       Как не мог понять я раньше?       — Я готов, — говорю я темноте, — ты долго ждал этого часа… прости, что заставил ждать, Сокджин. Ты наконец сможешь спать спокойно.       Сокджин усаживается на кровати — в непроглядной тьме я вижу только два испуганных огонечка его глаз.       — Если честно, Хосок, я уже привык к этому, — я слышу, как он улыбается, — но если момент настал, пророк, то я тоже готов.       — Настал, — я чуть крепче сжимаю его пальцы, — она тоже долго ждала.

***

      Мы идем вдоль берега моря по обрыву. Зеленая трава, соленый воздух; я оборачиваюсь назад и вижу своих царевичей, которые остались у побережья дожидаться нас с Сокджином — мне нужно кое-что сделать, пока я в этом мире.       — Когда она пришла ко мне, — начинает Сокджин, шагающий впереди меня, — я очень испугался… я — ребенок, а она! Почти что богиня! И когда она рассказала мне все эти вещи… я навсегда изменился. Не знаю, плохо это… или хорошо. Наверное, не стоит об этом думать — это просто случилось. Значит, так нужно было Богам.       Я не помнил смерти моей матери и не помнил ее похорон, потому что она не позволила мне увидеть их; она знала свою судьбу и знала, что это единственный выход…       …Спасти Сенестию от Амерлана.       Столько жертв… ради чего? Чего ради?       Я вижу одинокий надгробный камень на опушке у обрыва — она выбрала отличное место своего последнего приюта… только вот камень без ее имени, а, значит, душа ее не спокойна, а значит…       Все это время она была рядом со мной и это она показывала в воде мне прошлое, настоящее и будущее; она передавала волю Богов. Меня окружала самая могущественная сила — материнская любовь.       Она была со мной всегда, в каждый момент моей жизни. Видела мои мысли и знала мои чувства. Она никогда не покидала меня на самом деле. Моя мама оберегала меня и делала все, чтобы спасти наш дом.       Вот и весь секрет.       Я падаю на колени перед ее могилой и долго смотрю на безымянный камень, будто могу увидеть на нем все ответы.       Для чего ты обрекла меня на такие муки, мам? От большой любви? Ради чего, мам, ты захотела, чтобы я пережил столько боли?       Я хватаюсь за принесенный мной нож и начинаю вырезать на камне буквы ее имени — Сокджин наблюдает за мной молча; наконец, он освобождается от нас, наконец, исполняет свое предназначение: все это время он был хранителем этой тайны, все это время он бережно защищал… нас.       Я высекаю первые буквы и чувствую, как она покидает меня. Раньше, оказывается, в моей голове было столько шума… Столько чужих мыслей, чужого голоса — это потому что она всегда незримо присутствовала рядом со мной. Подсказывала. Показывала.       Я сглатываю: решения тоже принимала она? Хоть что-то во мне было от меня самого? Хоть что-то я сделал сам?       «Конечно, сын»       Я слышу ее угасающий голос — чем больше букв появляется на камне, тем он слабже.       «Я только показывала. Все остальное ты делал сам»       — Мам… — я кусаю губы, пытаюсь не заплакать, но даже не знаю, что хочу сказать ей, — мам…       «Не бойся ничего. Он ждет»       Когда я вывожу последнюю букву на камне, голос ее исчезает; во мне не остается больше ничего — я теперь простой смертный.       Я чувствую себя покинутым, самым одиноким, но и… самым счастливым тоже.       Он меня ждет.

***

      Мы спускаемся с высоких скал к берегу — я хочу окунуть руки в воду и смыть с них землю.       Сокджин отчего-то бледнее обычного, он держится чуть вдали, задумчиво сковывая руки за спиной, размышляя.       — Что с тобой? — наклоняясь к воде, я гляжу на него, — теперь я еще хуже понимаю все вокруг, — едва улыбаюсь, — ты ведь исполнил свое предназначение, что… что не так?       Царевич останавливается чуть вдали от меня, поднимает подбородок.       — Это не все, Хосок, — он щурит глаза, всматривается в меня, — она сказала… она сказала, что это будет конец.       — Конец? — я распрямляюсь, — конец… чего?       — Твоего пути, Хосок… — он отводит глаза на море, — она сказала, что я буду рядом. Она сказала, что… но я не знаю, как и когда…       Предсказания моей матери Вертиламеи всегда были более точны, чем мои, а у Богов как всегда отличное чувство юмора. Я и не подозревал, что…       Я ждал этого момента с нетерпением, с предвкушением. Это даже не боль — это холодная сталь и вкус крови на губах. Это шепот на ухо «за Амерлана!» и выскальзывающий из моей груди окровавленный клинок появившегося за моими плечами и давно выслеживающего нас последователя царя Демантии.       Это подкашивающиеся ноги и вытекающая теплая жизнь из тела: вместо нее холод в конечностях, слабость, головокружение.       Царевич Сокджин подбегает сразу же и сразу же рассекает шею моего убийцы: я вижу ярость и злость на его лице, я вижу кровавую рукоять; он бросает свой меч и кидается ко мне; кричит других царевичей — они оказываются рядом со мной даже слишком быстро.       Армине тоже здесь… Армине… я улыбаюсь, когда вижу ее в последний раз; не слышу ее слов, но она хочет оказать мне помощь, вытащить меня обратно — Чимин ее останавливает, и она со слезами на глазах перехватывает его руку…       Я улыбаюсь снова, потому что вспоминаю, что незадолго до этого я прикасался к животу Армине: это будет мальчик.       Я не вполне понимаю, жив я или мертв: я вытекаю, вытекаю, вытекаю… Уже ничего не слышу.       Меня отпускают в воду — сильные руки царевича Намджуна держат меня, и я чувствую, как я растворяюсь: я ведь вода — во мне прошлое, настоящее, будущее… во мне все это и без дара пророка. В каждом человеке есть это.       Я чувствую, как мои царевичи окружают меня: я вижу крупные слезы на щеках Чонгука и дрожающую губу Тэхёна; я вижу красные глаза и Чимина, и рыдания Армине; я вижу сдержанную истерику Намджуна и безостановочный поток слез Сокджина — теперь он по-настоящему свободен. Как и я…       Мне лишь только хочется сказать напоследок, что шесть — плохое число; что шести царевичам недолго суждено было править Сенестией, чтобы они не горевали слишком сильно. Хочу сказать, что люблю каждого из них. Хочу поблагодарить их. Но я не могу: голос умирает раньше меня.       Я растворяюсь, растворяюсь… чужие руки держат меня, и я иду к свету.       Я перестаю чувствовать шесть пар рук, держащих меня на воде, но чувствую… чувствую другие руки. Они принимают меня бережно и нежно.       Эти руки я выучил наизусть — на одном из пальцев кольцо.       Туман рассеивается, и на меня падают потоки теплого света, мы переплетаем пальцы.        Он говорит мне, что ждал меня.